Тени между нами

— Я не имею права на тебя смотреть, но отвести глаз не могу

      Тяжесть снова придавила веки, словно что-то тянуло их вниз. Уэнсдей открыла глаза первой. Вокруг не было ни намёка на привычную обстановку в её комнате.        Стены комнаты будто были сложены из гниющего, рассохшегося дерева: из трещин сочился тусклый, болезненный свет, похожий на дыхание свечи, спрятанной за полупрозрачной тканью. Дерево скрипело — не звуком, а самой своей сутью, тихо и тягуче, будто дышало. Воздух был гуще обычного; каждый вдох отдавался в груди сухим привкусом плесени и гнили, словно они находились внутри гроба, который кто-то слишком рано закрыл.       Рядом зашевелился Ксавье, видимо почувствовал её пробуждение. В последний раз они уснули вместе на кровати. Они часто засыпали так, а в тот раз они настолько вымотались и были впечатлены их «приключениями», что вернувшись в комнату одновременно плюхнулись в кровать Уэсндей и отрубились.        Он резко сел, прикрыв лицо рукой, и поморщился так, словно его пронзила острая боль.       — Опять?.. — голос его прозвучал хрипло, будто он всю ночь кричал.       — Похоже, — спокойно ответила Уэнсдей, хотя сама чувствовала неприятное сжатие в горле, будто туда затекли невидимые иглы. — Кажется, мы сменили декорации.       Ксавье огляделся: сгнившие стены были в едва заметном движении, словно дышали с ними в такт. Потолок казался ниже, чем следовало бы, давя на голову тяжестью. Под ногами тянулся старый паркет, потёртый и треснувший, но на нём проступали едва различимые узоры — символы, похожие на те, что они уже встречали в коридорах.       — Снова всё разваливается, — Ксавье провёл пальцами по рисунку, оставляя за собой шлейф пыли. Уэнсдей наблюдала на ним, думая о том, что он испытывает, когда видит такие рисунки. Она сама ничего в этом не смыслила, но вот он определено. — Кажется, мы спим во сне. Либо кто-то таскает нас, как шахматные фигуры, и довольно топорно.       — В любом случае мы до сих пор живы. Это уже неплохой результат, — сухо замечает она и поправляет топ, будто ей было всё равно, хотя в груди жгло ощущение непонятной тревоги.       Ксавье коротко усмехнулся, в привычной для себя манере, щёлкнул пальцами в её сторону и лениво ткнул в неё указательным пальцем, подтверждая её слова. Взгляд при этом был усталым, но тёплым. Таким взглядом он часто смотрел на Уэнсдей, и она, кажется, привыкла к этому.        — Нужно обсудить всё, что мы узнали за это время, — говорит Уэнсдей, разминая шею.       Последние дни они засыпали в слишком неудобных позах, и каждое пробуждение отдавалось ломотой в теле, будто их били кувалдой. А хуже всего было то, что боль усиливалась вдвое из-за этой грёбаной связи между ними — они делили даже то, что уж точно не хотели делить.        — Да, нужно, — сказал Ксавье, потирая виски и выдыхая так, словно пытался вытолкнуть из себя сонливость. Впрочем это нормально для него. Уэнсдей заметила, что после получения раны он постоянно был уставший и даже немного похудел. И так острые скулы стали виднее, а осанка вновь стала осунившейся. Не смотря на то, что рана каким-то образом стала быстро заживать — он продолжал чувствовать боль и усталость, но держался хорошо, что немного радовало её. — Давай. Пока мы нашли… ту странную книгу. Кстати, где она?       Уэнсдей, оторвавшись от мыслей, не отвечая, подошла к столу. Деревянный ящик заскрипел, как если бы сопротивлялся её руке. Она достала изнутри пыльную книгу и с глухим стуком бросила её на стол.       — Отлично, — кивнул Ксавье. — Потом за нами охотился Никстир. Или пытался нас напугать, роли не играет. — Он лениво жестикулировал, пока Аддамс что-то вычитывала в книге. — Ещё нападение Никстира на меня, письма близняшек Харрис, потом появление Верралита и его странные предупреждения. Ну и символ в больнице… у тебя ведь тоже был?       — Был, — коротко пробормотала Уэнсдей, не отрываясь от страниц. И вдруг резко вскинула голову. — Да! Нашла! — почти крикнула она, схватив книгу обеими руками и усаживаясь рядом с Ксавье.       — Что там? — нахмурился он, подвинувшись ближе. Тепло её тела резануло его, как огонь. По коже побежали мурашки.       И тут же он почувствовал, как в груди что-то дрогнуло, будто чужая эмоция смешалась с его собственной. Взгляд сам упал на голые плечи Уэнсдей: топ открывал бледную кожу, покрытую мелкими мурашками и светлыми пятнами, напоминающими веснушки. Видеть её такой было странно, почти неправильно.       Ксавье уловил напряжение Уэнсдей не только в воздухе, но и внутри себя. Это было точно не его. Или было? Вместо её привычного холода он ощущал смятение и трепет, а вместе с этим — собственное смущение, усиливающееся до боли. В груди расползался пожар. Он надеялся, что она этого не чувствует, но прекрасно знал: чувствует.       Передёрнув плечами, словно сбрасывая его взгляд с себя, Уэнсдей ткнула пальцем в строчку книги. Немой намёк был слишком очевидным. Ксавье хмыкнул и вслух начал читать:       — «О Никстире сказано: он растёт не на страхе, но на уверенности. Сомнение же для него яд. Будь осторожен в клятвах и категоричных словах, ибо сказанное при нём становится оружием против тебя самого». — Он перечитал дважды, смакуя слова, а затем замолчал. Внутри его голоса звучало эхо, Уэнсдей ясно слышала, как он повторяет первые строки мысленно, снова и снова. Наконец, Ксавье поднял глаза: — Выходит, он не любит неуверенность. Но это странно. Когда тебя пугает демон, ты наоборот теряешь уверенность. Ему следовало бы бояться именно её, но никак не наоборот.       — Удивительно, Торп, но ты будто читаешь мои мысли, — подняла бровь Уэнсдей, но тут же едко добавила: — Ах да, я и забыла.       — О таком не забывают, Аддамс, — ухмыльнулся он и слегка толкнул её в плечо. Шутка. Но последствия были всё, что угодно, кроме шутки.       В тот же миг их тела пронзил разряд — как электричество, как вспышка молнии. Огненные молнии. Они вздрогнули и резко отпрянули друг от друга, тяжело дыша, будто только что выбежали из горящего здания.       Глаза встретились — прямые, горящие, почти болезненные. Сердца у обоих колотилось так, что, казалось, вот-вот прорвёт рёбра. Тело до сих пор покалывало от неизвестного разряда. И почему-то казалось, что на теле останутся эти самые молнии, напоминая шрам, и коснувшись их можно получить новый разряд. Но этого не было.        — Что это было?.. — с отдышкой спросил Ксавье, не сводя с неё взгляда.       Он впервые видел, чтобы Уэнсдей так часто и тяжело дышала. Она, всегда спокойная и ледяная, сейчас смотрела на него растерянно, с лицом, полным эмоций, которые она явно пыталась спрятать. Она слишком часто была другой. Не такой, какую он знал на том курсе. Рядом с ним Уэнсдей будто менялась. Будто теплые чувства боролись с холодными, и теплые постепенно побеждали, но забыли сообщить об этом хозяйке.        — Связь? — её голос дрогнул. Оба знали, что это правда. Но раньше ничего подобного не происходило, и это было пугающе новым.       Ксавье запутался: где его чувства, а где её? Где их общее, а где его собственное?       — Связь… — повторил он и откинулся на постель, прикрыв глаза.       Дыхание постепенно выравнивалось. Они отодвинулись друг от друга на расстояние, словно боялись нового столкновения. Это становилось странным и слишком опасным. В прошлый раз подобные всплески происходили лишь в присутствии демона — в коридоре, в Белладонне. Тогда это имело объяснение. Но сейчас?.. Просто от лёгкого толчка, от случайного касания голыми руками?       Ксавье не знал. И, похоже, Уэнсдей тоже. Но это действительно пугало, и казалось чем-то очень странным и опасным.        — Нужно ещё раз проверить комнату близняшек, — неожиданно резко сказала она, вскакивая с кровати.       Ксавье моргнул несколько раз.       — Зачем? Ты же всё там осмотрела…       — Я сказала надо, Торп! — рявкнула она и вылетела за дверь, даже не подумав, что за пределами комнаты вероятно так же опасно рушится все, как и здесь.        Если бы кто-то наблюдал за Ксавье в этот момент, то точно бы рассмеялся. Его лицо выражало смесь недоумения и откровенной растерянности. Он ещё минуту сидел неподвижно, уставившись в пустоту, пока в голову не пришла простая мысль: малышка Уэнсдей Аддамс засмущалась. Именно поэтому выдала нелепую отговорку и убежала.       Ксавье расплылся в довольной улыбке и рванул за ней.       — Уэнсдей! — он догнал её уже у самого входа в ту самую комнату, которая всё так же пряталась в глубине коридора. Девушка выглядела заметно увереннее, чем всего пару минут назад, словно внутри у неё включился какой-то упрямый рычаг.        — Что?! — холод её голоса мог бы легко покрыть стены инеем. Но, к счастью, Ксавье больше не боялся холода.       — Ты так и не ответила, — упрямо напомнил Ксавье, нахмурив брови.       Уэнсдей моргнула, потом резко выдохнула, будто выпускала из себя застоявшийся яд раздражения, и устало опустила плечи. В эту секунду на её лице отразилось удивительное спокойствие, нет, не такое как и всегда, а скорее усталое спокойное, смирение со своими чувствами и слабиной.       — Как бы это странно ни звучало, но я устала от этого всего, — неопределённо обвела кистью коридор, словно показывала на саму атмосферу вокруг: сырость, гул тишины, тяжёлые стены, пропитанные чужими воспоминаниями.       Торп сжал губы, почувствовав в её словах больше искренности, чем хотел бы. Потому что чувствовал тоже самое.       — Хорошо, понял тебя, — ободряюще улыбнулся он, хотя улыбка получилась кривоватой. Он всегда старался сгладить неловкость, даже там, где это было безнадёжно. Но все равно пытался. — Пойдём посмотрим, что там.       И первым вошёл в комнату. Воздух встретил их всё тем же неприятным запахом — сырости, застоя и чего-то железного. Та же обстановка, будто пространство застывшее и равнодушное: тяжёлая мебель, тёмные стены, ни малейшего намёка на жизнь. Только покрывало по-прежнему валялось на полу, так и оставшееся там после того, как Уэнсдей скинула его раньше. В остальном всё было пугающе знакомо.       Ксавье двинулся проверять ванную, сам не понимая, чего ждёт. И не зря. На зеркале больше не было прежней надписи, которую он видел в прошлый раз — вместо неё красовалась крошечная кровавая ладошка. Словно кто-то совсем маленький оставил свою метку. Зрелище было мерзким и тревожным одновременно.       — Интересно, — хмыкнула у него за спиной Уэнсдей.       Ксавье резко обернулся, скривив рот. «Интересно?» — он мысленно повторил это слово, не находя в происходящем ничего ни любопытного, ни тем более приятного. По спине пробежали холодные мурашки.       — Я всё время забываю, что у нас разные представления об интересном, — бормочет он, покосившись на неё.       Уэнсдей лишь слегка пожала плечами и обошла его, подойдя ближе к зеркалу. Её взгляд был внимательным, почти профессионально-отрешённым. Она протянула палец к ладошке и, несмотря на ошеломлённый взгляд Торпа, собрала немного крови. Капля блеснула, как будто ещё совсем свежая. Вероятно, так и было.       Уэнсдей прикрыла глаза и, ни секунды не сомневаясь, сунула палец в рот, облизав его с медленным удовольствием.       Ксавье застыл. Это даже не удивление — это был полный, безоговорочный ахуй. Других слов в голову не приходило.       — Кровь, — произнесла она, будто подтверждала очевидное, слегка почмокивая.       У него внутри всё сжалось.       — Спасибо за информацию, — выдавил он, передёрнувшись. — Но я и без пробы догадался.       Уэнсдей метнула в него осуждающий взгляд, словно именно он вёл себя нелепо, фыркнула и вышла из комнаты.       Ксавье качнул головой, сдерживая нервный смешок. И всё же вышел следом, думая, что она… чертовски забавная. Странная, пугающая, но забавная.

🜔 🜔 🜔

      Пока Уэнсдей вновь проверяет ящики в столе, рывками и с таким раздражением, будто сама древесина виновата в том, что не выдает ей нужных секретов, Ксавье сидел на широком подоконнике. Одно колено было подтянуто к груди, локоть лежал на нем, а в пальцах вертелась обломанная спичка, которую он нашел где-то в кармане. В свете тусклой лампы его взгляд скользил по линии её плеч, по тому, как резкие движения выдавали скрытое раздражение и усталость.       — Мог бы и помочь, — сказала она, не отрываясь от тщательного обыска. Голос её прозвучал как приказ, но с тем особым оттенком, в котором легко угадывался вызов.       — Смотри, — он спрыгнул с подоконника и лениво подошел ближе, становясь рядом, облокотившись поясницей на стол. Его лицо оказалось совсем близко к её профилю, и он чуть наклонился, будто делился секретом. — Если я сейчас начну помогать, ты скажешь: «Не мешай мне, Торп, тебе даже такую легкую работу нельзя доверить, всё не так делаешь». Так?       Он приподнял уголок губ, изображая насмешку.       Уэнсдей медленно, демонстративно закатила глаза, и в этом движении читалось всё: от презрения до лёгкой, скрытой забавы.       — Так, — сам себе подтвердил Ксавье. — Но если я не помогаю, тебе это тоже не нравится. Разница лишь в том, что тогда твой гнев падает на меня чуть меньше. Маленькая выгода, но я умею довольствоваться малым.       — Я поняла тебя, Торп, — процедила она сквозь зубы, правда её взгляд выдавал её. Слишком мягкий. — Иди обратно на свой подоконник и качай ножками, как маленький ребёнок.       Ксавье едва сдержал улыбку, но смех всё равно прорвался наружу. Он театрально поклонился, будто принял приказ, и услышав смешок со стороны, вернулся на своё место, нарочно откинувшись назад и слегка раскачивая ногами, чтобы сильнее её раздражать.       Тишина опустилась неожиданно плотная, как будто стены сами впитывали их слова. Слышалось лишь постукивание ящиков и редкий скрип дерева. Каждый думал о своём, но оба будто старательно прятали мысли друг от друга, заворачивая их в сарказм и молчание. И всё же получалось лишь частично. Их присутствие мешало, но и успокаивало одновременно. И в этом странном равновесии было что-то почти приятное.       Ксавье всё-таки решает помочь Уэнсдей. Со вздохом поднимается с подоконника и уходит в ванную, где встречает холодный, слегка затхлый воздух. Здесь царит странная стерильность — будто помещение стоит пустым уже много лет, но при этом в углу всё ещё аккуратно выстроены ряды уходовых баночек. Их крышки покрыты тонким слоем пыли, но видно, что когда-то ими активно пользовались: какие-то кремы, пузырьки с прозрачной жидкостью, флакончики духов. Всё это выглядело нелепо и слишком «живым» на фоне мрачной атмосферы.       Он хмурится, чувствуя, что ничего стоящего здесь нет… пока взгляд не падает на зеркало. Всё тот же отпечаток ладони. Но в этот раз Ксавье задерживается дольше и понимает: ладошка крошечная, будто нарисована ребёнком. Он рефлекторно подносит свою руку ближе — контраст поражает. Его пальцы почти в два раза длиннее. И тут до него доходит: если присмотреться, отпечаток по размеру почти в точности совпадает с ладонью Уэнсдей.       — Уэнс! — выкрикивает он, даже не задумываясь.       Шаги девушки звучат гулко и быстро, словно в этом коридоре стены нарочно подхватывали каждый звук. И вот она уже стоит у него за спиной, сложив руки на груди.       — Как ты меня назвал? — в её голосе скользит лёгкое удивление. Она склоняет голову набок, чёрные косы чуть сдвигаются с плеч.       Ксавье смотрит на отражение в зеркале — и видит то самое редкое выражение на лице Аддамс: не сарказм, не холодное безразличие, а искреннее замешательство. Он разворачивается к ней, не понимая, в чём дело.       — О чём ты?       — Ты только что назвал меня «Уэнс», — повторяет она, вздёргивая нос чуть-чуть вверх, словно скрывая улыбку.       И правда. Уэнс. Красиво. Он действительно неосознанно сократил, и как он думает, улучшил её имя.        — А, ну да. Вылетело случайно, — он усмехается, опираясь рукой о раковину. — Не нравится?       Она несколько секунд молчит. В её взгляде — изучающая пристальность, словно она решила рассмотреть его заново. В тишине слышно лишь их дыхание и едва уловимый скрип труб. И наконец она произносит:       — Хорошо. Мне нравится.       Ксавье чувствует, как уголок губ сам собой поднимается. Значит понравилось. Отлично. Он подмигивает и снова поворачивается к зеркалу, но теперь ощущает её присутствие острее, чем раньше.       — Смотри, — говорит он, указывая на отпечаток. — Ладошка маленькая. Либо ребёнка, либо… хрупкой девочки. Дай руку.       Он протягивает ладонь, легко берёт Уэнсдей за предплечье и чуть подтягивает к себе. Она не сопротивляется, только хмурится, но её шаги становятся короче, осторожнее. Он встаёт за её спиной, направляя её ладонь к зеркалу. Когда её пальцы касаются следа, Ксавье ощущает, как между ними пробегает невидимое напряжение.       Её ладонь идеально совпадает с кровавым отпечатком.       — Пока ты занималась пробой, — тихо, с нарочитой насмешкой говорит он, — не заметила, что эта «детская ручка» подозрительно похожа на твою.       — У меня нормальная ладонь, — тут же возмущённо фыркает Уэнсдей.       Ксавье едва сдерживает смешок и, прежде чем отпустить, крепче обхватывает её запястье. Его пальцы сомкнулись снаружи, большой упёрся сбоку — хватка прочная, но не грубая. И вдруг, в этот странный момент, воздух будто сгущается: простая проверка превращается во что-то слишком личное. Близость их рук кажется почти интимной, словно граница, которую никто из них раньше не решался пересечь.       Уэнсдей смотрела на их руки. Мгновение назад это было просто прикосновение, случайность, нечто бытовое. Но сейчас в груди разливалось незнакомое чувство — будто вместе с его хваткой в её тело вошли контроль и поддержка. Чувство, что рядом есть кто-то, кто удержит, не даст сорваться в бездну. Это её пугало. Так сильно, что пальцы непроизвольно дёрнулись, будто хотели вырваться. Но вместе с этим страхом пришло и другое — тихий, едва различимый трепет, растущий, как огонь под кожей.       Ксавье чувствовал то же самое. Маленькая ладонь Уэнсдей, заключённая в его руке, казалась настолько хрупкой, что пробирало до самых костей. Он всегда видел её злой, саркастичной, упрямой, готовой обрушиться на весь мир своим ледяным взглядом. Но сейчас… рядом с ним она не казалась такой. Напротив — в этой девочке вдруг открывалась беззащитность, от которой самому становилось тревожно.       Когда Уэнсдей наконец подняла глаза, то сразу врезалась в глубокую зелень его взгляда. В них таилась целая бездна. Тёмная, затягивающая, от которой хотелось не убежать, а шагнуть вперёд, позволить себе утонуть. Она никогда не замечала их такой красоты. Глаза напоминали крыжовник, в котором искрилась прохлада, или густой лес на рассвете, полный тумана и тайны. И то, и другое она любила.       Она давно заметила: рядом с ним всё ощущалось иначе. Не так, как с Тайлером. С Ксавье было по-другому — тепло, трепет, удивительное ощущение того, чего она раньше никогда не знала. И дело было не только в их странной связи. Нет, что-то большее пряталось под этим. Что-то, что она боялась назвать. Боялась признать.       А что, если позволить чувствам выйти наружу? Что, если шагнуть в эту бездну? Мысль казалась страшной, потому что означала потерю контроля. А контроль был её всем. Но сейчас… думать об этом не хотелось. Так же, как не хотелось задумываться, что чувствует он сам.       А он чувствовал. Чувствовал так явно, что даже без связи она бы догадалась. В её сердце эхом отражались чужие эмоции: трепет, смущение, желание, пульсирующее возбуждение, от которого дыхание сбивалось чаще.       Ксавье медленно наклонился ближе, будто проверяя, выдержит ли она ещё шаг. И она задержала дыхание, следя за каждым его движением. Его рука вдруг коснулась её шеи, лёгкая, осторожная, как будто он боялся сломать. Его пальцы заставили её чуть запрокинуть голову, и он наклонился ниже. Между ними оставалось не больше пары сантиметров. Одно дыхание на двоих. Одна мысль на двоих. Одно желание на двоих.       Уэнсдей на секунду позволила себе вообразить: какие они будут — его губы. Наверное, чуть шершавые, но мягкие. Она уже почти шагнула в это чувство, когда всё оборвалось.       Она открыла глаза и увидела — зелёные глаза Ксавье потемнели. Бездна в них исчезла, уступив место страху. Он смотрел не на неё, а на зеркало. Уэнсдей резко повернула голову. Поверхность стекла пошла трещинами, будто от невидимого удара, а затем потемнела, словно изнутри её залили чернилами.       — Что за чертовщина?.. — прошептал Ксавье. Его голос дрожал, но он не решался говорить громче, боясь разрушить тишину, которую сами же и создали.       Уэнсдей сделала шаг вперёд, желая рассмотреть зеркало ближе, но что-то удержало её. Она опустила взгляд вниз и поняла: Торп по-прежнему держит её руку. Только теперь его хватка стала куда сильнее. Их пальцы переплелись, словно сцеплены в замок, из которого не выбраться.       — Отпусти, — коротко бросила она.       Но он не шевелился. Сжал только сильнее, будто хотел убедиться, что она не исчезнет. Будто именно эта рука удерживала его в реальности.       Из трещины в зеркале вытекла густая, вязкая тьма. Она словно живая струилась по полу, медленно подбираясь к их ногам, а воздух становился тяжелым, словно насыщался железом.       Ксавье рефлекторно потянул Уэнсдей к себе, но отпустить так и не смог. Его пальцы будто приросли к её руке, и чем сильнее он пытался разомкнуть сцепление, тем крепче оно становилось.       — Оно двигается… — прошептала Уэнсдей, наблюдая, как мрак поднимается по их ногам, холодный и липкий, тянущий вниз.       — Нам нужно уйти… сейчас же, — в голосе Ксавье зазвенела паника, но шагнуть назад он не смог.       Вдруг тьма дернулась, как будто поймала их, и в следующий миг всё пространство перед глазами расплылось. Будто зеркало не просто раскололось, а проглотило их обоих. Тишина. Тьма. Сдавленное дыхание.       А затем — свет.       Они резко оказались в совершенно иной комнате. Пол из черного камня, стены уходят в бесконечную высоту, и вдоль обеих сторон тянется множество дверей. Каждая — разная. У одной — облупленная краска, у другой — золотая ручка, третья же казалась сделанной из старых досок, будто из чулана.       — Где мы?.. — выдохнул Ксавье, оборачиваясь по сторонам, не отпуская её руки.       Уэнсдей всмотрелась в ближайшую дверь, и сердце болезненно дрогнуло. На ней висела кривая табличка с выцарапанными буквами. Её имя.       Она сделала шаг ближе, а внутри всё холодело.       — Двери… это воспоминания, — прошептала она, словно догадка пришла сама по себе.       Ксавье сжал её руку крепче. Его взгляд остановился на другой двери — тёмной, покрытой зелёными разводами, почти живой. Она почему-то вызывала у него ужас, но и странное чувство узнавания.       — И если мы их откроем?.. — он не договорил.       — То, чего мы так боимся, снова всплывет наружу, — закончила за него Уэнсдей.       Тьма, которую они оставили в зеркале, будто не ушла окончательно — в углах комнаты тлели сгустки мрака, шевелившиеся, как живые, подталкивая их к дверям.       Тьма в углах комнаты зашевелилась, сгустки начали растекаться по полу, будто кто-то невидимый выдыхал саму бездну. Холод ударил в грудь — не морозный, а липкий, тянущий душу вниз. Уэнсдей впервые ощутила его так ясно: чужое присутствие. Никстрир.       — Он здесь, — шепчет она, и голос прозвучал тише шороха.       Ксавье крепче сжал её руку, но пальцы вдруг начали неметь, словно кровь перестала течь. Их связь казалась спасением, но в то же время именно она делала их уязвимыми.       Из темноты послышался тихий хриплый смешок. Он был словно эхом, которое пробирается под кожу, не оставляя выбора. И в следующий миг невидимая волна ударила их обоих. Не боль — а что-то хуже: потеря контроля над собой.       Ксавье резко подался вперёд, будто его дернули за невидимую нить. Уэнсдей вцепилась в его руку, ногти впились в кожу, но это не помогло. Тьма вцепилась в них обоих.       — Не отпускай! — сорвалось с её губ неожиданно громко.       Но не успел Ксавье ответить, как мрак взвился, будто чёрные щупальца, и рванул их в разные стороны. Руки, сцепленные в замок, пытались удержать, но пальцы предательски разжались, будто их кто-то разомкнул силой. Последнее, что Уэнсдей почувствовала — горячее, отчаянное давление его ладони, а потом резкая пустота.       Всё вокруг закружилось. Пол под ногами исчез, стены расплылись. Мир рухнул.       Она упала — но не на камень, а в светлый коридор. И только успела понять, что он чужой. Серый потолок, длинная полоса окон и двери, знакомые до боли. Но боль была не её. Это не её мир.       А Ксавье… он тоже рухнул в пустоту, только его подхватил иной свет — холодный, давящий. И стены вокруг были слишком ровные, слишком строгие, а воздух пропитан глухой злостью. Это была не его боль. Это — её.       Они потеряли друг друга. Полностью. Каждый оказался один, запертый в чужих воспоминаниях. И впервые за долгое время ни Уэнсдей, ни Ксавье не могли контролировать происходящее.

🜔 🜔 🜔

трек: Linkin Park – “Numb”.

      Она стояла в длинном коридоре. Потолки низкие, штукатурка осыпалась, пахло сыростью и краской, которой безуспешно пытались скрыть плесень. Тусклая лампочка мигала, напоминая о дыхании умирающего существа.       Сначала Уэнсдей подумала, что это очередная иллюзия Никстрира, но воздух здесь был другой. Настоящий. Она чувствовала холод под босыми ступнями, слышала собственное дыхание и даже стук сердца. Это не было выдумкой. Это было — прошлым.       И оно не её.       Она стояла в дорогой темной квартире, прекрасно понимая чья она. Её тело не сопротивлялось, будто она стала призраком, втянутым чужой волей.       И вот — комната. Мрачная, тесная, с зашторенными окнами. В углу стоял мальчик лет десяти. Худой, с испачканными руками, которые дрожали так, что пальцы едва не ломались. Уэнсдей сразу узнала его — Ксавье. Маленький. Такой, каким она никогда его не видела.       Его глаза были опущены в пол, а на губах — напряжённая тишина. За ним возвышалась фигура мужчины. Высокий, с тяжёлой походкой и жесткими чертами лица. Его отец. В руках у него был ремень.       — Снова облажалcя, — голос мужчины был как сталь. — Ты даже не способен нарисовать то, что нужно. Всегда всё не так.       Мальчик не отвечал. Только сильнее вжал плечи, будто надеялся, что тень от стены его поглотит.       Уэнсдей непроизвольно сжала кулаки. Она привыкла к темноте, к монстрам, к страху. Но видеть, как кто-то ломает ребёнка, — было по-другому. Это жгло.       Взмах ремня. Резкий звук, будто воздух разрезали ножом. Уэнсдей едва не дёрнулась, хотя знала — её тело здесь бесплотно, прикосновения не будет. Но боль отразилась в лице мальчика. Ксавье даже не вскрикнул. Он стиснул зубы и молчал, а это молчание оказалось хуже любого крика.       — Я сделаю из тебя художника, — произнёс отец. — Даже если придётся сломать тебе руки.       Слова впились в пространство, как ржавые гвозди.       Уэнсдей почувствовала странное. Её собственная злость, всегда холодная и острая, вдруг смешалась с чем-то новым — с болью. Не её болью. Его. Она ощущала её так ясно, будто это с ней самой происходило. Будто ремень бил по её коже, а слова падали на её голову тяжёлым молотом.       Это чувство лишало её привычной защиты. Она всегда умела держать дистанцию, сохранять холод, прятать эмоции за сарказмом. Но сейчас дистанция исчезла.       И впервые в жизни она испытала то, чего боялась больше всего — чужая боль коснулась её сердца.       Отец шагал по комнате медленно, нарочито громко, словно каждый удар каблуков по полу должен был врезаться в память ребёнка. Ксавье не поднимал головы. Он стоял прямо, но Уэнсдей видела — его тело дрожит, как тонкая ветка под шквалом ветра.       — Ты думаешь, я для чего трачу на тебя время? — голос мужчины становился всё громче, тяжелее. — Чтобы ты мазал красками по холсту, как девчонка? Ты должен уметь больше! Я требую точности!       Взмах ремня. Уэнсдей отшатнулась. Хлёсткий удар по столу рядом с ребёнком. Дерево жалобно скрипнуло, а Ксавье едва заметно вздрогнул, сжав кулаки так сильно, что костяшки побелели.       — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю!       Мальчик поднял глаза. Зелёные, ещё не такие глубокие, как у взрослого Ксавье, но уже полные того, что Уэнсдей узнала слишком хорошо. Страх. Подавленный, вязкий, как чёрная смола.       Отец резко наклонился к нему, почти прижимая к стене.       — Запомни, слабость — позор. Художник не имеет права на слабость. У тебя есть талант, но ты тратишь его впустую. Ты — разочарование.       Слово «разочарование» пронеслось сквозь комнату, словно приговор.       Уэнсдей ощутила, как внутри неё что-то ломается. Её саркастичная маска — то, чем она прикрывалась всегда, — дала трещину. Перед ней был мальчик, который не кричал, не плакал, а просто принимал всё это в себя, пряча боль глубоко, слишком глубоко. Так глубоко, что потом даже она не сможет её достать.       Она смотрела — и впервые в жизни хотела закричать. Хотела встать между ними. Но её руки проходили сквозь воздух. Её слова тонули в пустоте. Она была свидетелем и ничем больше.       И это оказалось самой страшной пыткой.       Сердце билось чаще. Не её. Его. Она слышала его пульс, как будто они были связаны. Каждая капля его унижения отзывалась в её груди, и Уэнсдей не могла от этого избавиться.       А потом — сцена переменилась. Резко, как смена кадра в кошмаре.       Теперь Ксавье был старше. Подросток. Он сидел в мастерской, уставившись на полотно. Руки дрожали. На холсте — тёмный хаос, фигуры без лиц, силуэты, похожие на чудовищ. Он водил кистью по холсту так яростно, что краска текла на пол.       За его спиной снова раздался голос отца. Более холодный, более спокойный — и от этого ещё страшнее.       — Ты рисуешь свои страхи. Но страх — это слабость. Ты никогда не станешь великим.       Ксавье сжал кисть, словно хотел её сломать. В его глазах вспыхнула ненависть. Но не к отцу. К себе.        Уэнсдей это почувствовала. Она ощутила его ненависть так ясно, словно это было её собственное отражение. И именно в этот момент на неё обрушилась самая тяжёлая мысль: он всегда винил себя. За то, что не мог оправдать ожидания. За то, что был слабым. За то, что не смог…       Ей стало холодно. Слишком холодно, чтобы дышать.       Сначала Уэнсдей подумала, что кошмар заканчивается. Сцены с отцом растворились во тьме, и на миг ей показалось, что она снова может дышать. Но мрак лишь собрался в новые очертания. Она узнала место.       Академия «Невермор». Коридор, пропитанный тенями. Стены холодные, словно сделанные из мрамора. И посреди этого коридора — Ксавье. Уже взрослый. Такой, каким она знала его сейчас.       Он стоял неподвижно, держа руку на стене, будто пытаясь удержаться в реальности. Его плечи дрожали, но он не плакал. Он просто дышал — тяжело, будто каждое дыхание было борьбой.       — Почему?.. — слова вырвались у него шёпотом. — Почему именно ты?..       Уэнсдей сделала шаг ближе. Её сердце болезненно сжалось. На полу перед ним лежала её фигура. Она — безжизненная, бледная, с закрытыми глазами. И эта картина ударила её сильнее, чем любые слова отца могли ударить его.       Ксавье опустился на колени рядом с её телом. Его руки дрожали, он провёл пальцами по её щеке, как будто боялся, что она исчезнет даже в этом воспоминании.       — Я… не смог тебя спасти, — его голос сорвался. — Никогда не смог.       Он склонил голову, прижимая лоб к её холодной коже. Зеленые глаза, всегда живые и упрямые, сейчас были полны бездны. Бездна боли, которую он прятал, но которая не переставала разъедать его изнутри.       И вдруг Уэнсдей почувствовала это. Не как зритель, а как жертва. Всё его горе, вина, отчаяние — они хлынули в неё, словно холодный поток. Она захлебнулась, пытаясь оттолкнуть, но не смогла.       Он винил себя за каждую секунду, когда не был рядом. За каждую ошибку, за каждое слово, которое мог сказать, но не сказал. За то, что не смог её удержать.       И самое страшное — он винил себя за то, что любил её. Любил слишком сильно, чтобы признаться. Слишком поздно, чтобы исправить.       — Ты всегда была сильнее меня… — выдохнул он, глядя на её лицо. — А я… я даже не смог стать тем, кто защитит тебя.       Слёзы падали на её мёртвую кожу в его воспоминании. Но для Уэнсдей это было не прошлое и не будущее — это было откровение. Она впервые увидела, сколько в нём было боли. И сколько места в этой боли занимала она сама.       Уэнсдей захотела отвернуться. Хотела бежать. Но не смогла. Внутри неё что-то треснуло, разлетелось на осколки. Страх одиночества, что мучил её всю жизнь, столкнулся с этим — с чужим страхом потерять именно её.       И она поняла:       Они оба были сломаны. Но их трещины совпадали слишком идеально.

🜔 🜔 🜔

трек: Billie Eilish – “idontwannabeyouanymore”

      Мрак разошёлся, и Ксавье оказался в новой комнате. Он сразу понял — это не его. Тишина была гнетущей, слишком правильной. Все вокруг дышало порядком, будто каждая вещь имела строгое место.       Комната ребёнка. Чёрные стены, аккуратно застеленная кровать. На столе идеально выстроенные книги, чернильница, тетради. Слишком чисто. Слишком мёртво.       И посреди этой стерильной тюрьмы сидела маленькая девочка. Уэнсдей. Её тонкие пальцы листали книгу, но глаза не смотрели в страницы. Они упирались куда-то в пустоту, в точку на стене.       Ксавье сделал шаг ближе. И почувствовал — её одиночество. Это не было просто «одной в комнате». Это было вечно одна. Тишина придавливала, будто стены были нарочно построены, чтобы закрыть её от всего живого.       — Никому не нужен… — Ксавье вздрогнул. Девочка сказала это шёпотом. Не себе, не комнате. Просто в воздух.       Он попытался дотронуться до её плеча — и провалился сквозь.       Вместо этого его накрыло ощущение изнутри.              Боль. Постоянная, холодная, как пустая постель. Чувство, что никто никогда не придёт. Никто не войдёт. Никто не позовёт её по имени с теплом.       Уэнсдей выглядела маленькой, хрупкой. Но самое страшное — она выглядела смирившейся. Словно уже знала: «так будет всегда».       Ксавье впервые почувствовал, каково это — быть ею в детстве. И эта пустота прорезала его самого, оставляя внутри ледяные дыры.       Сцена сменилась резко, будто кто-то дёрнул занавес. Теперь это была гостиная. Большая, богатая, но темная. Каменный камин, старинные портреты. Люди — семья Аддамс.       Уэнсдей стояла в центре. Уже подросток. На ней то самое чёрное платье, а лицо каменное. Перед ней — родители. Отец говорил что-то слишком громко, мать смотрела слишком пристально.       — Ты должна… — слова Ксавье не слышал, будто их специально глушило. Но он чувствовал другое. Давление. Как будто всё вокруг кричало: будь идеальной. Будь такой, какой мы ждём.       Каждое слово семьи врезалось в неё, как игла. Она стояла прямо, не моргая, но внутри… внутри её ломало. Ксавье ощутил этот разлом. То, как она прятала дрожь, как сжимала зубы, чтобы не выдать себя.       И он понял — всё, что она делала в жизни, было борьбой. Не ради себя, а против того, чтобы не стать «слабой». Чтобы никто не увидел, что она боится.       — Ты всегда должна быть сильной… — вдруг донёсся отголосок. Голос матери? Отца? Или самой Уэнсдей в голове?       Ксавье едва не согнулся под этим грузом. Ему стало тяжело дышать.       Вот почему она всегда холодна. Вот почему отталкивает. Если быть слабой — значит быть ничем, значит проиграть.       И его пронзило странное осознание: эта сила, которой он так восхищался, была не её выбором. Это была броня, к которой её заставили прирасти.       Тьма снова накрыла его. На этот раз медленно, вязко. И когда она рассеялась, Ксавье оказался в пустом пространстве. Не было стен. Не было пола. Только бесконечная чёрная пустота.       И в центре — Уэнсдей. Уже взрослая. Та, которую он знал. Она сидела на коленях, обхватив себя руками. Её лицо было спрятано, но плечи дрожали.       — Все уходят, — её голос звучал глухо. — Всегда уходят.       Эхо разнесло её слова в бесконечность.       Ксавье сделал шаг, но пустота под ногами дрогнула, как зыбучий песок. И вдруг он понял — это не просто сцена. Это её страх. Настоящий. Голый, без маски сарказма.       Она боялась остаться одной. Не просто без семьи. Без любящего человека. Страх, что её холод, её броня станут вечным приговором. Что никто не захочет пробиться сквозь неё. Что однажды она проснётся — и не будет никого, кто посмотрит на неё с теплом.       Ксавье почувствовал этот страх. И он был таким сильным, что у него защемило сердце. Уэнсдей, которая казалась непоколебимой, внутри дрожала от ужаса.       И в этот момент он понял: она боится того же, чего и он. Он боится потерять её. Она боится, что её никогда не найдут.       И эта мысль ударила в него сильнее любого кошмара.

трек: Johnny Cash – “Hurt”

      Ксавье шагнул вперёд, и стены комнаты снова дрогнули, будто их поверхность была из чёрного стекла. Свет вспыхнул, и пространство изменилось. Он оказался в знакомом месте — в тёмной мастерской , где влажный воздух пах краской и сыростью.       — Нет… — прошептал он, сразу узнав момент.       Перед ним стояли он сам и Уэнсдей. Его прошлое «я» был в ярости, глаза горели, пальцы сжимались в кулаки. Она — холодная, с ледяным выражением лица, но внутри дрожащая от напряжения.       — Ты всегда всё знаешь, да? — голос Ксавье из воспоминаний звенел, словно стекло на грани раскола. — Ты даже не допускаешь, что можешь ошибаться!       — А ты — всегда скрываешь! — отрезала Уэнсдей. — Ты думаешь, что можешь водить всех за нос, но я вижу правду.       Её глаза сверкнули, и в этот момент Ксавье понял, что сейчас произойдёт. Его дыхание сбилось.       — Уэнсдей, нет… — он протянул руку, будто мог остановить её, но всё происходило снова, неумолимо.       — Я знаю, что ты Хайд, — её голос звучал как приговор. — И я больше не позволю тебе навредить кому-то.       Воспоминание-Ксавье сделал шаг назад, будто от удара. Его лицо исказилось смесью боли и неверия.       — Ты… серьёзно? После всего, что я… — он осёкся, стиснув зубы. — Ты думаешь, я чудовище?       Она не дрогнула. Лишь чуть крепче сжала руки за спиной, будто ей самой было больно произносить это.       И тогда появились стражи. Они схватили его. Его крик разнёсся эхом:       — Я не Хайд! Уэнсдей, чёрт возьми, поверь мне!       Он бился, пытался вырваться, но цепкие руки тянули его прочь. Его взгляд — полный отчаяния — был устремлён только на неё.       Ксавье, наблюдающий сейчас, чувствовал, как у него всё внутри рвётся. Снова видеть это — было пыткой. Но хуже всего было то, что рядом стояла настоящая Уэнсдей — и она тоже всё это видела.       Она стояла неподалёку, её глаза расширились, дыхание сбилось. Видеть саму себя со стороны — жёсткую, обвиняющую, хладнокровную — было как смотреть на чужую версию себя. Но это была она. Её голос. Её приговор.       — Я… правда так сказала… — глухо прошептала Уэнсдей, но её голос не слышали ни прошлое «я», ни Ксавье в воспоминании. Только он, настоящий.       Ксавье обернулся к ней. Их взгляды встретились. В его глазах было то, что он всегда прятал: чистая боль предательства, рана, которая не заживала до сих пор.       А вокруг тьма снова закрутилась спиралью, увлекая их дальше. Никстрир не дал времени отдышаться. Он хотел, чтобы они видели всё. Чтобы они захлебнулись в собственной вине и страхах.       Темнота вокруг сгустилась, и Уэнсдей почувствовала, как её словно втянуло в чью-то чужую жизнь. Она стояла, будто привидение, в углу холодной камеры, откуда видела всё — и себя, и Ксавье.       Сначала она видела свою прежнюю фигуру: чёрное платье, строгий силуэт, безэмоциональное лицо. Словно актриса, исполняющая роль, которую сама себе навязала. Её прошлое «я» сидело на скамье напротив, и произносило те слова, которые сейчас ранили её собственные уши: «Я поцеловала Тайлера».       Эти слова отозвались в груди Уэнсдей эхом, будто нож в собственное сердце. Тогда она казалась себе собранной, хладнокровной. Но сейчас, наблюдая со стороны, она увидела то, чего тогда не хотела замечать: как в глазах Ксавье вспыхнула надежда — и как мгновенно она превратилась в пепел.       Каждый удар цепей, каждый его взгляд — будто били теперь её саму.       Она видела, как он сорвался, как голос его треснул на середине фразы. Как его злость — это не ненависть, а отчаянная попытка достучаться до неё, показать, что он живой. Что ему больно.       Когда её прошлое «я» встало и ушло, Уэнсдей вдруг почувствовала странное желание броситься к нему, остаться. Но она не могла. Она была лишь зрителем.       И вот — сцена, которую она никогда не видела. Ксавье, оставшийся один. Его дрожащие плечи. Голова, опущенная на колени. И это низкое, сдавленное рычание боли, которое вырвалось из его груди.       Уэнсдей ахнула, хотя не издала ни звука. Её сердце болезненно сжалось, как будто ледяная рука сдавила его изнутри.       Она впервые увидела его сломленным. Настоящим. Без защитных улыбок, без попыток казаться сильнее, чем он есть. Это был мальчик, которого всё детство ломал отец, а теперь — сломала она.       «Я ненавижу себя за то, что всё ещё жду от тебя чего-то…» — его слова, сказанные сквозь зубы, ударили её сильнее любого удара в бою.       Уэнсдей никогда не позволяла себе верить в эмоции. Но сейчас она почувствовала: вина обжигает сильнее любого костра.       И впервые за долгие годы её сердце будто дрогнуло. Не от страха, не от боли — от осознания того, что она, Уэнсдей Аддамс, сделала именно то, чего всегда боялась сама: оставила кого-то, кто верил в неё, наедине с тьмой.       Ей хотелось закричать, протянуть руку, оправдаться, сказать, что она не знала, что запуталась, что её собственные чувства всегда были клеткой. Но поздно. Она была пленницей чужого воспоминания, и её слова не достигли бы Ксавье.       Она стояла в тени камеры, сжала кулаки до боли и смотрела, как Ксавье растворяется в темноте, унося с собой её невысказанные сожаления.       Темнота рванулась, будто сожмённая пружина, и их обоих выбросило обратно в реальность. Уэнсдей резко вдохнула, будто вынырнула из ледяной воды, а Ксавье едва не пошатнулся, хватаясь за край раковины.       Они снова были в ванной комнате. Всё вокруг выглядело так, словно ничего и не происходило: плитка блестела холодным светом, воздух был неподвижен, а зеркало напротив — идеальное, чистое, без единой трещины. Ни следа крови, ни отпечатка ладони. Только их собственные отражения, уставшие и чужие.       Ксавье встретился взглядом сам с собой в зеркале и тут же отвернулся. Он чувствовал, как под кожей гудит тяжесть — будто часть той темноты всё ещё сидела в груди.       Уэнсдей застыла в шаге от него. Руки она держала по швам, но пальцы мелко дрожали, и чтобы скрыть это, она сжала кулаки так сильно, что ногти впились в кожу.       Тишина давила. Звенела. В ней можно было услышать каждый вдох и каждый удар сердца.       — … — Ксавье хотел что-то сказать, но слова застряли. Он сжал челюсть, отвернулся и прошёл пару шагов вдоль комнаты, будто проверяя стены, лишь бы не встречаться с её глазами.       Уэнсдей тоже смотрела в сторону, в идеально гладкое зеркало, которое теперь отражало не прошлое и не кошмары, а только её собственное лицо. И впервые за долгое время она не узнала себя.       Им обоим хотелось спросить друг друга: «Ты это тоже видел?». Но ни он, ни она не решились.       Молчание стало их общим языком.       Они молча вышли из ванной. Коридор встретил их гнетущей тишиной — ни шороха, ни скрипа, только гул собственных шагов, отдающийся в ушах. Казалось, будто стены наблюдают, будто всё это место прекрасно знает, что они видели, но ничего не собирается объяснять.       Дверь в их комнату оказалась там же, где и прежде. Тяжёлая ручка поддалась легко, словно сама пригласила их внутрь.       Уэнсдей первой вошла. Она на секунду задержалась у порога, взглядом обвела знакомую обстановку: две кровати, письменный стол, вещи, разбросанные по привычке. И это ощущение нормальности резануло куда сильнее, чем сам кошмар. Нормальность казалась ложью.       Ксавье прошёл следом и без слов плюхнулся на кровать Уэнсдей. Ткань матраса тихо заскрипела под его весом. Он закрыл глаза и прикрыл лоб рукой. Видеть он сейчас не хотел ничего — ни зеркало, ни её, ни собственные мысли. Но именно они и терзали его: воспоминания о том, что пришлось пережить в комнате, и новые — о том, что она увидела вместе с ним.       Уэнсдей молча прошла к кровати Энид и опустилась на неё. Ткань была чуть шероховатой, пахла чужими духами, но для неё это было почти облегчением. Свою кровать она сейчас видеть не могла. Её дыхание было тихим и размеренным, но мысли били в голову с оглушительной силой. Она вспомнила сцены, которые Никстрир заставил Ксавье увидеть. И впервые в жизни она боялась, что кто-то теперь знает её страхи глубже, чем она сама.       Комната наполнилась полумраком. Тусклый свет из окна вычерчивал длинные полосы на полу. Они лежали молча, каждый на своей половине мира, и никто из них не решался произнести хотя бы слово.       Сон пришёл не сразу. Сначала — навязчивые образы, потом тяжесть в груди, и только после этого веки стали тяжелеть. И Уэнсдей, и Ксавье заснули, каждый унесённый в собственные мысли.

***

      Ксавье открыл глаза, чувствуя привычную тяжесть век. Белый потолок, белые стены, ровное гудение приборов. Этот холодный порядок успел уже стать частью его повседневности: несколько дней в палате Академии Райхенбах сделали стерильность почти родной. Но даже привыкнув к тишине, он ощущал, что внутри неё слишком много места для мыслей.       — О, ну наконец-то. Я уж думал, ты спишь на скорость, — раздался знакомый голос.       Ксавье повернул голову. На стуле рядом сидел Аякс. Его фигуру было невозможно спутать: шапка, натянутая до самых бровей, скрывала беспокойных змей. Он, как обычно, держал в руках банку газировки и небрежно крутил её, будто от скуки.       — Ты опять таращишься в потолок, как будто собираешься его нарисовать, — продолжил Аякс, кривя усмешку.       Ксавье слабо усмехнулся в ответ. Но улыбка быстро растворилась. Несколько секунд он молчал, будто боролся с самим собой, и только потом произнёс:       — Сегодня… со мной произошло кое-что странное.       Аякс приподнял бровь, его змеи под шапкой слегка пошевелились, выдавая интерес.       — Странное? Хочешь сказать, даже для тебя странное? Ну, тогда выкладывай.       — Не всё могу рассказать, — Ксавье склонил голову. — Но это связано с Уэнсдей.       Аякс наклонился ближе, прищурился.       — Значит, всё ещё про неё.       Ксавье не стал спорить. Его взгляд скользнул к окну, за которым сияли острые пики гор, ослепительно-белые, будто нарисованные. В них не было жизни, только тишина.       — Я не знаю, что это было, — сказал он тихо. — Но это оставило во мне ощущение… будто внутри меня теперь дыра, и я не смогу быть прежним.       Аякс хмыкнул.       — Слушай, я знаю тебя достаточно давно. Ты до сих пор влюблён в неё. Хоть ты и стараешься это отрицать.       Ксавье провёл рукой по лицу, закрыв глаза.       — Это не похоже на то, что называют влюблённостью. Это… сильнее. Слишком сильнее. Такое чувство, будто оно может меня переписать. — Он чуть помолчал и добавил: — Я никогда такого не испытывал. Ни к кому.       Аякс вздохнул, откинулся на спинку стула и покачал головой.       — Звучит так, будто ты сам боишься признать, что это.       Ксавье молчал. Только сжал пальцы в кулак, а взгляд снова уткнулся в равнодушные горы. И внутри него действительно зрела мысль: это чувство пугает сильнее, чем всё, что он переживал до этого.       — Ты так говоришь, будто она — какая-то сила природы, которая тебя сметает, — протянул Аякс, наклоняясь вперёд. — Хотя, если честно, зная её… в этом есть смысл.       Ксавье едва заметно усмехнулся уголком губ.       — Сила природы, которая умеет нести разрушение.       — Ну, и немножко смерть, — поддакнул Аякс. — Знаешь, твоя история звучит так, будто вас двоих лучше не подпускать ни к зеркалам, ни к тайным комнатам, ни вообще к чему-то, что хотя бы намекает на мистику.       Он развёл руками, делая вид, будто всё это шутка, но змеи под его шапкой едва заметно зашевелились — словно чувствовали напряжение хозяина. Шапка слегка дрогнула, и Ксавье заметил это движение, но не сказал ни слова.       — Аякс… — тихо сказал он, и голос его дрогнул. — Она может разрушить меня до основания. Но вместе с этим… она единственная, рядом с кем я чувствую, что живу.       В комнате повисла тишина. Только аппарат в углу тихо мигал зелёным, фиксируя ритм сердца.       Аякс почесал край шапки и тяжело выдохнул.       — Знаешь, что я думаю? Ты можешь сколько угодно пытаться объяснить, что к ней чувствуешь. Но пока ты не скажешь это самой Уэнсдей, всё будет бессмысленно. Ты будешь задыхаться в собственных мыслях, а она — ходить рядом, даже не зная.       Ксавье опустил голову.       — Думаешь, она захочет слушать?       — Не знаю, — пожал плечами Аякс. — Но если ты не скажешь, это точно никогда не изменится.       Он усмехнулся, пытаясь разрядить тяжесть.       — Хотя, если хочешь совет от меня: может, стоит начать не с признаний, а хотя бы с похода в столовую? Ей наверняка понравится, если ты купишь ей кусок шоколадного торта.       Ксавье закрыл глаза, и впервые за долгое время его губы тронула настоящая улыбка — слабая, но искренняя.       — Ты неисправим, — произнёс он.       — Конечно, — ухмыльнулся Аякс. — Иначе кто ещё выдержал бы тебя здесь, в этих белых стенах?       Оба замолчали. Но на этот раз тишина уже не давила — она казалась чем-то тёплым, почти нужным.