Тени между нами

Во сне нельзя солгать. Любая ложь превращается в чудовище и начинает преследовать тебя.

      Первый сон после пробуждения пришёл слишком быстро, словно кто-то нажал кнопку «перемотка». Всё, что Уэнсдей успела увидеть после выхода из комы — это лицо отца, который, как оказалось, дежурил у её кровати. Её успели осмотреть, заменить какие-то препараты в капельницах, и, видимо, именно поэтому она снова почувствовала слабость и почти сразу утонула в вязкой тьме сна.       И вот снова — коридор Невермора. Тот самый: с заколоченными окнами, сквозь щели которых пробивался бледный свет луны, и с полом, отражающим потолок так чётко, будто он был покрыт ртутью. Пахло сыростью и чем-то старым, почти гробовым — смесь пыли, прелых книг и свечного воска. Тишина звенела, и от неё хотелось кашлянуть, только чтобы проверить, не оглохла ли она.       Почему её сознание снова тащит её именно сюда — понятия не имеет. Но плевать. Главное — зачем.       И снова — тень.       Но на этот раз Ксавье не идёт за ней, как раньше, а стоит, лениво прислонившись к стене, словно ждал её всю вечность.       — Это уже становится навязчивым, — сухо бросает Уэнсдей, скрестив руки на груди.       — Не я это начал, — отвечает он. Голос звучит глуше, чем прежде, и лишён той лёгкости, которая была в первый раз. Ксавье отталкивается от стены и делает шаг к ней.       — Ты выглядишь… — она прищуривается, подбирая слово, — так, как будто тебя высушили, забыли выбросить и сверху ещё припорошили пылью.       Он всё тот же, что и в прошлую их встречу, но теперь лицо его утопало в тенях, а под глазами залегли фиолетовые круги, будто он три ночи подряд спорил сам с собой и проиграл.       — Рад слышать, что ты всё ещё умеешь делать комплименты, — он усмехается, но усмешка быстро тает. Жаль. — Скажи, что ты помнишь.       — Помню? — она приподнимает бровь.       — Последний раз, когда мы виделись. Письмо, которое я тебе отправил. То, что было внутри.       Ах да, то самое письмо. Она знала его наизусть, слово в слово. Он прислал его вместе с картиной, вскоре после того, как сбежал из штата, — хотя по факту просто уехал в другую академию. Конечно, она ни за что не признается, что перечитала его столько раз, что могла бы процитировать даже орфографические ошибки.       — Я была… немного занята, — холодно отзывается Уэнсдей. — Две недели в коме. Прости, руки как-то не дошли до переписки.       — Всё-таки не умерла? — в голосе его мелькает знакомое веселье.       — К сожалению, — вздыхает она с видом человека, которого снова не приняли на вечеринку к Сатане.       — Видимо, даже сам дьявол не хочет тебя видеть в своих объятиях, — продолжает он, подходя ближе. Он склоняется чуть вперёд, заглядывая ей прямо в глаза. Уэнсдей же спокойно выдерживает взгляд — чёрные, как бездна, против его зелёных, похожих на туманный лес. Лес ей всегда нравился больше, чем люди. Особенно туманный.       Они смотрят друг на друга долго, молча. Будь здесь дядя Фестер, он бы наверняка заявил, что напряжение между ними можно разрезать ножом и подать на ужин. На этот раз напряжение не пугало, скорее наоборот — в нём было что-то странно правильное.       Аромат от него — лёгкий, с нотами мяты, яблока и ванили. Совсем не тот вычурный запах, которым обмазывался Тайлер, напоминая дешёвый каталог парфюмерии с подписью «деревесно-пряный соблазн». Мерзость.       — Пока ты возрождалась в стиле Феникса, я успел покопаться в библиотеке Белладонны, — случайно сообщает Ксавье.       — И как успехи? — она слегка наклоняет голову. Он уже стоит совсем близко, только теперь выпрямился, и его тень падает на неё сверху. Да, она почти забыла, насколько он высокий.       — Ничего особенного… — он неопределённо машет рукой. — Разве что наткнулся на байки про всяких демонов, которые питаются силами экстрасенсов.       Вот это уже интереснее. Даже если в реальности её тело всё ещё приковано к койке, здесь охота продолжается.       — Покажешь?       — Пошли, — он кивает вперёд.       Она разворачивается на каблуках, шаг её звонко отдаётся в пустом коридоре. И тут, почти мимолётно, чувствует лёгкое прикосновение — чужие длинные пальцы скользнули по её спине. Рой мурашек мгновенно разлетелся по телу, будто кто-то включил вены в розетку.       Она, конечно, делает вид, что ничего не заметила. Никаких лишних разговоров. Ни к чему. Но саркастическая мысль мелькнула сама: «Если так пойдёт и дальше — скоро мне придётся завести дневник романтических мучений. Фу».       Они шли молча, коридор тянулся бесконечной кишкой, где каждый шаг звучал слишком громко и отдавался эхом, будто стены намеренно подшучивали над ними. Торп шёл немного впереди — его длинные ноги давали фору метра в два. Уэнсдей приходилось идти быстрее, почти приплясывая, чтобы не отставать, и это ощущалось оскорбительным для её достоинства.       Холод здесь был особенный: не такой, что пробирает до костей, а тот, что поселяет в голове пустоту, лишает мысли связности. Каждое дыхание вырывалось белым паром, и ей казалось, что сама школа наслаждается этим зрелищем — как если бы у старого здания наконец появилась возможность посмеяться над гостями.       По пути она заметила, как их тени — её и Ксавье — расходятся, словно каждая жила своей жизнью. Иногда казалось, что их стало больше, чем двое, будто где-то рядом идут ещё тени-двойники. Уэнсдей, разумеется, сделала вид, что это её совершенно не волнует. Реагировать — значит признать, что её пугает собственный мозг. А этого она себе позволить не могла.       Ксавье щёлкнул два раза пальцами, и дверь открылась сама собой. Лестница вниз встретила их влажным запахом — смесь пыли, плесени и затхлой бумаги, которая слишком долго лежала без дела. По ступеням спускаться приходилось осторожно: некоторые скрипели так жалобно, что казалось, ещё чуть-чуть — и они сорвутся вниз, утащив за собой не только тело, но и остатки терпения.       Внизу их встретила небольшая библиотека, но вид её был жалок: пыльные полки, полузасыпанные серым налётом, книги, рассыпавшиеся на полу, и потолок, от которого свисали куски паутины. Белладоновцы сошли бы с ума от такого вида.       — Когда я был здесь в прошлый раз, — начал Ксавье, его голос звучал охрипло, будто он провёл неделю в компании сигарет и дешёвого виски, — после твоего пробуждения почти все книги валялись на полу. Я пытался их собрать, искал информацию, но… — он пожал плечами. — Проснулся раньше, чем успел закончить.       Уэнсдей коротко посмотрела на него. Голос и вправду был прокуренный, хотя она не помнила, чтобы Торп курил. Расспросить про это стоило, но позже.       Она подошла к аккуратной стопке книг, которая выделялась на фоне хаоса, и присела возле неё, прижавшись спиной к холодной стене. Пол был твёрдый, неприятный, но она вытянула ноги вперёд и открыла первую попавшуюся книгу.       Текст, как и следовало ожидать, был наполовину чепухой. Существа, о которых она раньше не слышала, описывались с такой серьёзностью, будто автору за каждую строчку платили золотом.       Первая книга рассказывала про каких-то «бабаяк» — звучало комично, почти как название детской игрушки. Уэнсдей пролистала, едва сдерживая зевок. Но вторая книга оказалась более… забавной.       «Кровельник — Скаалборн (Skaalborn)»       Вид: скрюченный гуманоид с длинным, капающим кровью языком, живёт под крышами домов.       Почему появляется: когда в доме слишком долго скрывают семейные конфликты или тайны.       Что делает: по ночам капает кровью на спящих, вызывая кошмары и агрессию. Через неделю начинаются необъяснимые травмы.       Как избавиться: сорвать часть крыши в полночь, смешать щепки с солью и рассыпать по периметру, приговаривая «Выйди в дождь». Скаалборн уходит с первым ливнем.       Уэнсдей подняла бровь. «Как мило. Демон-семейный психолог. Звучит полезнее, чем большинство школьных консультантов.» Листнула дальше.       «Лоскутница — Патчмейден (Patchmaiden)»       Вид: высокая женщина в платье из чужих снов, вместо лица — белая ткань с крест-накрест зашитыми нитями.       Почему появляется: когда человек слишком часто жертвует своими мечтами ради других.       Что делает: вырезает фрагменты воспоминаний и забирает их в платье. Человек забывает не только мечты, но и близких.       Как избавиться: разрезать лоскут её платья во сне и сжечь наяву, вспомнив своё самое детское желание.       Уэнсдей тихо фыркнула. Она скорее позволит вырезать ей мозг, чем добровольно отдаст свои мечты. Не её случай.       Следующее существо.       «Пепельник — Эшмут (Ashmouth)»       Вид: чёрный силуэт с ртом, из которого сыпется горячий пепел.       Почему появляется: если кто-то долго копит злобу и молчит.       Что делает: усиливает обиды до ненависти, пока человек не разрушит всё вокруг. Потом «глотает» его остатки личности.       Как избавиться: собрать пепел с его следов и утопить в роднике до рассвета.       — В стиле людей, — пробормотала Уэнсдей. — Копишь обиды, потом сыплешься пеплом. Поэзия.       И только сейчас заметила: Ксавье сидит рядом, почти зеркаля её позу. Локти на коленях, подбородок на руке, скучающий взгляд скользит по её лицу. Словно он ждал реакции, как учитель, проверяющий, поняла ли ученица материал.       Она перелистнула следующую страницу.       «Костехват — Марробинд (Marrobind)»       Вид: скелет с костяными щупальцами, растущими из рёбер, как руки утопленника.       Почему появляется: в местах, где хоронили людей без имени.       Что делает: цепляет души прохожих, вызывая холод и чувство «надо остаться». Потом человек заболевает и умирает, становясь частью его клетки.       Как избавиться: выкопать одну кость из его клетки, обмотать травой и сжечь на перекрёстке трёх дорог.       Об этом она уже слышала. Когда-то, гуляя по кладбищу, застала, как охранник рассказывал страшилки детям. Про Марробинда, конечно. Тогда она только усмехнулась. Теперь задумалась: выходит, старик не врал.       Следующая запись показалась ещё любопытнее.       «Сонопьющий — Никстир (Nyxthir)»       Вид: прозрачная тень с глазами-лунными серпами.       Почему появляется: когда в одном месте слишком часто происходят осознанные сны экстрасенсов.       Что делает: питается снами, высасывая силы в реальности. Если замечает сильную связь между людьми, усиливает её, пока оба не умрут, став его сосудом.       Как избавиться: заманить в «зеркальный сон». Двое должны спать в одном сновидении, но в зеркальных пространствах. В центре сна оставить якорь (например, серебряный колокольчик). Если ударить его с обеих сторон одновременно — Nyxthir раскалывается на осколки.       Это уже было слишком в тему. Слишком. Уэнсдей нахмурилась.       — Признаюсь честно, — сказала она, закрыв книгу. — Ты был прав. Это полная херня.       Ксавье улыбнулся, слегка склонив голову.       Молчание затянулось. Уэнсдей поймала себя на мысли, что когда проснётся, непременно расспросит маму.        Ксавье улыбается и кивает.       — Чисто теоретически, — вдруг говорит Торп, откинувшись к стене и лениво поводя взглядом по потрескавшемуся потолку, — такое могло произойти. Но… — он делает паузу, словно специально, чтобы раздражать. — В описаниях сказано, что связь должна быть крепкой. А у нас её нет. Мы не виделись больше полугода. И не общались столько же.       Она замечает, что в его словах есть логика, и это её раздражает ещё сильнее, чем сама теория.       — Я скажу даже лучше, — пожимает плечами Аддамс. — Мы в принципе никогда толком и не общались.       Ксавье фыркает и, по-хозяйски, закидывает ногу на ногу. В его позе слишком много самодовольства для человека, который только что признал, что между ними нет связи.       — Знаешь ли, я пытался подружиться, — в его голосе пробивается лёгкая колкость. — Но ты была слишком занята языком Тайлера.       Слова зависают в воздухе, как комок пыли, от которого невозможно отмахнуться. Было ли это просто ехидное замечание или в голосе проскользнула ревность? Уэнсдей резко поворачивает голову и вцепляется взглядом в лицо Ксавье. Тот, будто специально, смотрит прямо перед собой. Безразличие в глазах, но уголки губ скривлены так, что всякое безразличие кажется маской.       Воспоминание врезается в память неожиданно: её визит к нему в тюрьму. И собственная глупость, когда она, вместо того чтобы промолчать или соврать, ляпнула правду про идиотский поцелуй с Тайлером. Тогда впервые она ощутила разочарование в себе. Неудобное, чужое чувство. Маленькое, но навязчивое. И впервые пожалела, что не соврала.       Отвечать на его укор она не собиралась. Тратить слова на оправдания — ещё хуже, чем униженно бежать за его длинными ногами в коридоре.       — Нужно найти больше информации, — сухо бросает Уэнсдей и снова утыкается в книгу.       Корешок хрустит, пыль взлетает в воздух и оседает на рукавах. Она старательно игнорирует его присутствие. Всё это и правда становится навязчивым: атмосфера смерти (приятная для неё, но избыточная), вечный холод (даже она начинает задумываться о шарфе), тени, которые ведут себя так, будто они на каникулах без присмотра. И главное — Ксавье. Её единственный союзник в этом тягостном месте. Ужасно раздражающий союзник, что делает его ещё более необходимым.       Взгляд цепляется за новые строки. На следующей странице — описание ещё двух существ. Первое заставляет её приподнять бровь и слегка усмехнуться.       «Ловец Пустоты — Травос (Thravos).»       Вид: фигура в чёрном плаще, внутри которого — бесконечная тьма со звёздами. Руки — длинные, с когтями, каждый коготь будто изогнутый осколок ночного неба.       Почему появляется: возникает, когда в мире слишком много магической активности, не уравновешенной жертвоприношениями. Балансировщик между энергией жизни и смерти.       Что делает: способен полностью «высосать» магическую силу из целого города за одну ночь. Питается не только магией, но и самой «нитью судьбы» людей. После его визита судьбы ломаются: кто-то внезапно получает богатство, кто-то лишается всего. Если Thravos замечает Nyxthir, он не вмешивается, но может использовать его как проводник к новым жертвам.       Как избавиться: почти невозможно. Уходит только тогда, когда считает, что баланс восстановлен. Единственный способ ускорить — собрать три мощных артефакта разной природы (земля, огонь, кровь) и сломать их в его присутствии. Это насытит его энергией, и он уйдёт.       Опасность: Thravos опаснее Nyxthir тем, что разрушает целые регионы, а не отдельные связи.       Уэнсдей закатывает глаза. Ну прекрасно. Если Никстир грозит им двоим, то этот Травос грозит всему континенту. Выбор между «умереть вместе в мучениях» и «развалить экосистему мира» выглядит крайне вдохновляюще.       Она переворачивает страницу. И описание следующего существа заставляет её вздернуть брови.       «Стеклопевец — Верралит (Verralyth).»       (Добрый демон, главный враг Nyxthir).       Вид: высокое существо с кожей, похожей на хрусталь, внутри которой мерцают переливы, словно солнечный свет на воде. Вместо глаз — две узкие вертикальные трещины, из которых доносится мелодия.       Почему появляется: приходит только по зову, когда сновидцы на грани смерти от воздействия Nyxthir. Считается, что Verralyth родился из осколков первого зеркала, что отразило Луну. Его сила — «разрыв» связей, которыми питаются злые сны.       Что делает: входит в сны жертв и разрушает связи, созданные Nyxthir, освобождая силы. Сам Nyxthir после этого теряет сосуд и отступает.       Как вызвать: в полнолуние выложить круг из 13 прозрачных камней (лучше кварц или горный хрусталь), в центр поставить миску с водой, трижды капнуть туда собственную кровь и пропеть «Песню Осколков». Появление сопровождается звуком, будто стекло трескается во всех комнатах сразу.       Цена: Verralyth забирает одно воспоминание призывателя. Всегда то, которое он ценил больше всего.       Уэнсдей приподнимает подбородок, хмыкает и постукивает пальцем по краю страницы.       — Добрый демон, — произносит она вслух, будто пробует слова на вкус. — Уже звучит как оксюморон. Дальше можно будет найти «вежливого серийного убийцу» или «честного политика».       Тем не менее, именно Верралит вызывает у неё настоящий интерес. В отличие от прочих сказочных монстров, в нём было что-то… полезное. Он не просто разрывает нити Никстира, но делает это намеренно, как враг. Значит, теоретически — союзник.       И, что особенно подкупало, — в книге прямым текстом было написано: добрый демон.       Ирония судьбы: единственная «добрая» тварь, с которой они могли бы иметь дело, в обмен на помощь требует самое ценное воспоминание. Звучит довольно по-семейному. Точно вариант для Аддамсов.       — Нужно вызвать этого доброго демона, — решительно заявляет Уэнсдей, резко поднимаясь на ноги. Деревянный пол под её ботинками жалобно скрипит, будто сам против такого решения. Ксавье нехотя повторяет её движение, явно не желая отставать.       — О чём ты вообще говоришь?! Кого вызвать? — в его голосе сквозит не только непонимание, но и растерянность, приправленная каплей ужаса.       Уэнсдей закатывает глаза так демонстративно, что кажется, будто они вот-вот останутся в затылке. Затем она резко разворачивается на каблуках и уходит к выходу, оставляя за собой холодное эхо шагов.       — Ты не можешь вот так просто пойти и вызвать какого-то там демона, не разобравшись в этом вопросе серьёзнее! — выкрикивает Ксавье, хватаясь за последнюю соломинку здравого смысла.       — Могу, — отрезает она. Тормозит резко, будто об стену ударилась, и в несколько быстрых шагов оказывается прямо перед ним. Её взгляд впивается в него так, что даже гвозди в стенах начинают чувствовать себя неуютно. — Я могу всё. И точно не собираюсь советоваться с тобой, Торп. — её губы искривляются в ядовитой усмешке. — Я не собираюсь задерживаться в этом чертовом мире надолго. Тем более с тобой.       Она злится. И это самое странное — злость её будто неконтролируема. Рядом с этим парнем привычная броня из холодного равнодушия куда-то испаряется, словно кто-то в её душе открыл невидимый кран и заставил выплёскивать наружу всё, что она годами так тщательно контролирует.       — Тем более со мной? — взрывается Ксавье. Его голос отражается от каменных стен, заставляя пыль падать с потолка. — Ты совсем потеряла голову, Аддамс?! — он тычет в неё пальцем, словно обвиняет в краже последнего печенья. — Просто не могу поверить, что ты такое несёшь! Это не ты застряла со мной, это я застрял с тобой в этом блядском месте!       Брови Уэнсдей едва заметно взлетают вверх — не от его слов, а от того, что он впервые позволил себе такую грязную лексику. Она на секунду застывает, наблюдая, как он, кипя от ярости, отходит от неё, жестикулирует, продолжая орать.       — Ты! — он почти срывается. — Ты испортила мне жизнь! Я выбрался буквально из ада, но ты вернулась — и пытаешься меня добить. Даже в грёбаном сне! — он делает шаг вперёд и резко склоняется к её лицу. Его дыхание горячее, его голос — почти шёпот, но от этого только неприятнее. — Я надеюсь, что когда мы выберемся отсюда, я больше никогда в жизни не услышу ни слова о тебе, Аддамс.       Ещё никому не дозволялось повышать на неё голос. Никто не смел разговаравать с ней в таком тоне. Но он говорит. И она молчит. Молчит, сжигая его своим ледяным взглядом. Его грудная клетка вздымается от ярости, пальцы дрожат, готовые сорваться. Уэнсдей довела его до предела — и если раньше это принесло бы ей тёмное удовлетворение, то теперь в груди не было ни тени прежней радости.       — Ясно, — холодно отвечает она, хотя в горле предательски собирается дрожь. — Оставайся здесь, раз так хочешь. А я пойду делать то, что изначально задумала.       Она почти убегает. Нет, не от него — от того, что он в ней вызывает. Эти странные, пугающе новые чувства, которые куда опаснее любого демона.       — Проснись, — резко бросает он.       — Что? — она останавливается на краю лестницы, и в этот момент ощущает, как его пальцы сжимают её запястье.       — Проснись, пока она не… — слова обрываются.       Двери впереди содрогаются, словно их толкает что-то изнутри, и в следующую секунду из проёма вырывается густая тьма. Она, словно живая, хлещет по коридору, захватывая воздух, стены, пространство. Уэнсдей чувствует, как неведомая сила пронзает её тело — сначала обжигает, потом мгновенно леденит.       Их обоих подхватывает этой волной и с силой швыряет в разные стороны. Каменные стены встречают их безжалостно. Удар о твёрдую поверхность отзывается резкой болью в висках. Уэнсдей падает, головой задевает камень, и мир мгновенно погружается в темноту.

🜔 🜔 🜔

      Его переполняло чувство ненависти. Настоящей, липкой, удушающей ненависти. Как она вообще может так поступать?! Мир вокруг, казалось, замер, но в голове шум стоял, как на ярмарке в аду. Он машинально отходит от неё на несколько шагов, будто воздух рядом с Уэнсдей ядовит. И ведь, может, он и правда ядовит — с её-то способностью портить людям жизнь одним взглядом.       Когда отец отправил его в эту чёртову академию, он изначально чувствовал себя как приговорённый. Ненавидел каждый день и каждую минуту, жрал себя изнутри за то, что не нашёл в себе смелости противостоять. Да, он жалел, что не смог встать и сказать «нет». Жалел, что не сбежал. И больше всего — скучал по ней. По этой мрачной, ехидной, невыносимой Уэнсдей.       Чтобы хоть как-то притупить это чувство, он ушёл в спорт. Дрался, бегал, загонял себя до седьмого пота. Общался с людьми — хотя чаще просто слушал их пустую болтовню и мечтал о тишине. Начал рисовать вдвое больше, засиживаясь ночами над холстами, будто в красках можно было утопить тоску. Но, как оказалось, тоска умеет плавать.       И вот когда, наконец, смирился и отпустил эту болезненную привязанность, когда убедил себя, что ему лучше без неё… она снова появилась. Как назло. Как кошмар, который возвращается каждую ночь, только в реальности.       Он помнил, как сердце сжалось и заколотилось, когда впервые снова увидел её. Как пытался держаться подальше, следил украдкой, будто боялся, что она заметит. Но вскоре в его снах начали выпадать куски — мелкие, вроде забытых разговоров, шагов, запахов. И он понял: слишком много странностей, слишком много совпадений. Нужно поговорить.       Она не изменилась. Совсем. Всё та же пугающе красивая, до дрожи. Всё те же чёрные глаза, в которых можно утонуть и захлебнуться. Всё тот же язык, острый, как лезвие, и вечный хмурый взгляд, словно мир виноват в том, что существует. И всё то же ощущение — стоило подойти ближе, как будто ток по венам шёл.       Когда она очнулась после комы, он даже не сомневался, куда направится. В библиотеку Белладоны, конечно. Где ещё искать ответы, как не среди плесени, пыли и древних книг?       Штаб тайного общества выглядел так, словно по нему прошёлся ураган, землетрясение и стадо гиппогрифов одновременно. Книги валялись повсюду, плитка на полу треснула, а стены будто решили заделаться в садовники — мох вился по ним зелёными узорами. И вот в этом бардаке он провёл часы. Вычищал, восстанавливал, насколько мог, и рылся в книгах.       И, чудо, кое-что он нашёл. Пару записей, намёков, историй. Демоны. Проклятья. Существа с именами, которые звучали так, будто их придумал сценарист дешёвого хоррора. Никсир и Верралит. Чушь, может быть, но его что-то зацепило.       И вот он решает показать это Уэнсдей. Большая ошибка. Потому что вместо того, чтобы сказать: «Интересно, давай разберёмся», эта ненормальная решила… вызвать одного из них. Конечно, кого ещё? Верралита!       И теперь они ругаются. Вернее, он пытается объяснить, что она ведёт себя как безумная, а она кидает в него фразы, острые, как бритва.       Он переводит взгляд на неё снова. После её слов в груди будто что-то рвануло. Она не хочет находиться рядом с ним? Отлично. Прекрасно. Ну что ж, раз так, он устроит ей её любимые эмоциональные американские горки.       — Ты! — его голос срывается. — Ты испортила мне жизнь! Я выкарабкался из ада, зубами выгрыз себе выход, но ты… ты вернулась и решила добить меня! Даже в грёбаном сне! — он в один шаг оказывается возле неё, наклоняется к бледному лицу, и шепчет со всей своей злостью, что горит у него в сердце — Я надеюсь, что когда мы выберемся отсюда, я больше никогда в жизни не услышу ни слова о тебе, Аддамс.       Она смотрит на него. Чёрные, бездонные глаза, в которых танцует что-то опасное. Он сглатывает — чёрт, вот только не это. Но тут же берёт себя в руки и отступает назад.       — Ясно, — холодно бросает она. Голос звучит ровно, но в нём проскальзывает что-то новое. Тонкая трещина, которую он раньше не слышал. — Оставайся здесь, если хочешь. А я пошла делать то, что задумала.       И разворачивается, почти убегая. Невыносимая. Бесконечно невротичная, мрачная и упрямая.       Он прикрывает глаза, сжимая виски. Боль будто молотом бьёт изнутри. А ведь десять минут назад чувствовал себя нормально.       Ксавье глубоко вдыхает, собираясь всё-таки пойти за ней. Но резко останавливается. Его зрачки расширяются.       На стене тянется огромная тень. Растёт, расползается, как чернила в воде. И — глаза. Два узких полумесяца, сияющих, как лезвия.       Времени нет.       — Проснись! — кричит он, голос срывается.       — Что? — она уже почти у лестницы, когда он срывается с места и хватает её за запястье.       — Проснись, пока она не…       Он не успевает договорить.       Из дверей вырывается тьма, густая, как дым, холодная, как смерть. Она заполняет коридор. Между ними с Уэнсдей проносится разряд, словно сама молния решила влезть в их спор. Его тело горит, потом леденеет. Их обоих швыряет к стенам, словно тряпичных кукол.       Последнее, что он видит: Уэнсдей ударяется головой об камень, глаза её закатываются. Мир заливает свет. Тень исчезает.       А в ушах всё ещё стучит его собственное: «Проснись».

🜔 🜔 🜔

      Сейчас была очередь дежурить Энид. За окном давно наступила ночь, город утонул в молочной темноте, которую лишь изредка пронзали фары машин и редкие фонари.       Энид встала с дивана, который работники больницы «любезно» согласились им выделить. Девушка подошла к столику, где всегда лежал их запас — вода, батончики, ноутбук, пара журналов, которые никто не открывал.       Налив себе стакан воды и прихватив протеиновый батончик (какая романтика, ужин волчицы XXI века), Энид уставилась в окно.       Честно говоря, её всё это пугало до чертиков. Вещь, этот маленький вездесущий хвостатый герой, заявил, что Уэнсдей в опасности — и, конечно же, она, Бьянка и Аякс сорвались в лечебницу. Когда прибыли, около Аддамс уже суетились врачи, пытаясь привести её в сознание. Но, как ни старайся, мрачную королеву цинизма из небытия за уши не вытащишь.       Реанимация, ещё больница, ещё врачи, ещё надежда. Но в итоге: стабильное состояние, кома. Отличный сценарий для драмы — только никто не аплодировал.       Две недели. Две вечности. Всё превратилось в тупой, бесконечно повторяющийся цикл. Утро — смена дежурного, кофе из автомата, осмотр Уэнсдей, тишина. Обед — процедуры, шёпот врачей, ощущение, что мир забыл о них. Вечер — снова смена, снова осмотр, ужин из еды, которая имела вкус картонного воздуха. Ночь — новые процедуры и надежда, что что-то изменится. Но ничего не менялось. День сурка? Да какой там день сурка — тот хотя бы с юмором.       Две недели назад Синклер сказала бы, что худший день её жизни — это когда чокнутая Торнихилл оживила Крэкстоуна. Или, на крайний случай, её расставание с Аяксом (ужасы личной жизни — они же всегда громче). Но теперь ответ был очевиден: эти проклятые две недели в больнице, рядом с лучшей подругой, которая балансировала между жизнью и смертью, а ты мог только сидеть и ждать.       Самое мерзкое — вина. Она жрала изнутри. В последнее время они с Уэнсдей только и делали, что ругались: то из-за новой охоты, то из-за Бруно, то из-за всякой чепухи. Поэтому, когда та впервые за две недели пришла в себя — ненадолго, но всё же — Энид жалела, что именно тогда она попросила мистера Аддамса заменить её, потому что чувствовала себя плохо. Великолепный тайминг, как всегда.       Она снова взяла батончик, плюхнулась на диван и выудила ноутбук. Устроилась полулёжа, раскрыла его и начала листать ленту в Instagram (да, с ноутбука, и да, неудобно — но у кого-то есть варианты получше?). Всё одно и то же: слухи про Уэнсдей, слухи про её «тайные силы», петиции с требованием посадить Тайлера в тёмный подвал и забыть про ключ. Ах да, и загадочный квест «найди Галпина». Никто его не видел, и никому не известно, куда он делся после нападения на Аддамс.       Чтобы не сойти с ума, Энид закрыла Instagram и переключилась на YouTube. Первое видео — какой-то блогер разбирает «Звёздные войны», отсыплет отсылками, кидает мемы. Отлично. Ничего так не отвлекает, как чужая одержимость вселенной, где у людей хотя бы есть световые мечи, а не капельницы.       А потом — толчок в плечо. Она что, уснула?! Чёрт! Вскочила с дивана, едва не уронив ноутбук, и попыталась сфокусироваться.       — Тише, тише, — Аякс сидел рядом и держал её за плечи.       Синклер нахмурилась и сразу перевела взгляд на койку. Уэнсдей спала. Спокойно, как будто всё это происходило не с ней.       — Что-то с ней? — первое, что вырвалось у Энид.       — Нет, всё нормально, — улыбнулся Аякс и чуть отодвинулся.       Она вскинула бровь.       — Тогда зачем ты тут?       Тон её был, мягко говоря, не радушным.       — Ну… — он замялся, но взял себя в руки. — Зашёл проверить, как вы тут. Ты спишь, я решил разбудить. И предложить заменить тебя.       — Что? — она резко нахмурилась. — Зачем?       — В смысле зачем? — он прищурился. — Ты мало спишь, Энид.       Он произнёс это так мягко, что у неё неприятно кольнуло в груди. Почему он всё ещё такой хороший? Почему он не злой, не грубый, а именно такой, каким она в него когда-то влюбилась? И почему теперь это вызывает только вину?       — Мне не нужна помощь, — резко отрезала она.       Аякс посмотрел странным взглядом.       — Ты изменилась. Я тебя не узнаю, Энид.       — Не называй меня так! — почти выкрикнула она и отвернулась к окну.       Он встал, шагнул к ней. Энид почувствовала тепло рядом с плечом, но прикосновения не последовало. Потом он отступил. Она сжала губы и машинально коснулась места, где секунду назад было его тепло.       — Что тебе нужно, Аякс? — почти шёпотом.       Он молчал. Это молчание било по нервам сильнее слов.       — Ничего, Эн… — наконец сказал он, замявшись на её имени. — Я просто хочу помочь. Я понимаю, тебе тяжело. Твоя подруга в коме. Всем нам тяжело. Но ты ближе всех к ней. И я вижу, как ты мучаешься. Поэтому, зная тебя, я хочу помочь.       «Зная тебя…» — эти слова будто застряли в голове. Какой же он чуткий и внимательный. Когда-то именно эти качества в нём она любила. А теперь это же вызывало слёзы, потому что он всё ещё тот же, а она… давно уже хуже. С тех пор, как изменила ему.       — Уйди, — сипло сказала Энид.       Аякс нахмурился, сложил руки на груди, пальцы нервно постукивали по предпльчью. Его взгляд стал тяжёлым — тоска, обида. И всё это из-за неё.       — Хорошо. Если что — зови, я рядом, — выдавил он фальшивую улыбку и сделал шаг к двери.       Но в этот момент сбоку раздался резкий вздох. Уэнсдей села на кровати, вцепившись руками в грудь, жадно хватая воздух.       — Что?! — Энид подскочила к ней, схватила за плечи. — Что случилось?!       Уэнсдей наконец сфокусировала взгляд. Голос её был хриплым, словно чужим:       — Ксавье… Позвоните Ксавье…