Тени между нами

Белые стены умеют давить сильнее любых цепей — они заставляют чувствовать, что бежать некуда

      Первым, что увидел Ксавье, когда открыл глаза, был светлый потолок. Первые несколько секунд он не понимал, где находится, потому что комната в общежитии была темная, так же как и в квартире отца. Но повернув голову вбок, он сразу понял, что находится в больнице.        Чересчур белая комната начала давить на глаза. Он лежал на койке, к руке прикреплена капельница, а грудь… перемотана? Выходит все, что происходило во сне, это правда? Значит никто не соврал, когда сообщил, что его нашли с ранами на груди…       Переводя дыхание, он закрывает глаза, и свободной рукой проводит по лицу, и что больше всего удивляет его — ему не больно. Если только немного. Но это не сравнится с той болью, которую он ощутил, когда все случилось, и после, когда Уэсндей зашивала ему раны. Уэнсдей… Она тоже проснулась? Или ещё в том мире? Что вообще за чертовщина. Он помнит все так отчетливо, будто это происходило в реальном мире.       Мысли словно рой пчел кружат и жалят одновременно. Голова раскалывается, вот что сильно ощущается. А ещё ему жутко хочется выпить воды. В горле такая сухость, будто он находился несколько часов в пустыне, без возможности выпить хоть каплю.       — Ксав! — знакомый громкий возглас заставляет вздрогнуть. Он поворачивает голову и видит Аякса…       Несколько секунд он позволяет себе проморгаться с открытым ртом, пытаясь осознать правда ли его старый друг стоит перед ним с сэндвичем в руках, широко улыбаясь.        Но видимо у него не галлюцинации, потому что уже в следующую секунду Аякс вылетает из коридора и зовет кого-то. Все происходит быстро. Приходит врач вместе с медсестрой — его осматривают, спрашивают про самочувствие, следом появляется какой-то другой врач, который спрашивает про то, как появилась рана, и почему вдруг неожиданно сама собой зашилась. Следом входит отец, который стоит в стороне и постукивает ногой по плитке, явно ожидая, когда все лишние люди выйдут из палаты. А все о чем мечтает сам Ксавье так это провалиться обратно в сон. В другой мир. Где его никто не будет тревожит с вопросами, ведь Уэнсдей этого единственная никогда не делает. Не в её стиле. Ну если только с молотком в руках, но и вопросы там явно похуже, чем у отца.        Когда медики поджав губы все-таки исчезают из его палаты, они с отцом остаются один на один. Ладони Ксавье начинают потеть, а голова сильнее болеть. Отец явно напряжен. Грудная клетка нервно вздымается, а плечи кажется скоро лопнут от перенапережения. И в какой-то степени Ксавье понимает его — отец переживал, но с другой стороны он же жив.       — Рассказывай, — его тон груб. И это не нравится Ксавье.       Он думает около минуты, прежде, чем ответить, и тут же пожалеть о том, что сказал.       — Рассказывать нечего. Просто теперь я и Уэсндей связаны узлом, и за нашими силами охотится демон.       И в эту же секунду с тем, как отец встает со стула, к Ксавье в голову приходит осознание того, что если Уэнсдей, как и он пришел в себя, то она может слышать весь этот разговор.       Глаза отца налиты кровью. Он зол. Причем сильно. Ксавье это не нравится. Его отец всегда такой. Грубый. По отношению к сыну уж точно. Он часто задумывается о том, что хотел бы таких же родителей, как у Уэнсдей. Миссис и Мистер Аддамс прекрасные и любящие родители. Возможно, Торп старший тоже любит его, но не так как бы ему самому хотелось.       «Поверь, любовь моих родителей тебя бы задушила» — неожиданно произносит знакомый голос в голове. Ксавье от неожиданности даже дергается.        Все-таки все слышит.       «Слышу. И честно говоря не в восторге. Твой отец слишком драматизирует. Впрочем, как и мои родители, которые прямо сейчас выносят мне мозг, и это не в хорошем, лично для меня, понимании.» — Ксавье усмехается, совершенно забывая, что вообще-то на него сейчас орет отец, и совсем не замечает, насколько злее становится он, когда замечает усмешку от сына.       Его тут же хватают за тиски, совершенно не заботясь о том, что они не только в больнице, но и о том, что у Ксавье распалосана грудина.       — Ты ещё смеешь смеяться?! — он наконец различает крик отца, выныривая из мыслей. Лицо Винсента краснее любого переспелого помидора.        — Ты сученыш! Как ты вообще умудрился в это ввязаться?!…       «И у меня такой вопрос».       — Я же специально забрал тебя от этой чокнутой малолетки Аддамс!…       «Кто из нас ещё чокнутый» — фыркает сама Уэнсдей в его мыслях.       — Да я вас двоих четвертую!…       «Это по моей части, вряд ли он справится».       — Если вы специально создали этот гребанный узел, чтобы ничто не помешало вам быть вместе, то я…       А дальше он не слушает. Потому что в грудину бьет двойной удар шока. И один явно принадлежит не ему, судя по то, что Аддамс на том конце резко замолчала.        Он моргает несколько раз. Потом прикрывает и закрывает рот, продолжая пялиться на отца.       Ксавье почти физически ощущает, как воздух в палате становится густым, липким, словно стены обрушиваются на него. Слова отца продолжают звенеть в ушах, но они уже не воспринимаются как слова — это гул, как раскаты грома, который проходит сквозь него.       Грудь обжигает, будто что-то внутри резко дернулось, и боль, хоть приглушённая, всё равно пронзает его до самого позвоночника. Но это не только его боль. Она чужая. Она её.       «Уэнсдей?..» — мысленно зовёт он, не зная, услышит ли.       Ответ приходит сразу, и в нём нет обычной ледяной отстранённости. Только тишина, напряжённая, как тонкая струна.       «Я здесь».       Её голос в голове звучит тише обычного. И это пугает куда больше, чем если бы она начала кричать.       Он резко переводит взгляд на отца, который всё ещё стоит перед ним с перекошенным от злости лицом. Винсент сжимает кулаки так, что костяшки белеют, а по венам на шее пульсирует бешеная кровь.       — Ты меня слышал? — рычит он. — Вы связали себя намеренно?! Чтобы быть вместе?!       Ксавье моргает, пытаясь понять, как реагировать. На языке вертится саркастическая фраза, но горло пересохло так, что слова не выходят. Да и стоит ли сейчас подливать масла в огонь?       «Скажи ему правду», — неожиданно шепчет Уэнсдей.       «Ты серьёзно?» — он не верит своим мыслям.       «Лучше уж правда, чем его дешёвые домыслы».       Она права, как обычно. Но от этого не легче.       — Это не то, о чём ты думаешь, — голос Ксавье звучит хрипло, но он заставляет себя выдержать взгляд отца. — Мы не выбирали этот узел. Мы… были вынуждены.       На секунду в глазах Винсента мелькает нечто похожее на сомнение. Но тут же исчезает, уступая место ярости.       — Вынуждены?! — он почти смеётся, но смех больше похож на звериный рык. — Не смей меня дурачить, Ксавье. Я видел, как ты смотришь на эту чокнутую. И теперь ты ещё смеешь оправдываться, прикрываясь какими-то демонами?       Слово демоны он выплёвывает, как яд.       Ксавье сжимает простыню под пальцами, чтобы не сорваться. В голове снова вспыхивает голос Уэнсдей:       «Если он ещё раз назовёт меня чокнутой, я лично найду способ сломать узел только для того, чтобы придушить его без твоего участия».       Ксавье не выдерживает и усмехается — тихо, едва заметно. Но этого достаточно, чтобы Винсент взорвался.       — Ты ещё и ухмыляешься?! — он делает шаг вперёд, и на мгновение кажется, что вот-вот врежет сыну, даже не думая о его состоянии.       Но тут — новый толчок в груди. Куда резче, чем раньше. Как будто узел реагирует на агрессию. Боль бьёт волной, и Ксавье зашипел, хватаясь за перевязанную грудь. В голове тут же отзывается Уэнсдей — коротким, сдавленным вздохом, словно она тоже согнулась пополам.       Они оба ощущают одно и то же. И теперь это ясно не только им.       Потому что Винсент видит. Его глаза расширяются, он замирает, а лицо медленно бледнеет.       Ксавье с трудом выдыхает, ощущая, как пот стекает по вискам.       — Видишь?.. — произносит он почти шёпотом. — Мы не выбирали этого.       Тишина падает в палату, тяжёлая, как свинец. Даже капельница рядом с ним, кажется, капает громче обычного.       «Ну что ж, — хрипло произносит в его голове Уэнсдей, и на этот раз в её голосе снова появляется стальной оттенок, — теперь он хотя бы понимает, что я не твоя чокнутая прихоть, а часть твоей реальности».       Винсент стоит над кроватью, будто статуя, вырезанная из камня. Его губы дрожат, но он молчит. Обычно слова льются из него потоком — обвинения, приказы, угрозы. Но сейчас, впервые в жизни, Ксавье видит его растерянным.       Гнев спадает не сразу, но глаза отца уже не горят тем же злым огнём. Теперь в них что-то иное: страх. Тот самый, который Винсент Торп прячет за маской железной дисциплины.       Ксавье ловит себя на мысли, что никогда раньше не видел его таким уязвимым. И от этого становится одновременно неловко и… горько. Потому что вот оно, доказательство — отец тоже боится. Не за себя. За него.       — Это… — Винсент делает паузу, словно слова застряли в горле. — Это не может быть правдой.       Ксавье криво усмехается, опираясь локтем о подушку.       — Поверь, я был бы рад, чтобы это было чьим-то больным розыгрышем.       Отец смотрит на него так, будто перед ним не сын, а загадка, которую он никак не может разгадать. Взгляд метается: от лица Ксавье к его груди, к капельнице, обратно. Словно он пытается найти лазейку, зацепку, чтобы снова обвинить. Но реальность упряма.       «Он не знает, что делать, — холодно замечает Уэнсдей в голове, — твой отец привык контролировать всё. А тут — контроль ускользает».       Ксавье едва заметно кивает, хотя выглядит это так, будто он просто пытается устроиться удобнее на подушке.       «И как думаешь, чем это закончится?»       «Паникой. Или попыткой закопать всё глубже. Люди вроде него не умеют принимать хаос. Они его боятся».       Винсент тяжело выдыхает, опускается обратно на стул. Ладони он сжимает так сильно, что суставы хрустят. Лицо всё ещё напряжено, но ярость уходит, уступая место напряжённой тишине.       — Если это… демон, — наконец произносит он, медленно, будто каждое слово даётся через силу, — значит, вы оба в опасности.       Ксавье моргает, удивляясь перемене в тоне.       — Ты только что это понял? — голос выходит саркастичнее, чем он планировал.       Отец бросает на него убийственный взгляд. Но, что удивительно, не отвечает привычным криком. Вместо этого — ещё одна долгая пауза.       — Скажи мне всё, — твёрдо говорит Винсент. — Без шуток. Как… это произошло.       В голове Уэнсдей тут же звучит язвительное:       «Ну наконец-то. А я уж думала, твой отец ограничится набором стандартных угроз».       Ксавье хмыкает, но серьёзнеет. Он понимает: если они не объяснят хотя бы часть правды, то последствия будут хуже. И не только для него.       Он переводит взгляд на потолок, собираясь с мыслями.       — Это не выбор. Это… узел. Мы связаны. Теперь всё, что случается с одним — чувствует и другой.       Глаза Винсента сузились. Он слушает внимательно, напряжённо, и это редкость. Обычно он перебивает, давит. Сейчас же сидит тихо, будто каждое слово сына может оказаться последним кусочком пазла.       — Ты хочешь сказать, что… эта девчонка теперь часть тебя? — в голосе отца больше недоверия, чем злости.       «Девчонка?» — возмущается Уэнсдей. — «Я старше своих лет и явно умнее твоего папаши».       Ксавье еле сдерживает ухмылку.       — Да. И я — часть её, — выдыхает он.       Слова падают тяжело, как камни в воду. В палате снова воцаряется тишина, нарушаемая только капанием капельницы.       И вдруг Ксавье понимает: отец боится не только демона. Он боится потерять сына. Но признать это — значит показать слабость. А слабость для Винсента Торпа хуже смерти.       — Я разберусь, — хрипло говорит отец, резко вставая. — Найду способ разорвать этот… узел. Что бы это ни стоило.       И уходит, громко хлопнув дверью.              Ксавье остаётся лежать, глядя в потолок. Сердце бьётся слишком быстро, а мысли носятся вихрем.       «Ну и как тебе спектакль?» — спрашивает он Уэнсдей.       «Ваш семейный драмтеатр? Скучноват. Я ожидала больше крови», — её тон снова обретает ледяное спокойствие. Но в глубине он чувствует: она всё это время волновалась.       Он улыбается краем губ и закрывает глаза, чувствуя, как напряжение постепенно уходит. Но вместе с ним остаётся новое понимание: узел не только связал их — он вскрыл всё, что оба скрывали. И от этого пути назад уже нет.

🜔 🜔 🜔

      В коридоре.       Дверь захлопнулась с такой силой, что стекло в маленьком окошке дрогнуло. Винсент шагнул в коридор, где пустота больничных стен отозвалась эхом его каблуков. Несколько медсестёр настороженно подняли головы, но никто не осмелился заговорить. Его лицо было каменным, но в глазах — буря.       Он остановился у стены, медленно сжал кулак и резко ударил им в кафель. Треск костяшек раздался громче, чем следовало. Белая плитка осталась невредимой, зато суставы налились багровым. Несколько секунд он стоял, тяжело дыша, будто пытаясь выдавить из себя то, что нельзя назвать словами.              — Чёрт… — выдохнул он шёпотом. Но сразу же выпрямился, словно боялся, что кто-то заметит его слабость. Винсент Торп не имел права на слабость. Даже если внутри всё рушилось.       Он развернулся и быстрым шагом ушёл вниз по коридору, подальше от палаты, оставив за собой только тень и запах сигарет, которым пропитался его плащ.       В это же время в палате.       В палате повисла тишина, такая вязкая, что Ксавье казалось — воздух можно резать ножом. Он не сразу понял, что сжал простыню так, что пальцы побелели. Только теперь позволил себе выдохнуть.       «Ну вот, твой отец наконец-то показал, что у него есть нервы, а не только палка в позвоночнике», — сухо прокомментировала Уэнсдей в его голове.       — Он… — Ксавье запнулся и глухо рассмеялся. — Он боится.       «О, конечно. И что самое интересное, не только за себя. Не скажу, что я тронута, но почти».       Ксавье прищурился, устремив взгляд в потолок, словно мог разглядеть её лицо где-то за белыми квадратами плит.       — Ты слышала всё это?       «Каждую жалобную ноту. Кстати, твой сарказм почти спасал ситуацию. Почти. Но ты видел его? Этот человек готов сжечь весь мир, лишь бы не признать, что не контролирует то, что происходит с тобой».       Он невольно улыбнулся.       — А ты думаешь, мы вообще это контролируем?       На том конце — короткая пауза. Потом её голос, тише обычного, без ледяной насмешки:       «Нет. Но, возможно, именно поэтому мы и держимся».       Эти слова застряли в его голове, словно заноза. Он закрыл глаза и представил её — хмурое лицо, прямой взгляд, губы, сжатые в тонкую линию. И впервые за долгое время в груди стало не так тяжело.       В коридоре чуть позже.       В коридоре, чуть дальше от палаты, Винсент остановился у окна. В стекле отражался он сам — человек с усталым лицом и яростью, скрытой под кожей. Он поднял руку, посмотрел на сбитые костяшки.       — Я не позволю этому тебя сломать, сын, — пробормотал он. — Даже если для этого придётся сломать весь остальной мир.       Его голос растворился в пустоте, и только свет дежурных ламп подчёркивал, насколько он одинок в этом холодном коридоре.

🜔 🜔 🜔

      Уэнсдей сидела на своей кровати, вытянув ноги и положив на колени блокнот. Чернила медленно растекались на бумаге, когда она привычным, почти машинальным движением чертила линии и узоры. Но мыслей в голове было слишком много — рука в какой-то момент остановилась.       Она чувствовала — Ксавье замолчал. Его отец ушёл, а вместе с ним стих и шум чужих голосов. Осталась только тишина, и та странная теплая нить, что связывала их.       Она не любила тепло. Оно всегда ассоциировалось у неё с чем-то липким, отвлекающим, мешающим видеть чётко. Но сейчас… сейчас это ощущение было другим.       «Неужели узел — не проклятие?» — мелькнула мысль, и Уэнсдей даже моргнула, как будто кто-то вложил её в голову. Обычно она видела в любых связях оковы. Слишком много слабостей, слишком много шансов потерять контроль. Но узел… узел оказался не только ловушкой.       Она вспомнила, как Ксавье задыхался, как его глаза, полные боли, всё же цеплялись за неё, будто она была последним якорем. И как он ухмыльнулся отцу — в тот момент, когда любой другой просто сломался бы.       Уэнсдей положила блокнот рядом, откинулась на подушки и уставилась в потолок.       — Великолепно, — пробормотала она вслух. — Я становлюсь сентиментальной. Следующий шаг — вязание шарфов и пение колыбельных.       Сарказм прозвучал привычно, но не вытеснил того, что уже поселилось глубже. Узел держал её так же, как и его. И впервые за долгое время она подумала: может, это не так уж и плохо.       За окном ветер усилился, и тени начали двигаться быстрее, словно кто-то дергал за их невидимые нити. Уэнсдей уже собиралась проигнорировать — слишком часто она видела странности, чтобы каждый раз тратить на них внимание.       Но в следующую секунду по стеклу провелось что-то острое. Не коготь и не ветка. След был слишком ровным, будто кто-то аккуратно провёл лезвием.       Она приподнялась, медленно подошла к окну. На стекле проступали линии. Тонкие, обугленные, они складывались в символ: круг, перечёркнутый острыми штрихами. Тот же, что они уже встречали в коридоре.       И вместе с этим символом — тихий, едва уловимый звук. Не ветер, не скрип дерева, а что-то другое. Шёпот.       Он будто не произносил слов, но заставлял сердце сжаться. И Уэнсдей внезапно осознала, что не одна.       — Прекрасно, — мрачно заметила она. — Даже ночью у меня свидания.       Она провела пальцем по символу — и почувствовала холод, будто стекло было льдом. А потом в голове мелькнуло не своё: «Скоро».       Уэнсдей на секунду задержала дыхание, и только потом медленно выдохнула.       — Пусть только попробует не прийти.       Она отступила от окна, но символ не исчез. Он продолжал тлеть, словно напоминание о том, что узел — это не только связь между ней и Ксавье, но и дверь, через которую в их жизнь ломились силы пострашнее их обоих.       В это же время в другой палате.       В палате, где он сидел, свет от лампы вдруг начал мерцать, как будто перегорела проводка. Ксавье машинально поднял взгляд от блокнота, в котором рисовал.       На стене напротив проступило нечто — не тень и не отблеск. Обугленные линии, словно выжженные прямо в штукатурке. Круг, перечёркнутый острыми штрихами. Тот же символ.       У Ксавье по спине пробежал холодок. Он знал этот знак, слишком хорошо. И самое пугающее — он появился без всякой причины, просто из пустоты.       И тогда в комнате раздалось то же самое, что сейчас слышала Уэнсдей: тихий, давящий шёпот. Он словно приходил изнутри стен, из пола, из самого воздуха. Не слова, но их можно было понять на уровне ощущения.       «Скоро».       Ксавье резко встал, сжал кулаки, пытаясь убедить себя, что это галлюцинация от усталости. Но символ на стене продолжал тлеть, и сердце гулко билось, будто пытаясь вырваться наружу.       Он не знал почему, но первым делом подумал о ней.       О Уэнсдей.       — Чёрт, — прошептал он.       Его ладонь сама собой коснулась груди, того места, где ещё недавно горел след от её руки. Узел отзывался болью. Словно связь предупреждала: она тоже это видит.       И впервые за долгое время Ксавье почувствовал не только страх, но и ярость. Если кто-то пытался добраться до неё через этот символ — им придётся пройти через него.