Тени между нами

Иногда твоя боль громче моего крика, и я не знаю, где заканчиваюсь я и начинаешься ты

      Уэнсдей сидела на краю кровати, словно вырезанная из холодного камня статуэтка. Прямая спина, неподвижное лицо, и только правая ладонь с красноватым отпечатком выдавалa жизнь — она слегка подрагивала, как будто в ней ещё оставалось сопротивление.        Палата вокруг была погружена в полумрак: тяжелые шторы не пропускали лунный свет, а слабое мерцание настольной лампы отбрасывало тени, похожие на расплывающихся призраков по углам. Воздух казался вязким, словно ожидал её слов.       — Проверим границы получше, — произнесла она с той же интонацией, с какой другие объявляли смертный приговор. Ни тени сомнения, ни намёка на игру.       В своей комнате, Ксавье сжал виски пальцами и нервно усмехнулся. У него под ногами лежали испачканные краской тряпки, кисти сохли в стакане, а стены мастерской пахли терпким акрилом. И всё же даже привычный уют не помогал.       — Конечно, почему бы и нет, — пробормотал он, но так, будто обращался не к ней, а к собственным сомнениям. — Мы же всегда могли поговорить, как обычные люди. Но нет, зачем? Давайте-ка лучше сошьём наши мысли в один узел с помощью магического шрама. Очень логично. Очень рационально.       — Перестань ныть. — Её голос пронзил его голову холодным эхом, не оставляя сомнений, что это прозвучало внутри него.       Ксавье резко замер, приподнял бровь и откинулся на стул, который угрожающе скрипнул.       — Подожди… — медленно проговорил он. — Это я подумал или сказал вслух?       — Ты подумал. — Уэнсдей чуть приподняла бровь, угол её губ дёрнулся, но не в улыбке. — А я услышала.       Он уронил голову в руки и издал сухой смешок.       — Великолепно. Теперь ты даже в моих мыслях. Как же я счастлив. Мечта любого парня — личный цензор в голове.       Она не ответила, лишь медленно разжала пальцы, будто сбрасывая лишнее напряжение, и закрыла глаза.       — Сейчас я попробую передать тебе эмоцию.       — Только не убийственную ярость, ладно? — хмыкнул он, хотя внутри всерьёз напрягся.       Она проигнорировала сарказм, как обычно. Сосредоточилась. Внутри неё поднялась волна ледяного спокойствия — того самого, которое она носила в себе всегда. Пустота, холоднее зимнего ветра, безразличие, словно она смотрит на мир сквозь стекло и не видит в нём ничего, кроме пепла. Это было её состояние «по умолчанию». Она направила его в связку.       Ксавье резко вдохнул и закашлялся. Его плечи обмякли, сердце замедлилось, будто кто-то выключил в нём весь шум, все тревожные мысли.       — Чёрт… — прошептал он. — Это… как будто мозг очистили щёткой. Никакого хаоса. Только тишина.       — Мой обычный режим, — спокойно отозвалась она.       — Теперь понятно, — пробормотал он, поднимая голову. — Почему ты всегда смотришь так, будто готова похоронить половину города.       — Льстишь. — Её взгляд потемнел, но на секунду сверкнул чем-то похожим на искру. — На самом деле весь.       Он усмехнулся.       — Ладно. Моя очередь.       Ксавье закрыл глаза. Внутри него поднималось воспоминание: яркий свет мастерской, запах масляных красок, тепло деревянной ручки кисти в ладони. Та тихая радость, которая приходила лишь тогда, когда он творил, когда линии ложились на холст так, как он задумывал. Это было маленькое убежище от всего остального. Он осторожно вытянул это чувство наружу, протянул его к ней через связку.       Уэнсдей нахмурилась. Сердце сбилось с ритма. Она почувствовала запах акрила так отчётливо, будто баночки с краской стояли прямо у её постели. Даже кончики пальцев заныли, словно испачканы цветом. Её внутренний холод дрогнул, словно в трещину в мраморе пробился луч солнца. Она распахнула глаза резким движением.       — Перестань.       — Что? — Ксавье расплылся в довольной ухмылке.       — Это… слишком светло. Слишком живое. — Её голос дрогнул почти незаметно, но он уловил это.       Она ненавидела признавать слабости, но это чувство — будто кто-то вторгся в её мир и рассыпал там золотую пыль — было невыносимым. Холодное равновесие рушилось.       Связь передала ей его улыбку — мягкое движение, почти тёплое прикосновение, как если бы он слегка коснулся её плеча.       — Похоже, мы умеем делиться не только мыслями, но и… собой, — заметил он.       — Ошибочно. — Её голос был резким, как нож. Но глубоко внутри он чувствовал: она колеблется. — Это не мы. Это связь.       — Но, Уэнсдей… — он сделал паузу, нарочито медленную, как будто смаковал каждое слово. — Эта связь не спрашивает, нравится нам или нет.       В комнате Уэнсдей повисла тишина. Она едва заметно выдохнула, и этот звук отозвался в его голове. Ксавье покачал головой, словно не веря, что это действительно происходит: он слышал её дыхание. Слышал то, что обычно оставалось скрытым от всех.

🜔 🜔 🜔

      В этой академии было… странно. Слишком странно. Всё время, что он находился здесь, Ксавье не мог избавиться от навязчивого ощущения тревоги. Оно не отпускало его ни днём, ни ночью, словно чья-то тень неотступно преследовала за спиной. Это чувство жгло изнутри, сводило с ума, мешало дышать. Каждый чёртов день он пытался убежать от него — в тренировки, в учёбу, в искусство. Бежал, как только мог, пока лёгкие не горели, а ноги не отказывались двигаться. Но тревога не исчезала. Она словно пряталась за углом, чтобы снова вцепиться в него когтями, едва он расслабится. И прекратилось это только тогда, когда он встретил её.       Её. Маленькую, вредную девочку со смолёнными волосами и характером, острым, как лёд на кинжале.       Он соврал бы, если сказал, что не ждал этой встречи. Он ждал её каждый день, проклиная себя за это. Ждал, чтобы снова увидеть её взгляд, почувствовать резкий запах, услышать голос, в котором даже тишина звучала как приговор. Ждал того мгновения, когда присутствие Уэнсдей вновь сожмёт его сердце в кулак. А теперь… когда он буквально ощущал её эмоции и делился своими, он хотел, чтобы всё это прекратилось.       Ему, сука, больно.       Больно знать, что она где-то далеко, борется за свою жизнь, едва держась на плаву, и всё это только потому, что между ними возникла эта чёртова связь. Необъяснимая. Жестокая. Непрошеная.       Их связь.       Они связаны.       Не метафорически, не романтически. По-настоящему. Не просто душой — всем: разумом, чувствами, движениями, мыслями, эмоциями, телом. Связаны так крепко, что это тянуло вниз, словно цепи на дне холодного озера. Разорвать их нельзя. Только они сами могли бы это сделать. Но для этого сперва нужно выжить.       И тут он ловил себя на том, что не помнит собственной жизни. Разве она у него была? Как он вообще жил до этого? Учёба, вечные попытки наладить отношения с отцом, разговоры с людьми, которые мало что значили. И Кэсси.       Кэсси. Девушка, которая могла бы стать для него всем. Красивая, с длинными чёрными волосами, мягкой фарфоровой кожей и ямочками на щеках, которые появлялись, когда она смеялась. Ниже его ростом, но выше по части того, что называется нормальностью. Ему нравилось в ней именно это: простота. И какое-то время он почти верил, что может с ней построить что-то настоящее.       Почти.       А потом он узнал о связи. Случайно, нелепо. И всё. Бедная Кэсси больше никогда не могла привлечь его внимание, потому что Уэнсдей Аддамс вернулась в его жизнь. Аддамс, чёрт возьми!       Он тяжело вздохнул, зарывая пальцы в волосы, будто пытался выдрать из головы саму мысль о ней. И плевать, что эта чокнутая родственная душа, в лице Аддамс, скорее всего, чувствует каждую его эмоцию прямо сейчас. Пусть.       Всё, чего он хотел, — это просто заснуть. Заснуть и не проснуться. Не ради сладких снов с ней. Не ради того, чтобы снова увидеть её глаза в каких-то кошмарах. Нет. Ради конца. Ради смерти. Чтобы больше не чувствовать этой пытки. Он не вывезет. Не сможет.       Ксавье всегда считал, что держит жизнь под контролем. Подтянутая форма, пусть и больше от нервов, чем от тренировок. Более-менее мирные отношения с отцом. Неплохая учёба. И красивая девушка, которая вдруг обратила на него внимание. Всё складывалось. Но это всё превратилось в пепел, стоило ей вернуться.       Уэнсдей Аддамс.       Та, что умела причинять боль искусно, словно занималась этим всю жизнь. Та, что засадила его в тюрьму не метафорическую, а самую настоящую, растоптала чувства, выбрав какого-то идиота вместо него, и потом без малейшего сожаления игнорировала, унижала и обрывала каждую его попытку достучаться.       Единственное хорошее, что она сделала, — закрыла его собой от стрелы. Всё. На этом её великодушие закончилось. Благотворительность Аддамс: акция однодневка.       И теперь он сидел в своей комнате, окружённый пустотой и хаосом внутри, и, блять, совершенно не понимал, что делать.       Что делать им.

***

      Это было странно. Даже слишком. Она чувствовала его чувства — так отчётливо, будто это были её собственные. Боль, разочарование, злость и… тепло. Тепло, которое больше раздражало, чем согревало. Ксавье перестал выходить с ней на связь, снова замкнулся в себе, и это было в его стиле. Убегать внутрь себя, как в убежище, а потом жаловаться, что там темно и душно.       Но именно сейчас она не хотела, чтобы он это делал. Потому что теперь его чувства проживал не только он. Её мозг, её тело — всё пропитывалось его переживаниями. Она ощущала их так ясно, что иногда ловила себя на том, что не может отделить свои мысли от его. И вот это уже раздражало до дрожи.       Стыд. Она ненавидела само это слово, но, возможно, именно оно подходило к тому, что она испытывала. Ей было стыдно. Чувствовать его боль и знать, что именно она стала причиной большей части этого ада.       Он настрадался из-за неё. И даже для самой себя Уэнсдей не смогла бы пожалать подобного.       Тогда, на том курсе… её, казалось бы, идеальный ум, холодный и расчётливый, оказался затуманен Тайлером. Его улыбками, его «любовью», его ложными прикосновениями. Она позволила себя водить за нос, как куклу на верёвочках, и даже не заметила, что в этот момент рядом был Ксавье. Тот самый, который — чёрт бы его побрал — оказался прав во всём.       Теперь, сидя на больничной койке, среди запаха антисептика и бледных простыней, она понимала это яснее, чем когда-либо. Ошиблась. Как дура.       Тайлер манипулировал ею. Он дёргал за ниточки, пока она не перестала быть собой. И только сейчас, спустя всё это, она видела, как легко повелась. И всё это время Ксавье был там. Стоял рядом, говорил, пытался достучаться… и она закрывала на это глаза.       А теперь — связь. Эта невыносимая, выматывающая, сжирающая изнутри связь.       Может ли быть, что она существовала уже тогда? Что между ними что-то было ещё в прошлом, ещё до того, как они сами это поняли? Она не знала. И, если честно, знать не хотела.       Сейчас её интересовало только одно: как избавиться от этого. Потому что впервые в жизни она чувствовала, что может не выдержать чужих эмоций. Его эмоций.       Они были слишком сильными.       Эти чувства поглощали её целиком. Уэнсдей не привыкла к таким вторжениям: её мир всегда был чётко очерчен, холоден и упорядочен. Но сейчас его боль и злость расползались по ней, как яд, сжирали изнутри, залезали в самые потайные места, вытаскивали наружу то, что она тщательно прятала.       И это было невыносимо.       Ей не нравилось делиться. Никогда. Уэнсдей Аддамс умела держать всё в себе, запирать чувства под ключ и улыбаться лишь тогда, когда хотела кого-то напугать. Но с ним… она вынуждена делиться. Никуда не деться от этого. Чертовая связь не спрашивала её мнения.       Они разные. Слишком разные. Он — солнце, она — луна. Он — радость, она — печаль. Он — раздражение, она — спокойствие. Даже физически они противоположны: он высокий, она ниже; он мальчик, она девочка.       И всё же… Уэнсдей Аддамс связана с Ксавье Торпом. И они ничего не могут с этим поделать. По крайней мере, пока.       — Ты не спишь? — вдруг раздался голос.       Уэнсдей повернула голову. В палату вошла Энид — яркая, как всегда, в своём нелепо-радужном худи, с пластиковым стаканчиком кофе в руках. Но улыбка была натянутой.

***

      — Связь? — нахмурилась Синклер, и её уши едва заметно дрогнули. — Я ничего не понимаю. Откуда она вообще взялась? И почему именно с Ксавом?       Уэнсдей едва заметно поморщилась от этого нелепого прозвища.       — Не называй его так, — фыркнула она, и в голосе прозвучала ледяная нотка.       Энид вскинула бровь, но спорить не стала, лишь сделала большой глоток кофе, словно запивала свой вопрос.       — Откуда она возникла, не совсем ясно, — продолжила Уэнсдей сухо, словно речь шла о математической задаче. — Мы ещё не разобрались. Но во всём виноват Никстир.       — Это тот демон? — уточнила Энид, на секунду понизив голос, как будто боялась, что существо услышит её через стены.       — Да. — Короткий, отрезанный ответ.       — И как вы собираетесь в этом разобраться? — раздалось от двери.       Уэнсдей перевела взгляд и увидела Бьянку. Та выглядела не лучше Энид: кожа чуть высохла, скулы заострились, в глазах поселилась усталость и пустота. Словно все силы ушли на то, чтобы просто стоять на ногах. Возможно, дело было в её матери. А может, в чём-то другом. Но одно Уэнсдей заметила отчётливо — после того, как она вышла из комы, все вокруг выглядели так, будто их выжали досуха.       Гложет ли её это? Совсем немного.       — Пока не знаю, но точно… — она оборвала фразу на полуслове.       Что-то словно врезалось в грудь. Резко, болезненно. Она судорожно вдохнула — и не смогла втянуть воздух. Кислорода не хватало, лёгкие будто сжались в кулак.       — В чём дело?! — подскочила Синклер, выронив стакан.       Бьянка в тот же миг оказалась рядом, её пальцы легли на плечо Уэнсдей, но та едва чувствовала прикосновение.       Она не могла произнести ни слова. Только хватала ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег. В голове шумело так громко, будто десятки голосов перекрикивали друг друга. Все вокруг постепенно теряло очертания. Лампа над кроватью расплылась мутным кругом, стены будто дрогнули и поплыли.       Глаза жгло. Слёзы выступили против воли, и это ещё больше бесило — она ненавидела слабость. Но удержаться за реальность не получалось.       Всё темнело.       Такого с ней ещё не было. Никогда.       Ещё секунда — и она упадёт в эту чёрную пустоту. Но перед тем, как сознание оборвалось, Уэнсдей успела ощутить: резкое тепло расплылось в груди, не её собственное, чужое. И в этом тепле — еле слышный, разрывающий душу шёпот:       «Мне так больно…»

🜔 🜔 🜔

трек: In the House – In a Heartbeat

      Уэнсдей резко вскакивает на кровати, хватая воздух ртом так, будто его вдруг стало меньше. Лёд пробегает по позвоночнику. Она судорожно оглядывается — стены, потолок, привычная комната Невермора. Всё на месте. Но внутри — паника. Голова тяжёлая, мысли рвутся в разные стороны, будто кто-то специально размазал их кистью по холсту. Белого шума нет. Тишина. Ненормальная. Ошибочная.       Она замирает, прижимая ладонь к груди. Сердце колотится слишком быстро, и это не её страх. Он чужой. Резкий, липкий, обжигающий. Она знает этот оттенок.       Ксавье.       — Где ты?.. — хрипло вырывается шёпот. Он дрожит, как струна.       Неспокойно. Чертовски неспокойно. В последний раз было так, когда она видела видение с Энид, обвиняющей её в смерти. Тогда это ощущалось как вторжение. Сейчас — как крик, застрявший в черепе.       — Ксавье! — голос уже громче, резче, почти приказ. Но в ответ — пустота.       Она зовёт снова. И снова. Но слышит только собственное дыхание. А в груди разливается чужая тревога, плотная, тяжелая, как свинец. Её пальцы начинают дрожать, но она сжимает их в кулаки, до боли.       Она рвётся с кровати и бросается к балкону. Ночной воздух холодный, сырой, будто насквозь пропитан дождём. Но никого нет. Только лужи и чернота. Внутри всё обрывается. Эмоции гаснут так резко, что сердце отзывается пустотой. Никакой связи.       Это плохо. Чертовски плохо.       Она не колеблется. Выбегает в коридор, босые ноги скользят по холодному полу. И тут её накрывает густая темнота — не обычная ночная, а вязкая, словно вылитая из чернил. Она останавливается. Тень. Высокая, прозрачная, колышется в конце коридора. Никстир.       Холод пробегает по коже. Но вместе с ним приходит запах. Её мозг цепляется за знакомое — резкий, едкий. Краска.       Мастерская.       Она бросается вперёд, не думая. Темнота обволакивает, тени скользят по углам, что-то будто следит за ней. Но ей плевать. Всё, что имеет значение — найти его.       Дождь хлещет по лицу, когда она врывается на улицу. Футболка прилипает к коже, брюки тянут вниз. Она промокает до нитки в первые же секунды. Но не замедляется. Сердце гудит в ушах, дыхание рваное, руки дрожат. Она мчится в сторону мастерской, не замечая криков в лесу и подозрительных шорохов. Демон. Конечно. Но сейчас ей плевать. Пусть хоть весь лес восстанет — она не остановится.       Деревянная дверь поддаётся под её рывком, и треск петлей разрывает тишину. Она влетает внутрь, включает свет, и мир обрушивается.       Ксавье.       Он сидит, привалившись к стене, будто из него выкачали жизнь. Рубашка тёмная, мокрая от крови. Ладонь прижата к груди, пальцы дрожат, цепляются за ткань.       — Чёрт… — вырывается у неё.       Оцепенение трескается. Она падает на колени рядом, отдёргивает его руку. Глаза расширяются. Четыре глубоких рваных раны. Словно когти. Кровь продолжает литься, и от запаха у неё мутит. Но она не позволяет себе моргнуть.       Срывая пуговицы, она открывает грудь, и рывком поднимается. В мастерской пахнет краской, деревом и металлом, но всё это тонет в медном запахе крови. Она мечется по комнате, пока взгляд не натыкается на обрывок ткани. Белый, неровный. Срывает его и прижимает к ранам, накладывает его ладонь сверху. Его пальцы тёплые, тяжёлые, но неподвижные.       — Ксавье! — она бьёт его по щеке. Лёгкий хлопок, ещё один. — Проснись, слышишь?       Он не отвечает.       Паника возвращается, и теперь она её собственная. Чистая. Обжигающая.       Она судорожно ищет выход, но выхода нет. Мозг подсовывает безумное решение, и она хватается за него. Находит ещё ткань, приносит воды. Руки трясутся, но она работает — монотонно, упрямо. Сдирает с него рубашку, вытирает кровь, пытается перевязать. Рана слишком глубокая, ткань пропитывается мгновенно. Но она давит сильнее, наматывает плотнее.       Он стал тяжелее. Слишком. Его тело словно камень, а она — тонкая, хрупкая. Каждое движение даётся с трудом, мышцы горят. Но она не сдаётся.       — Не смей, — сквозь зубы шепчет она, затягивая повязку. — Не смей, Торп.       Когда он снова сползает к стене, она обессиленно выдыхает и откидывается на пол. Её руки в крови, мокрые, липкие. Она откидывает со лба пряди, размазывая красные следы. Всё это абсурд. Полный. Она ненавидит каждую секунду, каждое касание, каждый вдох. Но оставить его здесь? Невозможно.       Абсурд. Полный абсурд. Она должна быть там — с Энид, искать сбежавшего Тайлера, разбираться с демоном. Но вместо этого сидит здесь, с парнем, который всегда раздражал её до дрожи. С парнем, с которым её связывает нечто, что она не в силах объяснить.       Она ненавидит это. Ненавидит — и всё же не отпускает его.       Проверив дыхание, она, шатаясь, выходит на улицу. Дождь всё так же льёт, густой и серый. Сумерки ложатся на Невермор, превращая его в мрачную декорацию.       Она поднимает голову. Капли бьют по лицу, холодные, словно ледяные иглы.       Мысли, от которых она всегда бежала, снова находят её. Никстир. Энид. Ксавье. Она сама. И эта бесконечная игра, в которую её втянули, оставив без права выхода.       Чёртова задница.

🜔 🜔 🜔

      Промокшая до последней нитки, с мокрыми тяжёлыми волосами, прилипшими к лицу и вискам, Уэнсдей возвращается внутрь. Холодная ткань одежды неприятно липнет к коже, оставляя ощущение, будто каждая капля дождя превратилась в ледяной укол. Она едва успевает захлопнуть за собой дверь, как взгляд натыкается на картину, от которой кровь будто останавливается в жилах.       Полуголый Ксавье, полулёжа на полу, держит рукой свою рану, насквозь пропитанную кровью. Красное пятно расползается по повязке, как клякса туши на старой бумаге. Его ресницы тяжело опущены, взгляд прищурен, но он всё равно ухитряется смотреть прямо на неё — и ухмыляться. Улыбка едва заметная, но чертовски самоуверенная, как будто никакой смертельной опасности полчаса назад не существовало.       Сердце Уэнсдей неожиданно сбивается с ритма. Что за чертовщина? Она буквально чувствует, как удар пропускает один такт, а потом стучит быстрее. Словно внутри неё кто-то смеётся над её собственной реакцией.       — Знаешь, Аддамс, — его голос низкий, хрипловатый, но в нём слышится насмешка, — никогда бы не подумал, что однажды окажусь в твоих руках полуголым.       Он даже приподнимает бровь, глаза блестят от слабого света, а на губах играет явная усмешка.       Уэнсдей мгновенно решает: он точно больной. Другого объяснения нет. Человек буквально полчаса назад был на грани смерти, а уже сейчас отпускает пошлые шутки, словно это обычная прогулка.       — Всё-таки зря я тебя спасла, — сухо произносит она, закатывая глаза и заходя внутрь. Становится прямо рядом, складывает руки на груди — как щит, чтобы он не прочитал по ней больше, чем нужно.       — Воу, так это ещё не всё? — продолжает Ксавье, словно нарочно подкидывая искры в огонь.       Она фыркает. Ситуация абсурдна до предела: он лежит у её ног, смотрит снизу вверх, наполовину обнажённый, с дерзким, откровенно вызывающим взглядом. Этот взгляд раздражает. И почему-то притягивает.       Она чувствует его эмоции. Боль, разливающуюся внутри него, но перемешанную с азартом… и чем-то ещё, что обжигает её изнутри. Возбуждением? Уэнсдей едва не прикусывает губу от злости на саму себя.       — Думаю, в таком состоянии ты вряд ли на что-то способен, Торп, — холодно бросает она.       — Чтож, — он ухмыляется шире, — может, это даже к лучшему. Ты ведь любишь доминировать?       Он ещё и подмигивает.       — Идиот, — Уэнсдей разворачивается, отходя от него, чтобы не показать, как задели её слова.       — Спасибо за комплимент, — невозмутимо отвечает он, будто играя на её нервах специально.       Она стоит к нему спиной, и только это спасает её от разоблачения. Он не видит, как уголки её губ на мгновение приподнимаются. Чёрт, ненавидит, когда тело предаёт её. Она бы не хотела, чтобы он заметил.       — Так ты улыбаешься? — его голос звучит мягче, почти довольный. — Я польщён, Уэнсдей.       Она замирает. Это как нож в спину. Улыбка соскальзывает мгновенно, и она резко разворачивается.       — Что?       — Связь, — просто отвечает он.       Чёртова связь.       — Ясно, — выдыхает она.       Но на самом деле ничего не ясно. Что им делать дальше? И есть ли вообще способ избавиться от этого?       Ксавье с трудом поднимается на ноги, опираясь о стену. Каждое его движение напряжённое, но в нём есть сила, которую он, кажется, намеренно демонстрирует. Уэнсдей наблюдает. Высокий, широкоплечий, кожа бледная от потери крови, но мышцы двигаются под ней живыми линиями. Пояс с повязкой уже пропитан кровью, но он не сдаётся. Его глаза усталые, тяжёлые, и…       Она вдруг замечает. Брюки слегка сползают, и под ними виднеется начало татуировки. Линии чёрные, завитки старинного узора, что-то древнее, словно фрагмент герба или печати. Начало уходит под ткань, разглядеть невозможно. Но уже по одному виду понятно: рисунок не простой.       Мысли прерывает его голос:       — Пялиться неприлично, — говорит Ксавье с лёгкой насмешкой.       Уэнсдей будто облили ледяной водой. Она только что пялилась на полуголого Торпа. Она точно сходит с ума. Сразу делает невозмутимое лицо, словно её вообще не волнует происходящее.       Он усмехается и отворачивается, проходя к большому холсту. Когда он идёт мимо, она успевает заметить ещё одну татуировку на его спине — изломанные линии, напоминающие то ли древние руны, то ли шрамы.       Переводя взгляд на холст, она застывает. На полотне — длинный коридор, и в его глубине та самая тень. Высокая, прозрачная, с глазами, похожими на лунные серпы, и когтистой чёрной рукой, протянутой к свету. Внутри Уэнсдей складывается пазл, слишком жуткий, чтобы игнорировать.       — Когда я оказался здесь снова, — Ксавье говорит тихо, почти глухо, — я уже стоял у холста и заканчивал рисунок. Я вообще не соображал. Рука будто двигалась сама, рисовала вместо меня. Я смотрел на это как зритель.       Его пальцы скользят по свежей ране, и в ту же секунду Уэнсдей ощущает острую боль в своей груди. Она едва не вздрагивает.       — А потом… — он сжимает зубы, взгляд опускается вниз, — когда рисунок начал оживлять демона, я пытался сбежать. Но ноги не слушались. Всё тело будто парализовало. А дальше… — он морщится, сжимая повязку на груди. — Дальше только эта рана. Я больше ничего не помню.       — Я чувствовала твою боль, — тихо признаётся она, не сводя глаз с его рук.       Он поджимает губы.       — Я рассказывала девочкам о нашем демоне, — её голос чуть дрожит, хоть она и старается держать тон ровным. — И вдруг… я начала задыхаться. В груди будто огонь, и… я даже не знаю, как описать это. Никогда раньше такого не было.       — Давящая, сжимающая боль, — подсказывает он.       — Да, — кивает она. Значит, это действительно было его.       Ксавье тяжело выдыхает, зарывая пальцы в волосы. Потом осторожно опускается на стул перед холстом, придерживаясь за грудь.       — Мне было больно, и страшно, — признаётся он. — Никогда ещё не чувствовал такого животного ужаса.       Уэнсдей молча слушает. Она знает, что он говорит правду. Она разделила этот страх вместе с ним. Её грудь осталась цела, но внутри она ощущала всё, как если бы сама оказалась в его теле.       — Я понимаю, — шепчет она. — Теперь понимаю.       Он слабо улыбается, и эта улыбка больше похожа на маску измученного человека.       — Я бы хотел прилечь, — устало говорит Торп. — Твоя кровать ещё свободна?       Она ничего не отвечает. Просто подходит ближе, берёт его под руку и помогает подняться. Словно это само собой разумеется. И вместе они уходят обратно в академию.

🜔 🜔 🜔

      На удивление в коридоре царила тишина. Казалось, само здание выдохнуло — ни скрипа половиц, ни далёких шагов, ни обычного шелеста ветра в щелях оконных рам. Видимо, демон добился своего и скрылся, оставив после себя липкое ощущение пустоты. Тишина тянулась за ними, пока они, почти не разговаривая, добрались до комнаты и наконец позволили себе упасть в постели. Сон накрыл сразу, тяжёлый, вязкий, как будто вырубил обоих одним ударом.       Когда Ксавье открыл глаза, Уэнсдей всё ещё спала.       Он какое-то время просто смотрел на неё, удивляясь контрасту: девушка, привыкшая держать мир на расстоянии, лежала сейчас так спокойно, будто сама ночь решила дать ей передышку. Решив не терять времени, он осторожно поднялся, сходил в душ, решив не трогать перевязку, стараясь не намочить её любыми способами.       Взгляд снова упал на спящую Уэнсдей. И это было странно. Видеть, как Аддамс лежит в кровати, в которой явно умер единорог. Большая розовая кровать, словно кусок сахарной ваты, завалена десятками мягких игрушек. Она буквально тонет в них, и среди всей этой пастельной мишуры её чёрная фигура выглядела маленьким угольно-тёмным пятном — словно мазок туши на акварельном пейзаже.       Что-то тёплое кольнуло его — приятное удивление. Она ведь переступила через себя, уступив свою кровать ему, а сама легла на постель Энид. Если сама Синклер узнает, ни за что не поверит.       — Не смей ей говорить, — холодно бросила Уэнсдей, даже не открывая глаз.       Ксавье вздрогнул от неожиданности, потом усмехнулся и отошёл к окну.       — Договорились, — коротко сказал он, но внутри ощутил лёгкую искру веселья.       За окном дождь наконец начал стихать. Монотонные капли, целую ночь барабанившие по стеклу, уже не так раздражали слух. Хотя сама мысль, что здесь вообще когда-то бывает солнце, вызывала сомнение. И словно отвечая на его сарказм, вдалеке полыхнула молния, белым светом прорезав комнату.       Он снова усмехнулся. Значит, не бывает.       — Как твоя рана? — спросила вдруг Уэнсдей.       Ксавье вскинул брови, не поверив своим ушам.       Ему послышалось? Или она действительно сейчас спросила о его состоянии?       — Тебе не послышалось, — её голос прозвучал в его голове, ледяной и точный.       Чёрт. Эта связь. Иногда она пугала его до дрожи.       — Сносно, — пожал плечами он, наблюдая, как девушка медленно поднимается с кровати и направляется к гардеробной. Её движения были всё такими же выверенными, точными, будто она даже сон видела по расписанию.       — Я смотрю, ты не стал трогать повязку, — произнесла она, перебирая вещи.       — Да, — коротко отозвался он.       — Супер. Я в душ.       Он кивнул, хотя она всё равно этого не видела.       Когда за дверью послышался шум воды, Ксавье позволил себе выдохнуть. Наконец-то можно было остаться одному. Хотя… «одному» уже не звучало правдой. Он покачал головой, понимая, что из-за этой странной связи она могла в любой момент буквально читать его мысли.       Ну и пусть.       Он был уверен: ей так же неприятно, как и ему. Такая же усталость от постоянного присутствия другого внутри головы. С другой стороны — никто бы не радовался такому… мм-м…       «Кошмарному недоразумению», — раздался в сознании холодный голос.       Да, именно. Он даже точнее сказал бы — союзу.       «Хоть в чём-то мы схожи», — сухо добавила Уэнсдей.       Ещё пару месяцев назад он бы ужаснулся от самой мысли иметь хоть что-то общее с ней. Но сейчас… это казалось почти естественным. Может, даже правильным.       Бросив идею загадочно смотреть в окно, Ксавье рухнул на кровать. Она оказалась неожиданно мягкой, будто сама тянула в свои объятия. Он всегда думал, что Уэнсдей по духу ближе к гвоздям, камням и холодным цепям, чем к таким подушкам. Но эта кровать была как облако, не отпускающее, а наоборот — удерживающее. Почти райская западня.       А ещё она пахла ею. Запах был странный: чистый, острый, невинный — и одновременно тяжёлый, густой, словно притягивающий. Всё как в ней самой. Внешность — хрупкая, почти беззащитная. Характер — острее ножа, холоднее стали. Глядя на неё, можно было подумать, что эта девушка не сможет и муху обидеть, но на деле знаешь: человек — далеко не предел её возможностей.       В этом и заключалась Уэнсдей Аддамс. Она просто не могла быть другой. Да и не должна.       Он закрыл глаза, но тело снова напомнило о себе. То ли из-за раны, что вновь начала кровить, то ли от слабости. Голова кружилась, дыхание становилось тяжелее, как будто воздух сгущался и лип к лёгким.       «Выпей воды. Маленькими глотками. Медленно. Станет легче», — её голос снова пронзил сознание.       Ксавье тяжело поднялся, прижимая ладонь к груди, где сквозь ткань проступало пятно крови. Ноги едва держали, но он нашёл глазами графин на столике, дошёл и налил себе в стакан. Вода оказалась прохладной, и каждый глоток будто оживлял изнутри.       Становится легче. Но лишь на мгновения. Горло перестаёт гореть от жажды, но тело бросает в липкий пот, ноги едва держат. За дверью умолкает шум воды — и Ксавье цепляется за тишину, пытаясь различить движения и чувства Уэнсдей, словно это единственный якорь.       На коже проступают прохладные капли — её ощущение, её тело, её душ. Холодная вода, которой она не успела остыть. Мягкое полотенце. Запах чистого хлопка. И следом — тонкая вуаль её духов. Всё это проходит через него так же, как через неё.       Уэнсдей выходит, в руках — маленькая коробочка и кусок ткани.       — Садись полулёжа, — спокойно приказывает она.       Он подчиняется, хотя ноги подкашиваются. Мир чуть плывёт. Силы тают быстрее, чем он успевает их собирать.       Она садится рядом, открывает коробочку. Чёрные ногти блестят, когда она надевает перчатки и обрабатывает их антисептиком.       — Сейчас я сниму повязку и зашью края, — её голос звучит уверенно, но он улавливает дрожь в самой глубине.       Он кивает, следя, как она осторожно помогает ему приподняться. Тонкие пальцы, слишком бережные для человека, который привык резать и ломать без сомнений.       Повязка уходит вместе с кусочками запёкшейся крови. Рана встречает воздух жгучим огнём. Ксавье сжимает зубы, чтобы не закричать.       — Я надеюсь, ты не боишься игл, — усмехается Уэнсдей, роясь в коробке.       Он резко выдыхает.       — Серьёзно?       Она поднимает на него взгляд, прищурившись.       — А татуировки?       — Это другое.       — М-да. Закрой глаза. И выпей это. — Она протягивает маленькую бутылочку.       Алкоголь. Другого обезболивающего здесь нет. Он делает глоток, чувствуя, как горло обжигает, и возвращает ей бутылку.       Закрыв глаза, готовится. В груди прокатывается волна лёгкого волнения — не его. Он приоткрывает глаза и видит её руки: они дрожат. Совсем чуть-чуть, но достаточно.       Улыбка сама рождается на губах.       — Прекрати лыбиться.       Он не слушает. Рука сама ложится ей на колено.       — Ты что творишь?!       — Успокойся. И зашей уже эту чёртову рану.       Она застывает. Несколько секунд — неподвижность. Только его пальцы, медленно поглаживающие её ногу. Чтобы успокоить её. Чтобы успокоить себя. Или обоих сразу.       Наконец тяжёлый выдох, и в груди становится теплее. Она приступает к работе.       Игла входит в плоть. Боль рвёт его изнутри. Он закусывает губу до крови. Мир сужается до белого огня и её лица.       Он вцепляется пальцами в её ногу, но она не отдёргивает её. Не морщится. Просто работает.       Он в шоке от самого факта: он — потный, бледный, на грани потери сознания, с разорванной грудью. Она — сидит напротив, зашивает его, а он держит её за ногу, как за спасательный круг. Разве такое возможно?       — Сама в шоке, Торп, — тихо произносит она, и он понимает — она услышала.       Он усмехается сквозь боль:       — Всё-таки есть плюсы у этой связи.       — Например? — она даже не поднимает глаз, сосредоточенная на шве.              — Мне не нужно говорить. Ты и так меня услышишь.       Она кривится, бросив быстрый взгляд:       — Только попробуй подумать о какой-нибудь девке — и я вырву тебе остатки кишок.       Он закрывает глаза. И намеренно думает о её глазах. О её запахе. Вдыхает глубже, позволив аромату заполнить лёгкие.       — Торп! Прекрати!       Он улыбается измученно.       — Кажется, забыл предупредить.       Она фыркает.       Минуты тянутся вязко, но наконец игла проходит последний стежок. Она перевязывает рану, аккуратно фиксируя повязку.       Кровь остановилась. Но боль осталась. Тело пустое, выжатое. Он лежит, как труп, с одной лишь мыслью: выжить.       Уэнсдей убирает аптечку, даёт ему таблетку и возвращается. Садится прямо у его ног, на край кровати. Чёрные волосы падают на плечи. Её глаза не отрываются от него.       Она следит. Она сторожит. Она не отходит.       И впервые за всё время Ксавье чувствует странное — будто кто-то держит его за руку, даже если сам он еле дышит.       Она выглядит ужасно. Бледная кожа почти сливается с тусклым светом, пробивающимся сквозь старые окна. Руки дрожат, словно она пытается удержать весь мир на своих плечах, а грудная клетка нервно вздымается — каждый вдох будто болезненный сигнал, что внутри неё что-то не так. Он сидит рядом, напряжённо сжимая кулаки, стараясь не дышать слишком громко, чтобы не потревожить её. Ему страшно думать о том, что если она ощутит эту адскую боль полностью, они могут просто сломаться здесь вдвоём, как два ломких стебля под ветром.       В то же время мысли уносят его далеко от этого мрачного помещения, куда бы они ни попали. Дом. Настоящий дом. Реальность. Где он вообще находится? Какое место он занимает в этом мире? И почему, черт возьми, они так долго здесь? А главное — почему она до сих пор не проснулась, словно её тело сопротивляется самой жизни?       — Что случилось, когда ты отключилась? — шепчет он, осторожно, почти не двигая губами. Он не открывает глаза, чтобы не напугать её ещё больше.       Он слышит резкий выдох.       «Не говори вслух. Не нужно себя напрягать».       «Хорошо», — отвечает она мысленно, и его сердце на мгновение сжимается от удивления: она может слышать его мысли. До сих пор это кажется невозможным, странным и немного волшебным.       «Я уже рассказывала. Я разговаривала с девочками, а потом мне стало плохо, и я отключилась».       «Расскажи мне подробнее, Уэнсдей. Пожалуйста. Это важно».       Он ощущает, как она борется с собой. Каждый её вдох и выдох — маленькая битва. Она не привыкла делиться эмоциями, и это видно во всём: в жестах, в дрожи в голосе, в том, как она отворачивается, чтобы не смотреть прямо на него. Но он знает — их жизнь зависит от этой откровенности. Если они не будут работать вместе, демон высосет из них всё до последней капли. Им нужно говорить обо всём, чтобы выжить и уйти из этого проклятого места.       «После… нашей проверки на связь, ты куда-то пропал, и я осталась одна. Долго думала обо всем, пытаясь понять, как избавиться от связи. А потом пришла Энид и начала расспрашивать, что происходит. Я всё рассказала».       «Так… хорошо. Продолжай, Уэнсдей».       Он чувствует, что ей тяжело. Тяжелее, чем ему. Поэтому он старается быть мягче, поддерживать её, даже если она не признает это вслух. Даже если она считает, что он не нужен.       «Синклер начала задавать вопросы, на которые… Я и сама не знаю ответы».       «Я помню, что ты это не любишь».       Резкий выдох. Её голос звучит, как скрипучий замок на старой двери.       «Да. Потом пришла Бьянка».       «Бьянка?».       «Да. Мы немного общаемся. У неё какие-то проблемы с матерью, но я не вникала. Кажется, Аякс помогает ей разобраться в этом вопросе».       Он моргает, не сразу веря своим ушам.       Что?!       «Аякс?».       «Да. Они вроде хорошо стали общаться после расставания Аякса с Энид».       Он застывает. Чувствует, как в груди сжимается ком.       — ЧТО?! — вырывается из груди.       «А, ты не знал».       «Не знал…»       «Созвонись с Аяксом, он расскажет всё. Я не вникала. Знаю только, что у Энид сейчас какие-то терки с другим».       Он откидывается назад на стену, словно вся эта информация — тяжёлый кирпич, который он нечаянно уронил на собственную голову. «Воу…», — едва выдыхает он, и внутренняя буря эмоций смешивается с лёгким сарказмом: «Да уж, кто бы мог подумать, что пока мы тут воюем с демоном, у Энид и Аякса свои драмы».       Он кивает про себя, пытаясь упорядочить мысли и эмоции. Её боль, её борьба, её маленькие секреты — всё это теперь часть их общей стратегии выживания. И, кажется, чем больше она открывается, тем легче ему дышать. Но этот облегчённый вдох сразу же сменяется тревогой: впереди ещё столько неизвестности, и каждый шаг — будто ходьба по краю пропасти.       «Хорошо. Я понял. Давай вернемся назад».       «Мы даже не успели перекинуться и парой слов, — продолжила она, — я просто почувствовала жгучую боль в груди, нехватку воздуха… Потом глаза начали жечь, а после — вовсе пелена. И я отключилась. Проснулась уже здесь. Но это не всё».       «Не всё?» — осторожно спросил он.       «Я проснулась в панике. Буквально. Сердце разрывало от непонимания, что мне делать и где тебя искать. Я чувствовала, что с тобой что-то не так, Ксавье. На балконе и в комнате тебя не было. Я… кричала…»       «Кричала?..».       «Пыталась найти тебя. Забудь».       В груди у него что-то глухо екнуло. Холодок, который пробежал по позвоночнику, заставил его напрячься.       «Потом выбежала в коридор и застыла, поняв, что все чувства пропали. И тут же заметила тень».       Ксавье резко выдыхает. Демон.       «Что дальше?».       «Я не знала, что делать, пока неожиданно не почувствовала запах краски, и тут же ринулась в мастерскую. Пока бежала, в лесу слышались крики и какие-то шорохи, но я не обращала на это внимания».       «Видимо, это наш демон игрался».       «Думаю, да».       «Нужно разобраться с ним. Иначе мы тут просто сдохнем».       «Однозначно».       «Так, ладно. Что дальше?».       «Ничего. Я нашла тебя в мастерской. Было темно, что странно — света не было. Я включила его и…»       Она резко замолчала. Он почувствовал странное сжатие в груди, будто воздух стал тяжелее.       «И?..».       «Наверное… Я… Черт! Пообещай, что этот разговор останется между нами».       «Я обещаю, Уэнсдей».       «Я… испугалась?..».       Воздуха опять становится мало, словно она вырвала его часть с собой.       «Хорошо. И что ты сделала?».       Он внутренне собрался, чтобы успокоить её. Самому нужно было успокоиться, иначе они оба сдадутся этому хаосу.       «Пыталась привести тебя в чувства, но ты не реагировал. А потом решила, что должна спасти тебя».       Он слышит лёгкую усмешку, слетевшую с её губ.       «Хорошо. Спасибо».       «Кое-как сняв с тебя рубашку, потому что ты чертов кабан».       Губы сами растянулись в улыбке.       «Старался».       «Ты давно стал таким?».       «Каким?».       «Самовлюбленным», — он усмехнулся.       «Рядом с тобой по-другому нельзя, Аддамс».       «В общем, я промыла твои царапины…»       — Царапины?! — возмутился он вслух, будто услышал оскорбление.       — Я бы сказала даже «царапинки».       Она явно шутит. Он улыбается про себя: уже неплохо, хоть немного юмора в этом аду.       «Сделала перевязку и вышла на улицу, подумать».       «О чём думала?».       «Торп, я с самого начала поняла, что ты пытаешься меня отвлечь, но это уже перебор».       «Если бы я мог двигаться, то поднял бы руки в защитном жесте, но увы. А так… ты права, Аддамс. И всё-таки?».       Она цокнула языком.       «Пыталась убрать шум из головы, но не выходило. Твои эмоции перекрывают абсолютно всё. И мне это не нравится, так и знай!».       «Знаю».       «Думала о видениях и Энид. О демоне и как избавиться от него».       «Что с Энид?».       «Расскажу тебе на следующем приёме, Торп. Я и так достаточно рассказала. Теперь хочу побыть одна. Поэтому будь добр — вылези из моей головы».       И она буквально выкинула его оттуда. Он усмехнулся, но не сказал ни слова. Ему действительно нужно было отдохнуть, а ей — подумать о своём. И пусть так.

🜔 🜔 🜔

      Энид нервно расхаживала по палате, словно её ноги сами решили устроить марш, нервируя всех присутствующих. Казалось, ничто вокруг не могло её смутить — ни стук сердца Уэнсдей, ни тишина, висящая в комнате, ни взгляды других.       — Успокойся уже, — раздражённо бросила Бьянка, устало опираясь на спинку стула.       Синклер взглянула на неё так, что Бьянка на мгновение почувствовала, как по спине пробежал холодок. Глаза Синклер казались такими острыми, что можно было подумать: они способны рассечь пространство. Но девушка только продолжила ходить, будто бы не замечая всех вокруг.       — Бьянка права, — спокойно и нежно вставила Мортиша, её голос как всегда контрастировал с хаосом, царящим в комнате. — Тебе нужно успокоиться. Нам всем.       Сидящий рядом Гомес тяжело выдохнул и сжал руку жены сильнее, словно передавая ей часть своей поддержки.       — Ты права, Тишь. Я уверен, что наша злючка найдёт решение этой… проблемы.       — Проблемы? — взвизгнула Энид, резко обернувшись к присутствующим. — Как можно называть этим словом то, что творится?!       Аддамсы переглянулись, улыбаясь друг другу с лёгкой насмешкой.       — Энид, милая, успокойся и присядь, — мягко сказала Мортиша. Энид послушалась и села на стул рядом с Уэнсдей. — Дело в том, что Уэнсдей сильная девочка. Она не раз попадала в подобные… м-мм… ситуации. И всегда справлялась сама.       Энид молча слушала миссис Аддамс, поражаясь её спокойствию. Как можно быть такой невозмутимой, когда с твоей дочерью случается что-то ужасное?       — Энид, — сказала Бьянка, — ты разве забыла, что Уэнсдей не любит, когда кто-то вмешивается в её дела?       Мортиша кивнула в подтверждение. Энид понимала это и знала, что вмешательство действительно может только усугубить ситуацию. Но она не могла отделаться от чувства тревоги: почему никто, кроме слов, ничего не делает? В этой «игре» Уэнсдей может умереть — и не одна.       Словно в подтверждение её мыслей, в палату ворвался Аякс. Он выглядел встревоженным, почти бледным. Энид прикрыла глаза, предчувствуя что-то ужасное.       — Ксавье в больнице. Его нашли в мастерской с глубокими рваными ранами на груди, — сообщил он с хриплым голосом, каждое слово от которого ударяло по нервам присутствующих.       — Чёрт, — вырвалось у Бьянки. Другого слова, казалось, и не подобрать.       Энид сжала руки на коленях, чувствуя, как её сердце уходит в пятки. Внутри всё перевернулось: страх, вина, беспомощность — всё смешалось в один тяжёлый клубок эмоций. Она знала, что Уэнсдей справится, но Ксавье… это уже другая история.       В комнате повисла гнетущая тишина, только лёгкое дыхание Мортиши и тихие шорохи одежды нарушали её. Все понимали: время для паники прошло. Настало время действовать.

***

      — Ну что? — сразу после того, как Аякс сообщил им о состоянии Торпа, стало ясно: в этом деле замешана и Уэнсдей. Все переглянулись, и почти одновременно возникло решение: нужно выяснить, что именно произошло с мальчиком. Мортиша тут же связалась со старшим Торпом.       — Он в бешенстве, — сжала губы Мортиша, присаживаясь рядом с мужем. — Сказал, что наша проклятая Уэнсдей никак не оставит его сына в покое. И пригрозился пойти в полицию.       — Но кто ему поверит, что к этому причастна Уэнсдей? — нахмурился Аякс, слегка откидываясь на спинку кресла.       — В этом и проблема, — тихо сказала Мортиша. — Пришлось объяснить ему, что мы сами толком ничего не знаем. Уэнсдей только недавно вышла из комы и сейчас находится в тяжёлом состоянии. И даже если она и каким-то образом причастна к нападению на Ксавье, это точно не в реальной жизни.       Аякс нахмурился ещё сильнее, будто пытался уместить все эти события в своей голове.       — Слушайте… — начал он, понижая голос. — А что если Уэнсдей не приходит в себя по той же причине, что и Ксавье? Они ведь связаны, верно?       — Ну да, — кивнула Мортиша. — Если мы правильно поняли Уэнсдей, они связаны, и довольно сильно. Эмоции, чувства, возможно даже… телом!       — Чёрт, — взвизгнула Бьянка, закрывая лицо руками. — Значит, демон выбрал именно их двоих из-за схожести способностей и этой эмоциональной связи. Со временем связь только крепнет.       — И в последний раз, когда Уэнсдей было плохо… — начала Энид, и тут же её слова оборвались вопросом Мортиши.       — Когда это произошло с Ксавье?       — Вчера вечером, — тихо ответил ответил Аякс.       — Точно! — Бьянка подскочила на стуле. — Вчера вечером стало плохо Уэнсдей. Она держалась за грудь и задыхалась… Может, это значит, что она почувствовала его боль и не смогла с ней справиться, отключилась, как и сам Ксавье?       — Может быть, — задумчиво кивнула Мортиша. — Когда я училась в Неверморе, я читала книгу, в которой рассказывалось о подобных случаях. Но тогда никто не верил, считая это выдумкой.       — Выходит, мы ошибались, — усмехнулся Аякс, скрестив руки на груди. — И совсем неудивительно, что именно Уэнсдей решила это проверить на себе.       В комнате воцарилась тишина. Все находящиеся в палате погрузились в мысли. Чувства, связь, демон… всё это напоминало опасную игру, в которой ставки слишком высоки. И каждый понимал: промедление может стоить кому-то жизни.