Тени между нами

«Один шаг навстречу тебе — и я уже на краю могилы. Но почему-то хочу шагнуть дальше.»

      Слушая Энид, которая в свойственной ей манере бурно и эмоционально рассказывала о своих отношениях, Уэнсдей неожиданно почувствовала резкий укол в сердце и уловила в воздухе сладкий аромат духов. Эти два ощущения не принадлежали ей самой — в этом она была абсолютно уверена. Значит, оставался только один вариант. И этот вариант ей категорически не нравился.       Она не имела ни малейшего представления, что именно происходило в данный момент у Ксавье, но нутром чувствовала: ничего хорошего. Что-то неприятное, чуждое, разрушающее её внутренний покой. А когда в голове вспыхнула мысль, явно не её собственная, тело Уэнсдей мгновенно напряглось, словно пружина.       «Чёрт, только не ты…» — прозвучало в её сознании.       Эти слова не принадлежали ни его отцу, ни Аяксу — она бы это узнала. Значит, оставалась только девушка. От этого осознания в груди разрослось странное, непривычное чувство, похожее одновременно и на гнев, и на обиду. Оно было острым, как холодный нож, и совсем не давало покоя.       Уэнсдей нахмурилась, пытаясь подобрать подходящее определение, но мысли путались.       — Энид, — произнесла она, сохраняя внешнее спокойствие, — как называется то чувство, которое похоже на гнев, но… возникает тогда, когда к человеку, к которому у тебя… э-э… есть определённые чувства, вдруг проявляет внимание другая девушка? — она говорила медленно, с нажимом на каждое слово, будто сама с собой боролась. На самом деле Уэнсдей совсем не хотела задавать этот вопрос, но выбора у неё не оставалось: нужное слово никак не приходило в голову.       Энид перестала болтать, замерла и уставилась на подругу с таким удивлением, будто впервые видела её. Её яркие глаза блеснули, и в уголках губ появилась хитрая тень улыбки. Минуту Синклер изучала Уэнсдей пристальным взглядом, затем неожиданно расплылась в довольной улыбке и протянула с лёгкой насмешкой:       — Это чувство называется ревность, Аддамс.       Слово прозвучало слишком отчётливо, слишком громко, будто отдалось в стенах комнаты.       В тот же миг Уэнсдей ощутила новый укол — теперь уже куда более сильный. На этот раз это чувство было её собственным. В груди расплескалось разочарование, горькое и обжигающее. Она попыталась отгородиться от чужих мыслей, но они сами врезались в её сознание: поток ругательств, болезненное чувство предательства и отчаянный испуг.       И именно в этот момент Уэнсдей поняла, что только что произошло в палате Ксавье. И с кем.

🜔 🜔 🜔

      Немного раньше, в другой палате.

      — Я не понимаю, что сделал не так, — голос Аякса звучал приглушённо, будто он говорил не с другом, а сам с собой. Он сидел, сгорбившись, локти упёрлись в колени, а пальцы нервно теребили подол футболки. — Да, после того как мы все разъехались по домам, после победы над Крэкстоуном, мы начали гораздо меньше общаться. Но… — он тяжело вздохнул, отвёл взгляд и тихо добавил: — я думал, это нормально. Думал, мы справимся.       Ксавье внимательно смотрел на друга, и чем дольше он слушал, тем сильнее ощущал неприятную горечь внутри. Ему было искренне жаль Аякса. Он всегда считал его и Энид прекрасной парой, почти образцовой. Никто из их друзей бы не подумал, что между ними возможна такая трещина. Но сейчас факт был очевиден.       — Это не давало ей никакого права изменять тебе, Аякс, — серьёзно сказал Торп, глядя другу прямо в глаза.       В его голосе не было ни капли сомнения. Измена, по мнению Ксавье, была худшим, что может случиться в отношениях. Даже если всё рушится, даже если чувства остыли, даже если появился кто-то другой — нужно сначала поставить точку. А потом уже начинать новое. Так считал он. И, как ему казалось, так думал любой нормальный человек.       Аякс молчал. Пальцы его всё ещё мяли ткань футболки, пока он, наконец, не пробормотал:       — Да, я это понимаю. — Он резко выдохнул и закрыл глаза. — Но когда я её вижу… всё плохое уходит. Словно я забываю обо всём, что она сделала. Будто меня самого не существует, а остаётся только она.       В его голосе звучала отчаянная безысходность. Он и сам понимал, насколько это глупо, но ничего не мог с собой поделать.       Ксавье нахмурился. Видеть друга в таком состоянии было невыносимо, и он решил осторожно перевести разговор в другое русло.       — А как у тебя дела с Бьянкой? — спросил он, делая вид, что говорит между прочим.       Вопрос подействовал мгновенно. До этого Аякс был полностью сосредоточен на своей футболке, будто она могла спасти его от реальности, но теперь резко поднял голову и удивлённо посмотрел на Ксавье. Его брови взлетели вверх.       — Откуда ты знаешь? — нахмурился он и наконец выпустил измятую ткань из рук.       На губах Торпа появилась едва заметная усмешка.       — Уэнс рассказала, — ответил он спокойно.       — Уэнс? — переспросил Аякс, и в его голосе прозвучало лёгкое недоверие. На лице мелькнула тень ухмылки, а бровь вопросительно приподнялась.       — Ну да, — небрежно пожал плечами Ксавье и даже позволил себе чуть растянуть улыбку. — Ей нравится.       — Ей нравится?! — переспросил Петрополус, и в его тоне звучало такое искреннее изумление, что он даже подался вперёд на стуле, едва не опрокинувшись.       Ксавье засмеялся. Смех вышел лёгким, искренним, и на секунду напряжение между ними ослабло.       — Успокойся, — сказал он, покачав головой. — Я имел в виду, ей нравится, когда я к ней так обращаюсь. Мы… — он замялся, подбирая слова, — мы начали больше доверять друг другу. Наши отношения изменились. И даже, возможно, перешли на другой уровень.       Аякс замер, уставившись на друга так, будто тот только что признался в чём-то невозможном. Его глаза расширились, и в них смешались удивление и неверие.       Сказать, что он был в шоке — ничего не сказать.       — Подожди… — медленно произнёс он, будто каждое слово давалось ему с трудом. — Ты хочешь сказать, что между тобой и Уэнсдей… что-то большее?       Ксавье не сразу ответил. Он лишь опустил взгляд, но уголки губ невольно дрогнули.       — Я бы сказал… возможно, да, — тихо произнёс он, словно проверяя, как это прозвучит вслух.       Аякс откинулся на спинку стула, потер рукой лицо, потом снова посмотрел на друга и прищурился:       — Она тебе до сих пор нравится, да?..       Вопрос прозвучал прямым, почти колким. Он завис в воздухе, требуя честного ответа. И Ксавье вдруг понял, что уклониться от него не получится.       Ксавье уже раскрыл рот, чтобы ответить на прямой вопрос Аякса, но в этот момент в дверь негромко постучали. Звук оказался таким неожиданным, что оба обернулись к проёму.       Глаза Ксавье расширились, когда из-за двери показалась аккуратная головка…       — Кэсси? — едва слышно выдохнул он, не веря своим глазам.       — Привет, Ксавье, — её нежный голос разлился по палате тёплой мелодией. Следом в комнату ворвался сладкий аромат её духов, словно облачко, окутывающее всё вокруг. Девушка вошла внутрь легко и уверенно. Чёрные, блестящие волосы свободно струились по открытым плечам, подчёркивая изящность фигуры. Милое бледное лицо освещала улыбка, на щеках проступили ямочки. В руках она держала небольшую сумочку и пакет с фруктами.       — Привет, Кэсс, — наконец выдавил Ксавье, будто оттаял. Он поспешно выпрямился на койке и жестом пригласил её присесть на стул рядом.       Аякс, который до этого сидел, будто приросший к месту, резко поднялся. Его глаза метались между другом и гостьей, словно он пытался сложить в голове новую головоломку.       — Ну, я, пожалуй, пойду? — осторожно произнёс он, бросив на Ксавье красноречивый взгляд. В его тоне звучало: «Мы ещё к этому вернёмся».       Ксавье отлично понимал: как только Кэсси выйдет за дверь, Аякс завалит его вопросами.       — О, нет-нет, оставайся, — поспешила вмешаться девушка. Она повернулась к Аяксу, протянула руку и мило улыбнулась. — Я Кэсси, подруга Ксава.       О, нет… Ксавье моментально узнал этот взгляд друга, которым Аякс буравил его в этот момент. Это был взгляд, полный намёков и молчаливых подколок.       — А я Аякс, — представился тот, — Тоже друг Ксава, — добавил он с нарочитым акцентом на последнем слове, ухмыльнувшись.       Кэсси слегка склонила голову набок, улыбнувшись ещё шире.       — Приятно познакомиться, — ответила она, переводя взгляд обратно на Ксавье. — Не знала, что у тебя такие… ммм… красивые друзья, Ксавье.       Аякс едва не поперхнулся воздухом, услышав это.       — О. Да, — выдавил Ксавье с натянутой улыбкой, глядя то на подругу, то на друга. — Он такой.       Кэсси хихикнула, прикрывая рот ладонью, и, наконец, присела на стул. Она устроилась так, будто была здесь совершенно в своей тарелке.       Аякс, впрочем, сделал вид, что не собирается мешать. Он отступил к другому углу палаты, скрестил руки на груди и уставился куда-то в сторону, словно полностью выпадал из разговора. Но Ксавье знал его слишком хорошо. Знал, что сейчас Петрополус слушал каждое слово куда внимательнее, чем когда-либо. Его слух в этот момент был острее, чем у Энид в волчьей форме.       Атмосфера в палате изменилась. Воздух стал плотнее, насыщеннее: лёгкий аромат духов Кэсси переплёлся с напряжением между тремя людьми. Ксавье ощущал, как сердце колотится чуть быстрее, чем обычно, и понимал — этот визит совсем не останется без последствий.       Он наконец переводит внимание на Кэсси. Несколько секунд просто смотрит на неё, внимательно разглядывает каждое движение, каждую черту лица. Она оживлённо щебечет, размахивает руками, её волосы блестят в свете лампы, а улыбка искрится ямочками. Но внутри — пустота.       Если раньше, при виде этой девушки, в нём просыпалось что-то тёплое, лёгкое, будто солнечный луч пробивался сквозь привычный мрак, то теперь всё это исчезло. Ни намёка на прежнее волнение, ни дрожи в груди. Пустое, холодное пространство там, где когда-то зарождались чувства. И Кэсси, как бы она ни старалась, уже не могла заполнить эту пустоту.       Все его мысли занимала только одна. Одна-единственная. Другая.       И сейчас, вместо того чтобы слушать сбивчивые переживания своей сокурсницы, он всё больше сосредотачивался на другом: пытался уловить отголоски эмоций по ту сторону, далеко от этой палаты. Сначала ничего. Абсолютная тишина. Но потом — что-то мелькнуло. Совсем крошечное, едва различимое, словно слабый отблеск света в тумане.       Он едва заметно дёрнулся, пытаясь ухватиться за эту тонкую нить.       — Вот, понимаешь… — голос Кэсси вырвал его из собственных мыслей, и он с усилием вернулся к реальности. — Поэтому, Ксави, я так распереживалась, когда узнала, что с тобой произошла такая… ужасная ситуация! — она театрально вздохнула и положила пакет с фруктами на край стола. — Я просто не могла уснуть. Как только наступило утро, сразу примчалась сюда, — её слова звучали искренне, а голос был мягким, заботливым.       Но почему-то именно эта мягкость стала вдруг резать слух. Её милое лицо, нежная улыбка и даже ямочки на щеках больше не вызывали прежней симпатии. Наоборот — раздражали.       И он прекрасно понимал, в чём дело. Его задело слово «ужасная» — по отношению к Уэнсдей. Оно царапнуло изнутри, словно Кэсси имела право так говорить.       Краем глаза он уловил, как Аякс, сидящий в другом конце палаты, едва заметно скривил губы. Друг тоже понял, что именно вызвало эту реакцию. Но благоразумно промолчал.       Ксавье заставил себя вздохнуть и, наконец, произнёс:       — Не стоило, Кэсси. — Голос его звучал ровно, но чуть глухо. — Это… совершенно нормальная ситуация.       Он постарался улыбнуться, но получилось плохо. Слишком неестественно, слишком напряжённо. Улыбка вышла кривой и, скорее всего, больше напоминала гримасу.       Кэсси заметила это сразу. Её лицо омрачилось, улыбка погасла, и взгляд сделался печальным. Она опустила глаза, будто чувствовала, что её старания не имеют никакого смысла.       — Что ты! Ситуация просто отвратительна, — воскликнула Кэсси с искренним возмущением. Её голос дрогнул, будто она сама пережила всё это. Ксавье едва заметно поморщился от этих слов, но девушка, похоже, восприняла его реакцию как согласие и лишь оживлённее закивала. — Я помню, что ты рассказывал про эту девчонку… Жуткая особа! — её лицо сморщилось, как будто сама мысль об Уэнсдей была ей отвратительна. — Даже не могу поверить, что она тебе когда-то нравилась…       Ксавье фыркнул, бросив короткий взгляд в сторону Аякса. Друг нахмурился и молча следил за происходящим, напряжённый, словно готовый вмешаться в любую секунду.       — Она столько всего тебе сделала… ужасного! — продолжала Кэсси, всё больше увлекаясь. — И вот снова! Я просто негодую! Как так вышло, что именно с ней всё это случилось? — она вскинула руки, будто доказывая правоту всему миру, а не только Ксавье. Её глаза сверкали, голос звучал громче, чем нужно, а тонкое тело было словно струна, натянутая до предела.       Ксавье выдохнул и прикрыл глаза на миг, чтобы спрятать раздражение. Всё это напоминало цирк, спектакль с переигрывающей актрисой. И ему не хотелось в нём участвовать.       — Кэсс, успокойся, — неожиданно холодно сказал он. Сам не узнал свой голос: низкий, отстранённый, даже жёсткий. — Всё нормально. Я жив, я здоров. Мы с Уэнсдей сами найдём выход из этой ситуации. Тебе не стоит волноваться.       Его резкость будто сбила её с толку. Несколько секунд Кэсси сидела молча, колеблясь, как будто выбирая между тем, чтобы обидеться или улыбнуться. В конце концов, она выдохнула, и на её лице снова появились ямочки. Улыбка выглядела нарочито мягкой, почти вымученной.       Она плавно поднялась со стула, скользнула ближе и села прямо на край его койки, будто между ними не существовало границ. Тёплые пальцы сомкнулись на его руке, и Ксавье, сам того не желая, задержал дыхание. Он ждал. Хоть чего-то — искры, толчка, эмоции… Но — ничего. Абсолютная пустота. Будто прикоснулась не живая девушка, а лишь тень.       Он моргнул. Разочарование кольнуло сильнее, чем ожидал.       — Хорошо, Ксави, — произнесла она мягко, её голос был почти убаюкивающим, как сладкая песня. — Я просто переживаю за тебя… Ты ведь знаешь, как ты мне дорог. — Она наклонилась чуть ближе, словно доверяя тайну. — Я просто надеюсь, что всё утрясётся до нашей свадьбы…       Словно гром грянул.       Мозг Ксавье на секунду отказался воспринимать смысл сказанного. Свадьба?! Он даже не сразу заметил, как у Аякса в углу что-то пошло не так: тот пил воду и от неожиданности закашлялся так громко, что едва не уронил стакан.       Сердце Ксавье забилось так громко, что он слышал каждый удар в висках. Мир словно стянуло тугой петлёй.       Кэсси же вела себя так, будто всё происходящее было в пределах нормы. Она нежно сжала его руку, пожелала скорейшего восстановления, попросила писать ей чаще. Потом легко, почти мимолётно, коснулась его щеки поцелуем, словно поставила печать на своём слове.       — Береги себя, Ксавье, — её голос прозвучал ласково и обыденно.       Она встала, тепло попрощалась с Аяксом и, оставив за собой лёгкий аромат духов, покинула палату. Дверь мягко закрылась, и в помещении воцарилась тишина. Лишь аппарат у кровати размеренно пикал, отсчитывая время.       Ксавье сидел неподвижно. Он чувствовал себя так, будто на него рухнула стена. Сначала ошеломление, затем злость.       Он думал об отце. О том, что тот не просто переступил границы — он их растоптал. Даже не счёл нужным сказать ему о «договорённости» с отцом Кэсси. Весь разговор, эти визиты, её слова — теперь обретали новый смысл. И именно это раздражало сильнее всего.       Он стиснул зубы и опустил взгляд. Внутри копилась ярость, но рядом был Аякс, и Ксавье понимал: друг не оставит его в покое, пока не вытащит всё наружу.

🜔 🜔 🜔

      Аякс нервно ходил по палате из угла в угол, будто загнанный зверь, то и дело проводя рукой по волосам и бормоча себе под нос ругательства. Пол скрипел под его шагами, и каждый поворот казался всё резче. Он кипел изнутри, и Ксавье это прекрасно видел.       Сам Торп сидел на койке, с укоренившейся на лице ледяной спокойной маской. В руках он держал кружку с травяным чаем, принесённым медсестрой, и неторопливо пил маленькими глотками. Горячий пар приятно щекотал лицо, согревая, а терпкий вкус чабреца немного сбивал холод, который расползался по телу. Глаза Ксавье были устремлены в одну точку — куда-то мимо окна. Он ждал. Он знал, что друг не выдержит первым.       И действительно — недолго пришлось ждать.       — Я больше не могу! — вдруг взорвался Аякс, резко останавливаясь и плюхаясь на бедный стул, который уже явно устал терпеть их драмы. Он навалился локтями на колени и уставился на Ксавье. — Рассказывай!       Торп спокойно сделал ещё один медленный глоток, словно специально дразня его выдержкой. Затем поставил кружку на тумбу рядом с койкой, натянул одеяло повыше, чтобы согреться, и только тогда перевёл взгляд на друга.       — А что мне рассказывать, в общем-то? — произнёс он, нарочито равнодушно.       Он заметил, как на шее Аякса дёрнулась вена.       — В смысле, что рассказывать?! — Аякс подскочил с места так резко, что стул заскрежетал ножками по полу. — Какого чёрта сюда заявляется твоя невеста, выдаёт себя за «подругу», называет Уэнсдей «жуткой особой» и в довесок бросает тебе, что надо всё уладить до вашей свадьбы?! — его голос звенел, руки размахивали, словно он готовился к драке.       Ксавье лишь спокойно моргнул. Дал себе пару секунд на дыхание, прежде чем ответить.       — После всей ситуации с Уэнсдей в прошлом семестре, — начал он ровным, холодным тоном, будто пересказывал лекцию по истории магии, — отец, узнав, что у меня появилась «подружка», решил заключить брачный договор с её отцом. Так, по его мнению, он на сто процентов оградил бы меня от общества Аддамс.       Каждое слово звучало чужим, безжизненным, и всё же в голосе слышалась усталость. Это была не его история — это была история, которую вбил в его голову отец. И единственное, о чём Ксавье сейчас молился, так это о том, чтобы малышка Уэнсдей не решила внезапно заглянуть к нему в голову. Потому что там, под маской спокойствия, клокотало совсем другое.       Аякс застыл на месте. Его взгляд остекленел, он уставился в одну точку, словно пытался осознать услышанное. Несколько долгих секунд он выглядел так же отрешённо, как сам Ксавье минутами ранее. А потом выдохнул сквозь зубы одно выразительное:       — Блядство.       Он схватил стакан, налил воды и залпом выпил половину. Тишина в палате повисла тяжёлым колоколом, лишь аппарат размеренно издавал свои «пик-пик», словно напоминание, что время идёт.       — То есть, — наконец произнёс Аякс, обернувшись, — ты хочешь сказать, что у тебя намечается свадьба по контракту, о которой толком никто не знает?       — Да, — коротко ответил Ксавье, не меняя позы.       — И когда, позволь поинтересоваться, ты собирался мне об этом сказать? — в голосе Аякса звучал не только гнев, но и обида.       Ксавье промолчал. Ответа у него не было. Его молчание сказало больше, чем любые оправдания.       Аякс фыркнул, скривив губы в кривой усмешке.       — Ясно, — процедил он, вставая. — Знаешь что? Я за сэндвичами.       Он схватил кофту со спинки стула, буркнул что-то ещё себе под нос и вышел из палаты, громко хлопнув дверью.       Когда Петрополус уходит, палата накрывается вязкой тишиной. Только мерный писк аппарата, фиксирующего его состояние, нарушает этот мёртвый покой. Ксавье остаётся один на один со своими мыслями, и это оказывается куда тяжелее, чем слушать гневные тирады Аякса.       Он чувствует, что всё катится в пропасть. С каждым днём правда вылезает наружу всё сильнее, словно прорывается сквозь плохо залатанные швы. И если когда-нибудь всплывёт настоящая причина, по которой его собираются женить на Кэсси… Он даже боится представить, во что это обернётся. Насколько всё станет уродливым, разрушительным и необратимым.       Мысль давит, словно камень.       Он не хочет этого брака. С каждой минутой осознание становится отчётливее, болезненнее. Кэссиди Тонкс — безусловно, милая, обаятельная, красивая девушка. В любом другом мире, возможно, кто-то мечтал бы о такой невесте. Но не он. Не Ксавье. Ни в какой вселенной. И чем сильнее отец пытается загнать его в этот тупик, тем больше внутри поднимается глухая, разъедающая ярость.       Но выбора нет. Он обязан.       И это сводит с ума.       Потому что если свадьбы не будет — последствия окажутся такими, что даже думать страшно. Торп с силой откидывается на подушку, зажмуривает глаза и со злости бьёт кулаком по постели. От удара резкая боль отзывается в груди, заставляя его вскинуться, стиснуть зубы и шумно выдохнуть. Рана, давно заглохшая, словно напомнила о себе нарочно, под аккомпанемент злости.       — Чёрт… — сквозь зубы прошипел он, массируя грудь.       Несколько минут он лежит неподвижно, пытаясь совладать с собой. Дыхание постепенно выравнивается, мысли сбиваются, злость уходит вглубь. И как раз в этот момент дверь скрипит — возвращается Аякс.       Он держит в руках два сэндвича и вафельный стаканчик кофе. Вид у него куда спокойнее, чем раньше, и Ксавье невольно выдыхает — одно лишь это уже радует.       — Держи, — Петрополус протягивает ему один сэндвич и устраивается обратно на стул, с которым уже кажется сроднился. Откусывает хлеб, прожёвывает с преувеличенной сосредоточенностью и только потом начинает говорить. — Во-первых, я зол. — Он запивает кофе. — Во-вторых, я в ахуе. — Сделал ещё глоток. — В-третьих, я думал, такие сюжеты остались в средневековье.       Ксавье смотрит на него и думает: если бы не Аякс, он бы уже сдох. Конечно, не от ран — от скуки и тяжести мыслей.       — Я тофе так думал, — пробормотал Торп с набитым ртом, не дожёвывая.       Аякс сперва смотрит на него, а потом взрывается смехом, при этом так сильно дёргаясь, что проливает на себя горячий кофе.       — Ах ты идиот! — сквозь смех чертыхнулся он, отряхивая кофту.       Теперь смеётся и Ксавье, впервые за долгое время искренне. Смех освобождает, облегчает, делает воздух в палате чуть менее вязким.       — О-ох, — отдышавшись, Аякс кивает, глядя на него уже серьёзнее, с той самой дружеской теплотой, что всегда вытаскивала из тьмы. — Ну и заварил ты кашу, брат.       — Да… — выдохнул Ксавье, снова уставившись в потолок.       Он и правда не понимал, как всё это разруливать. Ощущение, что он стоит на мосту, под которым бушует река, и все пути назад уже сожжены.       — И что ты планируешь делать? — спустя пару минут тишины спросил Аякс, откусив ещё кусок сэндвича.       Ксавье молчит, прокручивая этот вопрос в голове, но пустота внутри отвечает вместо него.       — Понятия не имею, — наконец произнёс он, поджав губы.       — Значит, будем разбираться вместе, — легко заключает Петрополус, словно всё это не конец света. Он расплывается в широкой улыбке, хлопает друга по голени, встаёт и направляется к двери. — Отдыхай. Я позже загляну.       Дверь за ним закрывается мягче, чем в прошлый раз.       Ксавье снова остаётся один. Палата кажется ещё тише, чем прежде. Аппарат продолжает пикать, но теперь это уже не раздражает. Он решает поступить так, как сказал Аякс: отдохнуть. И впервые за долгое время он искренне хочет просто уснуть — без чужих мыслей, без снов, без воспоминаний. Только чернота. Чистый, спокойный экран.

🜔 🜔 🜔

      Ксавье всегда любил кофе. Это началось ещё в подростковом возрасте — тогда он впервые осознал, что кофе может быть чем-то большим, чем просто бодрящий напиток. Сначала это были пакетики растворимого, потом он заинтересовался более крепкими сортами, а постепенно начал погружаться в тему глубже: пробовал разные вкусы, изучал историю происхождения, читал о способах обжарки и заваривания. Со временем это увлечение переросло в привычку. Уже больше двух лет он ходит по разным кофейням, пробуя новое, сравнивая, выбирая любимое. Но всё равно оставалась одна особенная точка, куда он возвращался снова и снова.       Его любимая кофейня называлась «Царапина». Странное имя для заведения, подумал Ксавье в первый раз, но со временем узнал его историю. Секрет открыла бариста — Селин, симпатичная рыжеволосая девушка с зелёными глазами, длинными ногами и фигурой, от которой было трудно отвести взгляд. Она словно светилась изнутри, и харизма буквально била через край, притягивая к себе внимание.       Как оказалось, владелец кофейни был её брат — Кайус Эверхарт. А сама Селин училась на последнем курсе университета, осваивая специальность, связанную с управлением бизнесом. На деле же она давно умела разбираться в подобных делах, потому что с самого начала помогала брату в становлении «Царапины». Настолько вникла в систему, что сама практика показалась ей скучной и ненужной. Поэтому, как она сама призналась с лукавой улыбкой, «похлопала глазками» перед братом, и он разрешил ей три раза в неделю работать в кофейне баристой.       Название тоже оказалось не случайным. Семейство Эверхарт принадлежало к изгойскому обществу, и именно оттуда родилось это странное слово — «Царапина». По словам Селин, ещё в школе их с братом прозвали «Дети Огня и Луны». Ксавье только усмехнулся, когда услышал. Ему казалось, что это имя идеально подходило им обоим. В этих людях действительно было что-то особенное, необъяснимое.       — Привет, Селин! — поздоровался он, едва переступив порог кофейни. Рыжая макушка сразу бросилась в глаза за стойкой. У девушки как раз стоял клиент, поэтому она просто вскинула руку в приветственном жесте и вернулась к приготовлению заказа.       Ксавье не стал мешать, устроился на барном стуле чуть в стороне и терпеливо подождал. Время зря тратить не хотелось, поэтому он достал телефон и привычным движением открыл ленту Instagram.       В принципе, ничего нового там не было. Большинство ровесников давно уже устроили свою жизнь и успели разлететься кто куда. Кто-то постил фотографии с отдыха на тёплых островах, кто-то делился снимками с беременными животиками или новорождёнными, а кто-то радостно рассказывал о новом филиале успешного бизнеса. Всё выглядело однообразно, будто под копирку: одинаковые улыбки, одинаковые подписи, одинаковые «идеальные» кадры.       Впрочем, так было всегда. И интереса в этом, как обычно, не было никакого.       Ну, почти никакого. Разве что Аякс снова выложил фото из какой-то дикой страны с не менее дикими местными ребятами. Его вечные приключения уже давно перестали удивлять Ксавье, скорее они стали чем-то привычным, как будто часть фона.       А вот Энид, к примеру, снова отметилась. На этот раз в сторис мелькнула свежая фотосессия для Vogue. И тут Ксавье невольно улыбнулся. Она всё-таки добилась своего. Стала известной, яркой, смелой. Настоящая молодец.       Он пролистал дальше. Остальное оказалось настолько скучным, что хотелось зевнуть. Всё одно и то же, всё одинаково, всё как будто чужое. И значит — неинтересно.       — Ну ты сегодня прям горяч, Ксав, — наконец освободившись от клиента, протянула рыжая, хитро прищурившись. — Давай, чмокну тебя для разрядки.       Ксавье расхохотался и, не споря, потянулся через стойку. Он собирался по-дружески чмокнуть её в щёку, но Селин, как всегда, решила добавить театральности: взяла его лицо ладонями, крепко прижала к себе и оставила на щеке такой смачный поцелуй, что от него словно разнеслось эхо по всей кофейне.       — Учись, как надо, малыш, — усмехнулась она, театрально отряхивая руки, будто совершила великое дело. Затем, обогнув стойку, уселась на стул напротив, довольная собой.       — Кто из нас ещё малыш, — в тон ей ухмыльнулся Торп, поигрывая бровями. — Налей-ка мне капучино, мелюзга.       — Эй! — Селин возмущённо фыркнула, будто он сказал нечто ужасное. — Я младше тебя всего на два года, не так уж это и много!       — А всё равно мелюзга, — подколол он, сдерживая смешок.       Она закатила глаза, но, всё-таки под смех Ксавье, поднялась со стула и направилась к кофемашине. Уверенные движения, привычная грация, лёгкое подёргивание рыжего хвоста — всё это казалось Ксавье почти домашним.       И вот уже через несколько минут на стойке красовался дымящийся стаканчик с самым вкусным кофе, который только можно было найти в этом городе. Селин гордо подтолкнула его поближе.       — Наслаждайся, придирчивый знаток.       Ксавье сделал глоток и закрыл глаза от удовольствия. Настроение действительно стало заметно лучше, и именно в этот момент он решил поделиться новостью, которую так давно держал в себе.       — Знаешь… — он прищурился, наблюдая за её реакцией, — я вступил в партнёрство с твоим братом. Через месяц мы открываем ещё три помещения.       Реакция была мгновенной. Селин буквально замерла на секунду, а потом, визгнув от радости, вылетела из-за стойки и бросилась к нему. Девушка буквально повисла у него на шее, крепко обняв, и чуть не сбила его со стула.       — Да ладно?! — её голос взлетел на несколько тонов выше. — Ксавье, это невероятно! Я так рада за тебя! — она засыпала его поздравлениями и, не удержавшись, звонко чмокнула в щёку.       Торп расхохотался, чувствуя, как внутри разливается тепло. Объятия Селин, её искренняя радость, неподдельная поддержка — всё это било по нему сильнее любого алкоголя. Девушка давно перестала быть просто хорошей знакомой. С того самого дня, как он впервые увидел её за стойкой «Царапины», в его душе что-то сдвинулось. И чем дальше, тем меньше его чувства походили на дружеские.       — Спасибо, дорогая, — почти шёпотом произнёс он, прижимая её ближе и утыкаясь носом в её густые рыжие волосы.       Но в этот момент за их спинами раздался насмешливый голос:              — Ну и что это тут у нас?       Ксавье отстранился и обернулся. В дверном проёме стоял Кайус. В руках у него был пакет с какими-то документами, а в глазах — знакомый прищур старшего брата, который видел чуть больше, чем ему хотелось бы показывать.       — Ты что с ней сделал? — продолжил он, ухмыляясь. — Даже меня она никогда так не обнимала.       Селин моментально вспыхнула, как спичка, отпрянула от Ксавье и попыталась спрятать смущение, но щёки выдавали её с головой.       Ксавье, напротив, только расплылся в широкой улыбке. Подошёл к Кайусу и протянул руку. Тот секунду смотрел на него, а потом тоже не выдержал, растянулся в улыбке и вместо рукопожатия крепко обнял Ксавье.       — Поздравляю, Ксавье, — произнёс Кайус, хлопнув его по плечу с такой силой, что Торп чуть не качнулся. — Теперь ты официально в нашей семье.       — Не совсем, — загадочно усмехнулся Ксавье.       Он отстранился от Кайуса, сделал пару шагов в сторону и остановился рядом с Селин. Девушка растерянно смотрела на него, не понимая, что он собирается сделать. Но он не дал ей времени на вопросы: обхватил её за талию, притянул ближе и решительно поцеловал.       Селин едва успела вдохнуть — её сердце ухнуло в пятки, а мысли просто исчезли. Она даже не поняла, как это случилось, пока он мягко не отстранился и снова не повернулся к Кайусу.       — Теперь да, — сказал он уверенно.       Возражений не последовало. Селин стояла, всё ещё покрасневшая, с рукой на губах, а Кайус только качнул головой, улыбаясь.              Ксавье не стал спрашивать, хочет ли она этих отношений. Он знал ответ с самого первого дня. Всё её тело, каждый взгляд, каждый небрежный жест говорили за неё. Они оба слишком долго ходили вокруг да около, и момент, когда слова стали лишними, наконец настал.       Прошел почти год с того дня, как он впервые переступил порог «Царапины». Случайный визит, который перевернул всю его жизнь. С тех пор Ксавье не разу не пожалел, что заглянул в ту кофейню.       Он обрёл здесь то, чего ему так не хватало: семью. Настоящую. Простую, без лишнего пафоса, но невероятно ценную. Для него теперь центром мира были эти двое — Селин и Кайус. Люди, с которыми он хотел идти дальше.       Чуть позже у них с Селин появилась очаровательная дочь с её рыжими волосами и лисьими глазами. А бизнес, начатый с Кайусом, разросся до десяти филиалов и превратился в сеть, о которой будут говорить во всех уголках страны.       И всё это стало возможным только потому, что когда-то он прошёл одно очень личное испытание. Испытание, связанное с девочкой, чьё имя он давно решил не произносить. Не потому, что больно — боль ушла, её место заняла пустота. А потому что больше не было смысла возвращаться к прошлому.       Он даже не заметил, как резко сжались пальцы, когда в памяти всплыли тёмные глаза. Те самые глаза, которые он увидел вновь — совершенно неожиданно, в тот день, когда они были с Эверхартами в кофейне.       Она стояла у входа. На вид почти не изменилась, разве что в лице появилась тень усталости. За руку держала мальчика лет четерых-пяти. Светлые кудрявые волосы, чёрные глаза, и ухмылка на губах — точная копия матери.       На секунду их взгляды встретились. В прошлом он бы подошёл, сказал хоть что-то, попытался шуткой скрыть неловкость или, наоборот, наговорил бы лишнего. Но теперь… теперь он только слегка улыбнулся уголком губ и отвернулся, возвращаясь к своей новой семье.       В ту минуту он понял окончательно: прошлое осталось в прошлом. Оно больше не имеет власти над ним. У него была Селин, был Кайус, было будущее, которое он собирался строить сам. И никакие случайные встречи не могли это изменить.

🜔 🜔 🜔

      Нужно быть осторожнее со своими желаниями, думает Ксавье, едва открыв глаза после сна. Он так упорно не хотел снова возвращаться в реальность, где они вдвоём с Уэнсдей, что, выходит, придумал себе новую? Смешно же, правда?       Но ведь он ни о чём таком и не думал. Сон сам нашёл его. И был он слишком отчётливым, чтобы списать всё на случайность. Там он был старше себя лет на десять: со взрослым лицом, спокойным голосом, высшим образованием за плечами. И рядом с ним — не Кэсси. Да и не Уэнсдей тоже. Совсем другая.       Яркая. Дерзкая. Настоящая. Непохожая ни на одну девушку, которых он знал. Кажется, её звали Селин. Во сне она была его любовью, а рядом с ними росла маленькая девочка. Их дочь.       Ксавье до сих пор слышит её звонкий смех, тоненькие ладошки, цепляющиеся за его пальцы. Девочку он во сне звал Амелией. И что удивительно — имя это всегда жило где-то глубоко в его сердце. Если у него когда-нибудь появится дочь, он назовёт её именно так.       Он резко садится в кровати и трёт виски. Неужели подсознание решило пошутить? Или это знак? Уж слишком всё выглядело реальным.       — Бред какой-то, — шепчет он в пустоту, но голос звучит неуверенно.       Чтобы развеяться, он выходит в коридор. Шаги гулко отдаются в тишине, запах больничных антисептиков раздражает. Он подходит к автоматам, привычно берёт себе излюбленный сэндвич с индейкой и сыром и стакан капучино. Возвращается в палату, захлопывает дверь так, чтобы не слышать чужих голосов и шагов. Осень в этом году выдалась чересчур холодной, и Ксавье плотнее кутается в одеяло, обхватывая горячий стакан ладонями.       Первое, о чём он снова думает, — та самая Селин из сна. Её смех, зелёные глаза, лёгкая дерзость во взгляде. Она выглядела так, будто могла разрушить всё вокруг и тут же собрать заново. Странная, необычная. Совсем не его типаж… по крайней мере, раньше.       — Но во сне я… горел ею, — признаётся он сам себе, глядя в потолок.       Это так похоже на него. Всегда. Всегда он любил резко, без оглядки, с головой. Без полумер. Если сердце выбирало — то только до конца.       Он делает глоток капучино и улыбается краем губ. Внутри теплеет, но не от кофе. От мысли.       Семья.       Вот что для него всегда было смыслом жизни. Настоящая, искренняя, теплая. Та, ради которой он готов горы свернуть. Даже несмотря на то, что отец никогда не был для него примером. Наоборот, именно его ошибки и холод сделали Ксавье уверенным: всё можно потерять, но не семью.       Семья — это приоритет. Единственный правильный.       И пусть сейчас всё запутано, пусть навязанный брак висит над ним тяжёлым грузом, а в груди ноет от недосказанности… где-то внутри он знает: его дорога всё равно приведёт туда, где будет дом, любовь и смех ребёнка.       Дальше мысли закручиваются в такой клубок, что Ксавье с трудом улавливает их порядок. Всё перемешалось: сон, реальность, воспоминания, желания. Он снова возвращается к образу брата Селин — Кайуса.       Во сне он был не менее ярким, чем сама сестра. Высокий, рыжий, с ухоженной бородой и улыбкой, которая буквально светилась. Улыбкой человека, которому веришь сразу и безоговорочно. Кайус казался добрым, харизматичным и невероятно интересным собеседником. В той жизни, что промелькнула ему во сне, этот человек сыграл куда большую роль, чем можно было бы представить. Он помог Ксавье осуществить его мечту.       Мечту, о которой он думал всё детство и юность, но так и не решался признаться даже самому себе. Отец десятки раз пытался вбить ему в голову одно и то же:       — Ты художник, Ксавье. Художник! Всё остальное — пустое.       Но он никогда не чувствовал в этих словах поддержки. Для отца его рисунки были инструментом, которым можно гордиться, но не более того. Для самого же Ксавье искусство всегда оставалось отдушиной, хобби, способом сбежать от мыслей и страхов. Настоящей мечтой было другое — создать своё дело, свой бизнес, что-то, что станет его личным достижением. И пусть пока это казалось недосягаемым, во сне, с Кайусом рядом, всё выглядело реальным. Настолько реальным, что пробуждение отняло у него не просто картинку — кусочек будущего.       — Может, когда-нибудь и получится, — шепчет он сам себе, глядя в потолок.       И тут же чувствует, как холодная волна реальности окатывает его с головой.       Самое трудное ещё впереди. Кэсси. Мысль о ней возникает мгновенно, словно резкий укол. Да, она хорошая девушка. Умная, заботливая, преданная. Многие на его месте, наверное, даже не сомневались бы в выборе. Но для него всё выглядит иначе.       Он понимает: она не та, с кем он хотел бы прожить всю жизнь. И он не тот, кто может подарить ей счастье. Не потому что она в чём-то плоха, а потому что в его сердце уже есть кто-то другой.       Он не отрицает: в какой-то момент Кэсси действительно была ему симпатична. Он, вероятно, нравился ей в ответ. Но этого мало. Сейчас, когда в его мыслях всё сильнее звучит имя другой девушки, строить жизнь с Кэсси значило бы разрушить обе судьбы.       Она не заслуживает жить рядом с мужчиной, который мысленно держит за руку другую, думает Ксавье, чувствуя, как внутри поднимается тяжесть.       Именно поэтому грядущая свадьба, назначенная на весну, для него становится пугающей тенью. Он не может позволить этому случиться. Не имеет права.       В голове уже вырисовывается один вариант, как всё прекратить. Не самый красивый, не самый честный, и уж точно не самый надёжный. Он сам понимает: сработает ли этот план — вопрос. Но бездействовать хуже.       — Что-нибудь придумаю, — решает он твёрдо, сжимая кулаки.       И впервые за долгое время в его глазах появляется тот самый блеск — огонёк человека, который готов рискнуть ради своей свободы и, возможно, ради настоящего чувства.       Сэндвич давно канул в прошлое, оставив лишь смутное послевкусие. Три капучино — его личный рекорд за один вечер — стояли пустыми стаканчиками на прикроватной тумбочке, словно немые свидетели того, как он упорно отодвигал единственную по-настоящему важную мысль.       Уэнсдей.       Весь день Ксавье изо всех сил бежал от её имени, словно от раскалённого угля. Старательно закрывал дверь в сознании, за которой настойчиво колотились её образы. Но чем сильнее он отталкивал их, тем громче становился этот стук. Дверь дрожала, петли скрипели, и вот — наконец сорвалась с креплений.       И перед его мысленным взором встала она. Уэнсдей.       Он вспомнил не то, что хотел. Не её колкости, не язвительные комментарии, которыми она так искусно прикрывала всё остальное. Вспомнились глаза — глубокие, как омут, в который можно рухнуть безвозвратно. Вспомнилась лёгкая, почти невидимая ухмылка на её губах. И — словно удар молотком по виску — то чувство боли. Чужой боли, но прожитой им самим.       Он снова увидел её взгляд в ту самую секунду в тюрьме, когда он, закованный в кандалы, гнил на глазах у всех. Тогда в груди разорвалось нечто странное: он ощутил её страдание, её безысходность, будто оно было его собственным.       «Что ты видела, Уэнсдей?» — мысленно спрашивает он, но ответа нет.       Он и сейчас не знает, на что именно она наткнулась в комнате его воспоминаний. Но подозревает: ничего хорошего. И это знание неприятно царапает изнутри, словно ржавая игла скребёт по сердцу.       Куда сильнее его пугает другое: тишина. Он слишком привык к её голосу — и реальному, и тому, что иногда звучал в его голове. А теперь… пустота. Она молчит. И чем дольше длится эта тишина, тем ощутимее тревога давит на виски.       — Чёрт, — шепчет Ксавье,       обхватывая голову руками.       Он снова и снова пробует достучаться до её мыслей. Протягивает к ней воображаемую нить, но пальцы хватают лишь воздух. Тишина. Глухая, нарочитая. Он чувствует — это не случайно. Она сама выстроила стену.       И это его бесит. По-настоящему.       Не выдержав, он тянется к телефону и набирает номер Аякса.       — Приходи. Срочно.       Минуты не проходит, как дверь распахивается, и в палату буквально вваливается Петрополус. Лицо красное, дыхание сбивчивое, одна рука прижата к груди.       — Что случилось?! — выдыхает он.       Ксавье недоумённо приподнимает бровь.       — Ты что, бежал?       — Конечно бежал! — тяжело дыша, отвечает Аякс, захлопывая за собой дверь. — Ты так позвонил, что я решил: всё, конец, с тобой что-то стряслось. Ну, выкладывай. Что могло произойти в такую ночь, если ты жив-здоров?       Ксавье делает паузу. Взгляд его становится серьёзным, почти настороженным.       — Напиши Энид. Узнай, что с Уэнсдей.       На лице Аякса отражается смесь усталости и возмущения. Он падает на ближайший стул, громко выругавшись.       — Ну конечно, — усмехается он, качая головой. — Уэнсдей. Я вот был уверен: даже если ты будешь подыхать в диких муках, твоя первая просьба будет именно такая — «сообщите Аддамс».       Ксавье невольно смеётся. В словах друга слишком много правды, чтобы обижаться.       — Возможно, ты и прав, — признаёт он, всё ещё улыбаясь.       И хотя на его губах играет смех, внутри остаётся всё то же: тревога, которая никуда не делась.

🜔 🜔 🜔

      — Ну что там?! — Ксавье никак не унимался, слова срывались с его губ слишком быстро, будто он боялся, что промедление уничтожит надежду.       За окном сгущались сумерки. Город засыпал: где-то вдалеке лениво дремали фонари, редкие машины шуршали по мокрому асфальту. Но в палате номер двести один свет бил прямо в глаза, и казалось, будто здесь не существует ночи. Только двое — запертые в этих стенах, взвинченные, упрямые — продолжали бороться за крохи информации о той, чьё имя не выходило у них из головы.       Аякс тяжело выдохнул, скользнув пальцами по экрану телефона. Шапка сбилась на бок, и он машинально её поправил.       — Да ничего! — раздражённо буркнул он. — Энид пишет, что только утром говорила с Уэнсдей. А потом та резко выставила её за дверь и никого больше к себе не пускает.       Тишина резанула слух.       — Блядство, — Ксавье прикрыл глаза ладонью и шумно выдохнул. — И что теперь? Что, к чёрту, делать?       Он не выдержал, сорвался с койки и начал мерить шагами палату. Каждый его шаг отдавался гулом в стенах, как будто он сам стал маятником, отсчитывающим минуты до решения.       — Может, всё не так плохо, Ксав? — осторожно спросил Аякс, хотя и сам чувствовал: плохо. Иначе Торп не выглядел бы так измотанно, не сжимал бы кулаки до белых костяшек.       — Может, — хрипло отозвался Ксавье. — Но я уже устал тут сидеть и н-и-х-у-я не делать! — он резко обернулся, и в его голосе не осталось привычной иронии. Только усталость и злость.       Аякс отвёл глаза. Да, он понимал. Его друг был здесь словно заключённый. Его заперли под надзором врачей, лишили возможности действовать. Для Ксавье это было хуже любых ран.       — Я понимаю, брат, — тихо сказал он, подбирая слова. — Но мы… мы ведь ничего не можем. Прости.       — Можем.       Торп поднял взгляд. И в этих глазах внезапно вспыхнул огонь — такой яркий и отчаянный, что Аяксу стало не по себе.       — Что ты задумал? — нахмурился он.       — Нужно бежать.       — Бежать?! — Аякс аж привстал, словно его ударили током. Он медленно поднялся со стула, шагнул ближе, пытаясь расслышать, не шутка ли это. — Ты серьёзно? Куда?!       Ксавье наклонился к нему, положил ладонь на плечо, слегка сжав — не угрожающе, но настойчиво.       — В Джерико.       Аякс уставился на него, словно тот только что предложил прыгнуть в вулкан.       — Ты рехнулся? — в голосе звучала смесь ужаса и восхищения. — Братан, я ехал к тебе больше пятнадцати часов! Пятнадцать! А теперь ты хочешь, чтобы мы тащились обратно, только уже вдвоём?!       — Да, — спокойно и твёрдо ответил Ксавье.       Несколько секунд Аякс просто смотрел на него, открывая и закрывая рот, будто собирался возразить, но не находил слов. Потом резко выдохнул, провёл рукой по лицу и застонал.       — Ты сумасшедший, — наконец сказал он.       Торп молчал, но взгляд оставался непоколебимым.       Аякс замер, потом вдруг усмехнулся. Улыбка разрослась на его лице, превратившись в настоящую, широкую, искреннюю.       — На что только не пойдёшь ради любви, — протянул он с притворной тяжестью, но глаза светились.       Ксавье моргнул, будто не сразу понял.       — Что?..       — Чего стоишь? — рассмеялся Аякс, хлопнув его по плечу. — Погнали!       Они действовали осторожно, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Всё складывалось на их стороне: и то, что отец Ксавье не находился в больнице, и то, что за окнами наступила ночь. Казалось, сама удача решила прикрывать их дерзкий план.       Собрав вещи — немного одежды, несколько необходимых мелочей и документы, — они договорились встретиться у автомата с едой, где всегда было пустынно и тихо.       — О! Так у тебя всё это время была нормальная одежда? — Аякс окинул друга быстрым взглядом и прыснул со смешком. — А я уже привык видеть тебя исключительно в белом. Монашеский стиль тебе совсем не идёт, брат.       Ксавье хмыкнул и передёрнул плечами. К счастью, отец не был столь безжалостен к нему в последние дни, как в первые часы после пробуждения. Всё-таки совесть победила, и он привёз сыну одежду, а заодно пару вещей, без которых не обойтись.       — В той стороне пусто? — негромко уточнил Торп, кивая за спину Петрополуса.       — Да, всё чисто. Нам фантастически везёт, — уверенно ответил Аякс. — Я проверил: у пожарной лестницы никого нет. Пойдём, пока звёзды нам благоволят.       Он оказался прав. Им действительно везло. Ни на лестнице, ни во дворе, ни даже на улице — никого. Никаких медсестёр, охраны или случайных прохожих. Словно весь мир уснул, оставив им дорогу свободной. Когда они, наконец, покинули территорию больницы, Ксавье остановился и шумно вдохнул полной грудью. Свежий, холодный воздух ударил в лёгкие, и он ощутил себя так, будто вышел на волю после долгого заключения.       Он и правда не помнил, когда в последний раз был на улице. Всё слилось в серую, одинаковую череду дней, и только сейчас он понял, насколько скучал по обычному воздуху ночного города. Ради этого ощущения побег уже стоил того.       — Такси будет через пять минут, — сказал Аякс, заглядывая в телефон. Они отошли в сторону и укрылись в тени массивного дерева у края улицы. Ствол был такой широкий, что скрывал их обоих от возможных взглядов из окон больницы.       — Хорошо, — коротко кивнул Ксавье, оглядываясь по сторонам.       — Слушай… — Аякс понизил голос, его лицо стало серьёзным. — Ксав, а ты не переживаешь за отца? Ну… он ведь всё равно твой отец. Он, наверное, будет волноваться.       Ксавье усмехнулся, но в улыбке не было тепла.       — Он привык, — отрезал он. — Я уверен: как только мы окажемся в Джерико, он каким-то образом окажется там же. Может, не сразу, но в течение нескольких часов уж точно.       — Думаешь? — Аякс скептически приподнял бровь.       — Уверен, — повторил Ксавье твёрже.       Такси подъехало точно по времени. Неприметная машина, водитель с уставшими глазами, который не задал ни одного лишнего вопроса. Они быстро уселись на заднее сиденье, бросив на себя одинаково напряжённые взгляды.       Дорога заняла немного времени, и уже через некоторое время они оказались у здания аэропорта Цюриха. Заплатив водителю, который почему-то попросил именно наличными, они выбрались наружу.       Аэропорт встретил их своей привычной атмосферой: запах свежесваренного кофе смешивался с запахом металла и пластика, громкая реклама часов перекрывала объявления рейсов, а длинные коридоры со стеклянными стенами отражали редких пассажиров. Всё это казалось странно уютным, словно обещало, что впереди у них всё получится.       — Смотри, ближайший рейс в Бостон — через пару часов, — сообщил Аякс, вернувшись от стойки информации. — Успеем даже перекусить.       Они купили билеты и направились в небольшое кафе неподалёку. Там было тесно, но удивительно тепло и спокойно. На прилавке красовались свежие булочки, и они взяли по паре с картошкой, заказали кофе. Оказалось неожиданно вкусно, и это простое ощущение нормальности вернуло им силы.       — Знаешь, — сказал Аякс, откусывая булочку, — иногда всё это напоминает какой-то фильм. Мы сидим тут, как обычные парни, а через пару часов будем мчаться на другой конец света, словно шпионы.       Ксавье усмехнулся.       — Мы и есть шпионы. Только без пиджаков и дорогих машин.       — И без денег, — добавил Аякс, и оба рассмеялись тихо, стараясь не привлекать внимание.       Когда до вылета осталось не так много времени, они прошли регистрацию, паспортный контроль и томительную очередь на досмотре. Всё это казалось бесконечным, но, наконец, они оказались в самолёте.       Салон встретил мягким светом и лёгким запахом пластика и кондиционеров. Они уселись рядом, обменялись быстрыми взглядами и почти синхронно выдохнули.       — Ну что ж, — тихо сказал Аякс, застёгивая ремень, — обратной дороги уже точно нет.       — И не нужна, — ответил Ксавье. Его глаза горели так, будто впервые за долгое время он знал, куда идёт и зачем.

🜔 🜔 🜔

      Самолёт взмыл в небо глубокой ночью. За иллюминаторами мелькали острые вершины Альп, подсвеченные огнями далёких деревень и городков. Казалось, что это последняя, прощальная картина Швейцарии — острая, светлая, холодная, будто сама страна решила запечатлеться в их памяти.       Ксавье сидел у окна, вжимая плечо в прохладное стекло. За ним тянулась тьма, сквозь которую иногда пробивались редкие огоньки на земле. Внутри же царила своя замкнутая вселенная: мерный гул турбин, редкие шаги стюардесс по ковролину, негромкие разговоры пассажиров. Время будто растянулось. Часы перестали существовать — ночь медленно перетекла в утро, но не принесла облегчения.       Около восьми часов полёта прошли как в тумане: короткие дремоты, пересохшие губы, пластиковый вкус еды на подносах и бесконечное “кофе или чай?” от стюардесс с одинаково вежливыми улыбками.       — Я больше никогда не сяду в самолёт, — проворчал Аякс, расправляя затёкшие ноги и пытаясь устроиться удобнее. — Честное слово, лучше пешком через океан.       Ксавье усмехнулся, но не ответил. Его глаза всё ещё цеплялись за тьму за стеклом, словно там, внизу, могло быть хоть что-то важное.       Посадка в Бостоне оказалась резкой, с лёгкой тряской. Аэропорт встретил их шумом и суетой: объявления в динамиках, длинные коридоры, блеск стекла и металла. На пересадку у них было несколько часов. Они бродили между магазинами duty free, сидели на жёстких креслах, устало пили кофе, который ничуть не помогал, и считали минуты до следующего рейса.       — Сколько ещё? — зевнул Аякс, глядя на табло.       — Полтора часа лететь, — ответил Ксавье.       — Отлично. То есть ещё пара часов мучений, — буркнул он, но тут же усмехнулся. — Ладно, ради цели можно потерпеть.       Наконец объявили посадку, и они снова оказались в салоне самолёта, на этот раз куда меньшего. Здесь было теснее, шумнее, но дорога казалась уже не такой изнуряющей: после бесконечного океанского перелёта полтора часа выглядели мелочью. За окнами мелькали облака, под которыми медленно проступала земля Америки. Леса, озёра, дороги — всё казалось новым и чужим, но вместе с тем манящим.       И вот — касание земли. Самолёт слегка подпрыгнул на полосе, и сердце Ксавье странно сжалось. Всё, они здесь.       Когда они ступили на землю Вермонта, мир словно сменил краски. Воздух был другим — густым, влажным, наполненным запахами сырой земли, мокрых листьев и клёнов. Этот запах ударил в память, оставляя ощущение чего-то настоящего, живого. В отличие от холодного камня и металла, к которому они привыкли в последние месяцы, здесь всё дышало природой.       Аэропорт Вермонта был куда скромнее, чем в Бостоне, но это только усиливало контраст. Здесь не было лишней суеты: меньше людей, меньше голосов, меньше света. Они прошли паспортный контроль, получили багаж и присели у выхода на скамейках, где сквозь стеклянные двери виднелся дождь. Он моросил тонкой сеткой, оседал на асфальте и капал с навесов, оставляя кривые дорожки на стекле.

🜔 🜔 🜔

      — Господи, Торп, — протянул Аякс, устало вытянув ноги перед собой, — в последнее время я делаю для тебя слишком много.       Они прилетели меньше часа назад и теперь сидели на жесткой металлической лавке в зале ожидания аэропорта Вермонта. Воздух здесь был пропитан смесью кофе, резины чемоданов и чужих разговоров. Усталость накатывала лавиной: долгий перелёт, пересадки, бессонные часы в самолёте сделали своё дело. Хотелось только одного — закрыть глаза и перестать двигаться.       — И я благодарен тебе за это, — усмехнулся Ксавье, повернув голову в сторону друга. Голос его прозвучал чуть тише, чем обычно, будто силы уходили даже на слова.       — Да иди ты, — буркнул Петрополус, лениво толкнув его в плечо, но в глазах мелькнула привычная искра дружеской насмешки. Поднимаясь, он добавил: — Ладно, пригляди пока за вещами, я быстро.       Он ушёл в сторону уборной, растворяясь в потоке людей, а Ксавье остался один среди чемоданов и чужих голосов. Он достал телефон, машинально проверил уровень заряда и открыл приложение такси. «Сколько ехать до больницы?» — спросил он у поисковика. Около часа, если повезёт с дорогой. Но сейчас погода резко испортилась: дождь барабанил по огромным окнам аэропорта, и приложение предупредило о возможных задержках.       — Отлично, — пробормотал он сам себе, запуская пальцы в волосы.       Пятнадцать минут тянулись мучительно долго, но наконец показался Аякс. Он выглядел чуть бодрее, освежённый холодной водой.       — Твоя очередь, — сказал он, — а потом поедем. И… если пойдёшь мимо кофейни, прихвати мне что-нибудь. Я без кофе сейчас не жилец.       — Понял, — кивнул Ксавье.       Телефон он сунул обратно в карман, поднялся и направился через весь зал аэропорта. Чемоданы грохотали по плитке, где-то рядом плакал ребёнок, объявления на английском и французском путались в голове.       Мысли всплывали одна за другой.       Что он скажет Уэнсдей? «Приехал просто так»? Смешно. Он ведь действительно сорвался в другой город, потому что не мог справиться с тревогой. Накрутил себя до такой степени, что купил билет и полетел — только чтобы убедиться, что с ней всё в порядке. «Псих», — скажет она. И будет права.       Хотя… захочет ли она вообще его видеть? Ответ был очевиден. Не захочет. И не нужно строить иллюзий. Энид ведь ясно сказала: Уэнсдей не хочет ни с кем разговаривать, не выходит на связь уже вторые сутки.       Логика подсказывала: лучше не лезть. Но он уже здесь. И отступать поздно.       В груди стало тяжело, словно каждое движение давалось через сопротивление. Он шагал вперёд, стараясь не обращать внимания на этот странный комок в горле, и повторял про себя только одно: «Я всё равно должен её увидеть».       За своими мыслями он совершенно не заметил девушку, стремительно несущуюся прямо на него. Видимо, и она была так же погружена в собственные заботы, потому что в следующую секунду раздался звонкий толчок в грудь, короткое «Ой!» и резкий всплеск боли, будто кожа загорелась огнём.       — Простите! Простите, ради бога! — торопливо повторял высокий девичий голос, прерываясь от испуга.       Ксавье машинально схватился за грудь, где боль пронзила особенно резко. Горячая жидкость просочилась сквозь кофту, и только через несколько секунд он понял, что на него пролили кофе. Всё бы ничего, но напиток попал прямо туда, где под тканью скрывались четыре ещё не до конца зажившие рваные раны. Жжение было нестерпимым — будто ожог накладывался поверх старых шрамов.       Он стиснул зубы, пытаясь восстановить дыхание, но внимание постепенно сместилось с боли на саму виновницу. Девушка металась вокруг него, сыпала извинениями, словно опасалась, что её вот-вот обвинят в смертельном преступлении.       Ксавье поднял взгляд — и замер.       Мир на секунду пошатнулся. Перед ним стояла рыжеволосая девушка с ярко-зелёными глазами, будто светящимися изнутри. Черты лица были странно знакомы — слишком знакомы. Тепло её взгляда пробивало насквозь, и мозг судорожно пытался найти объяснение.       Это она. Та самая девушка из сна.       Он почувствовал, как кровь приливает к голове, и в то же время дыхание становится рваным, словно кто-то сжал горло. Голова закружилась, и на миг показалось, что пол уходит из-под ног. Этого не может быть. Это бред. Она — не настоящая. Это просто совпадение. Совпадение, слышишь? — мысленно убеждал себя Ксавье, но сердце билось так, будто не верило ни единому слову.       — С вами всё хорошо?! — встревоженно спросила девушка, и, заметив, как он побледнел, осторожно коснулась его плеча.       Прикосновение её маленькой ладони было лёгким, почти невесомым, но по телу прокатилась волна, как будто сквозь кожу пробежал электрический разряд. Ксавье вздрогнул, словно от ожога, и тут же инстинктивно отпрянул назад, резко вырвавшись из-под её руки.       — Всё… хорошо, — пробормотал он, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Ничего страшного.       Не давая девушке времени задать ещё хоть один вопрос, он практически бегом кинулся к уборной. Каждый шаг отдавался гулом в висках. Сердце колотилось в груди, а мысли путались.       Что это было? Она не может быть настоящей. Это просто усталость. Перелёт, бессонница, нервы… Я выдумываю. Я схожу с ума.       Но образ рыжих волос и пронзительных зелёных глаз упорно всплывал перед внутренним взором, словно насмешка над его отчаянными попытками всё объяснить.       Он снова и снова плескал себе в лицо ледяной водой, будто надеялся, что холод смоет всё происходящее, вернёт его в реальность. Но не помогало. Ничего не помогало. Сердце билось так сильно, что отдавалось в висках болезненными ударами, словно там забили молотком. Каждый импульс эхом расходился по телу, оставляя после себя дрожь. Пальцы рук онемели и стали такими холодными, что даже тёплая батарея под ладонью не спасала. Дыхание сбивалось, неровное, прерывистое; в горле першило, но сколько бы он ни пытался откашляться, ком всё равно оставался.       В голове настойчиво крутилась только одна фраза: «Такого не может быть». И от этого становилось ещё хуже. Потому что, чёрт возьми, действительно не может! Не могло быть такого, чтобы ему приснился сон о счастливой жизни с какой-то совершенно незнакомой девушкой, а через два дня эта же самая девушка буквально врезалась в него в аэропорту, за тысячи километров от того места, где он видел её во сне.       Он опёрся руками о раковину, наклонился, уткнулся взглядом в воду, стекающую в слив. Внутри всё спорило само с собой. Логика билась в истерике: совпадение, просто совпадение, мир тесен, такое бывает. Но сердце и интуиция — те самые, которым он всю жизнь доверял больше, чем хотелось бы, — шептали другое. И от этого становилось страшно.       Телефон завибрировал снова. Экран вспыхнул. На этот раз это был не отец с очередными назойливыми звонками, а Аякс. Ну конечно. Наверное, уже весь аэропорт обыскал. Ксавье поднял трубку, попытался       выровнять голос.       — Скоро буду, — коротко сказал он, прежде чем друг успел что-то ответить, и сбросил звонок.       Он поднял глаза к зеркалу. Отражение встретило его чужим, измождённым взглядом. Бледное лицо, впалые щеки, синяки под глазами — будто он не спал неделю. Скулы заострились, и теперь казалось, что лицо вырезано ножом. Когда это случилось? Когда он успел так измениться? Все те часы тренировок, силы, которые он вкладывал в себя, — уходили, растворялись, как вода сквозь пальцы.       Он сжал зубы, встряхнул головой, словно хотел вытряхнуть из неё навязчивые образы. Решив взять себя в руки, вытер кофту бумажными полотенцами, убеждая мозг: «Ничего такого. Просто совпадение. Ты устал, вымотался. Перелёт, стресс, бессонные ночи. Всё в этом».       Он даже специально избегал вспоминать, что в первую очередь он экстрасенс. Потому что если принять эту мысль — придётся признать и то, что встреча была не случайной. А это уже значит, что его жизнь снова катится туда, где он не хочет       оказаться.       Глубоко вдохнув, он толкнул дверь и вышел в зал.       — Ты где пропал? — первым делом спросил Аякс, вскакивая со скамьи, на которой ждал. Его лицо выражало смесь раздражения и облегчения. — Я уж подумал, тебя смыло в туалете.       Ксавье попытался улыбнуться.       — Да девушка какая-то облила меня кофе. Вот отмывался, — небрежно пожал он плечами, будто это пустяк.       Аякс скептически приподнял бровь, но не стал докапываться.       — Ясно… Тогда давай так: зайдём купим кофе, покурим, и поедем уже к твоей Уэнсдей, — сказал он, выделяя последнее слово нарочито тоном, будто поддразнивал.       Ксавье тяжело выдохнул и только кивнул, хотя внутри всё продолжало клокотать.

🜔 🜔 🜔

трек: Daughter - "Youth"

      Ему было абсолютно плевать, как он выглядит. Плевать, что глаза красные от усталости, волосы торчат в разные стороны, а на лице — следы бессонной ночи. Плевать, что он не спал больше суток: сначала из-за нервов, потом из-за длинного перелёта и ожидания в пересадках. Всё это не имело значения. Единственное, чего он хотел в этот момент, — увидеть её.       Увидеть. Почувствовать её запах. Встретиться взглядом хотя бы на секунду. Просто обнять, даже если она будет против, даже если оттолкнёт. Ему всё равно. Он столько времени держал всё это внутри, что теперь не мог больше молчать. Хотел сказать то, что крутилось на языке ещё с того самого дня, когда он впервые за долгое время снова увидел её. Когда понял, что тянет к ней всё так же сильно, что это чувство — не умирает, не стирается временем. Что он всё ещё испытывает тот самый трепет рядом с ней. Такой же, как когда-то, в те годы, когда он ещё верил, что всё возможно.       Даже если она никогда не поймёт его чувств. Даже если вся эта странная связь между ними останется лишь головной болью. Даже если она снова оттолкнёт его — он всё равно скажет. Потому что это важно. Важно для него. А значит, стоит хотя бы попытаться.       — Остановите здесь, — резко бросает Ксавье, наклоняясь к таксисту.       Машина тормозит прямо у ворот больницы. Таксист что-то бурчит недовольно, но Ксавье уже не слушает. Он выпрыгивает наружу, даже не дождавшись Аякса, который недовольно возмущается с заднего сиденья. Торп захлопывает за собой дверь и почти бегом бросается к входу.       Холл встречает его запахом антисептика и гулом голосов. Несколько сотрудников в белых халатах пытаются его остановить: мол, куда так, молодой человек, здесь нельзя без регистрации! Но он не собирается останавливаться. Сердце бьётся в горле, и он боится, что любая задержка — лишняя секунда, которая отдаляет его от неё.       — Стойте! Вы не можете туда! — оклик медсестры остаётся позади.       И тут будто сама судьба вмешивается. Из бокового коридора появляется мистер Аддамс. Вечный вихрь энергии и хаоса, он с широкой улыбкой отвлекает персонал на себя, загромождая их словами и театральными жестами.       — Ах, коллеги! — звучит его голос, громкий, как колокол. — У меня срочный вопрос о документах для страховки, прошу вас уделить мне минутку!       Ксавье не верит своему везению. Он ныряет мимо, и, краем глаза встретив взгляд Гомеса, почти физически ощущает, что тот всё понял.       — Третий этаж, триста третья палата! — выкрикивает ему вслед Аддамс, будто громогласный указ.       Спасибо. Спасибо, мистер Аддамс, — проносится в голове Ксавье. Обещаю, я вас за это отблагодарю.       Не теряя ни секунды, он бросается к лестнице. Подъём даётся тяжело: ноги подкашиваются от усталости, дыхание сбивается, но он не останавливается. Лишь одна мысль держит его в движении — она там, наверху.       Коридор третьего этажа тянется бесконечно. Белые стены, редкие лампы, запах лекарств. Он бежит, оглядываясь на таблички у дверей. Триста первая… триста вторая…       Наконец — нужная цифра. «303». Его сердце замирает, будто внутри кто-то нажал на паузу.       Не думая больше ни секунды, он толкает дверь и врывается внутрь.       Уэнсдей стояла спиной к двери, почти вплотную к окну. Тёмный силуэт, чёткий контур плеч на фоне стекла, за которым лениво скользили тяжёлые облака.       Видела. Значит, видела — пронеслось у Ксавье в голове. И в ту же секунду в его сознании отозвался голос. Такой родной, почти шепчущий, но отчётливый:       «Видела».       Он даже не успел осознать, что делает, — ноги сами понесли его вперёд. Несколько широких шагов, и вот он уже рядом. Так близко, что между ними осталось лишь пространство, наполненное электричеством.       Уэнсдей медленно повернула голову. Её глаза, бездонные, тёмные, цепляющие, остановились прямо на нём. Ксавье поймал этот взгляд — и всё. По телу, от шеи до кончиков пальцев, разлился рой мурашек.       Он смотрел на неё и, казалось, впервые видел так ясно: густые ресницы, чуть прикушенные пухлые губы, бледная кожа, словно фарфор. Внутри стало очевидно, кристально ясно — он влип.       Связь ли виновата в этом, судьба ли, или просто его собственное безрассудство — неважно. Он влюбился. И сейчас был готов сделать то, что изменит всё. Жизнь, их отношения, его самого. Но сделать собирался всё равно.       Он медленно потянулся к ней. Каждое движение словно замедлилось. Уэнсдей не моргала, следила за каждым его шагом — как всегда, внимательно, сосредоточенно. Казалось, она даже не дышала.       «Не делай этого.»       Мысль или её голос — он не разобрал. Но уже было поздно.       Он опустил ладони на её шею — осторожно, будто боялся, что она исчезнет, если прикоснётся сильнее.       «А я сделаю».       И притянул её ближе, коснувшись её губ.       Мир оборвался. Всё вокруг будто растворилось в темноте, исчезли стены, воздух, тягучая тишина — остались только они двое.       Поцелуй обрушился на Ксавье, как удар молнии. Внутри всё сжалось, а потом распахнулось, оглушая.       — Мы с тобой ненормальные, Уэнс, — выдохнул Торп, отстранившись лишь на мгновение, чтобы набрать воздуха, и снова припал к её губам, словно боялся потерять этот миг.       Он пил её дыхание, ловил вкус, тонул в нём. Сладость этих губ сводила с ума, а нехватка воздуха толкала вперёд, глубже, ближе. Казалось, лёгкие сжимались, сердце билось так громко, что этот ритм заглушал всё остальное. Его трясло, руки дрожали, но оторваться он не мог.       Каждое прикосновение напоминало зависимость. Ему отчаянно хотелось ещё.       — Мы неадекватные, — почти беззвучно прошептала Уэнсдей. Её пальцы скользнули по его шее, задержались на коже, то ласково, то резко впиваясь ногтями, оставляя едва заметные следы.       Ксавье терялся. Руки жили отдельной жизнью: они жадно исследовали её — лицо, линию шеи, тонкие плечи, талию. Всё. Без исключения. Он хотел убедиться, что она реальна, что эта хрупкая, упрямая, невероятная Уэнсдей Аддамс принадлежит ему хотя бы в эту секунду.       И от этого осознания внутри взрывалось что-то новое. Слишком сильное, слишком острое. Смесь боли и восторга, ужаса и счастья. Она пробуждала в нём целый спектр — от нежности до безумия.       Но Уэнсдей не отстранялась. Её глаза оставались такими же спокойными, почти ледяными, и всё же губы отвечали на его жадность: мягко и твёрдо одновременно, сдержанно и страстно. Она противоречила сама себе, и именно это сводило его с ума.       — Мы неадекватные, — повторил он чуть громче, будто пытался убедить её, а больше — себя.       — Это не мы, — прошептала она, и дыхание её обжигало его кожу. — Это… момент.       Но пальцы её продолжали цепляться за него, будто опровергая собственные слова.       Ксавье усмехнулся — тяжело, горько, но не отводя взгляда. Его лоб коснулся её лба, и этот жест казался интимнее самого поцелуя.       — Момент? Ты серьёзно? — голос сорвался на шёпот. — Это — ломка, Уэнс. Я зависим от тебя.       Она смотрела прямо в его глаза. Ни капли смущения. Ни тени страха. Только холодная прямота. Но глубже, за этим спокойствием, он заметил то, что она никогда не признала бы: тень эмоции, крошечную трещину на её броне.       — Ты драматизируешь, — холодно произнесла Уэнсдей. Но голос её дрогнул.       Ксавье усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.       — Я? Нет, Уэнс. Это ты драматизируешь всю свою жизнь. Ты прячешься — за маской, за сарказмом, за этим мёртвым взглядом. — Он сжал её крепче, будто боялся, что она выскользнет из его рук. — А я… я просто не могу остановиться.       Её губы чуть дрогнули. Словно она хотела что-то сказать, но передумала.       Вместо слов — движение. Резкое, почти отчаянное. Она сама притянула его ближе, и поцелуй вышел другим: не мягким, не тёплым, а резким, злым. Почти вызовом.       Он ощутил вкус её гнева, её сопротивления, её боли. Но в этом же поцелуе было и желание, и сила, и скрытая правда, которую она не умела произносить вслух.       И Ксавье понял: отныне он уже пропал окончательно.       И в этот момент он понял — это не только он потерял голову. Что-то в ней изменилось, что-то в её дыхании, прикосновениях, взгляде. Это было не просто мгновение, не просто импульс.       — Мы сойдем с ума, — прошептал Ксавье, глотая её дыхание, словно пытался вобрать в себя каждую частицу, каждый звук, который она издавала.       — С ума сходят слабые, — парировала она мгновенно, но её пальцы продолжали сжимать его, будто держали крепче, чем прежде.       Её голос был холодным, уверенным, но в нём слышалась едва уловимая дрожь. Её руки не отпускали. Он чувствовал — она не так спокойна, как кажется.       Он хотел рассмеяться, но смех застрял в горле и превратился в тихий, сдержанный вздох. Слишком много эмоций, слишком мало воздуха. Она была такой хрупкой — и одновременно такой сильной. Как лезвие. Холодная, острая, опасная, но при этом манящая, тянущая к себе, как магнит. Каждое её движение врезалось ему в память всё глубже, оставляя следы, и он понимал: выхода нет. Он увяз окончательно.       И чем больше он это осознавал, тем сильнее его охватывало желание. Он хотел большего. Хотел сорвать с неё эту чёртову маску безразличия, вырвать наружу её эмоции, увидеть её настоящую, почувствовать, что она чувствует. Доказать, что ей не всё равно.       — Скажи, что это ничего не значит, — выдохнул он, прижимаясь лбом к её виску. Его голос был глухим, почти срывался на шёпот. — Скажи, и я остановлюсь.       Её дыхание скользнуло по его коже, но слов не последовало. Она молчала.       — Уэнс… — голос дрогнул, стал почти детским, и в этом дрожащем звуке было больше страха, чем он хотел признать.       И тогда она подняла на него глаза. Взгляд — тёмный, глубокий, обжигающий — заставил его дыхание сбиться. Подогнулись колени. В нём было всё: скрытая боль, ярость, непокорность… и ещё что-то, чего он даже не решался назвать. Что-то, что он отчаянно искал.       — Я никогда не скажу то, чего не чувствую, — наконец произнесла она тихо, но её слова прозвучали громче крика.       Эти слова пронзили его сильнее любого признания. Они были как удар — неожиданный, болезненный, но в то же время освобождающий.       Он закрыл глаза. Снова коснулся её губ. На этот раз осторожно, мягко, будто боялся разрушить хрупкую грань между ними, этот тонкий лёд, который держал их обоих.       Её дыхание смешалось с его. Время растянулось, звук его собственного сердца бился в ушах.       А в голове звучала лишь одна мысль:       «Я влип. И выхода уже нет».       Он понял: теперь их обоих затянуло.       Он целовал её осторожно, как будто впервые позволял себе быть не безумным, а настоящим. В каждом движении было меньше жадности, больше искренности, будто он боялся разрушить хрупкое равновесие между ними. Их дыхания постепенно выровнялись, словно синхронизировались, и на короткое мгновение мир исчез. Не стало ни стен, ни времени, ни прошлого, ни будущего — только они двое. Только эта связь, от которой невозможно сбежать, как бы сильно они ни пытались.       И вдруг — холод.       Уэнсдей резко отстранилась. Так резко, что у Ксавье внутри что-то оборвалось, словно тонкая нить, державшая его сердце, внезапно лопнула. Её движения были резкими, отточенными, почти механическими. Она стояла неподвижно, прямо напротив него, и смотрела так, будто в одно мгновение вернула себе привычный контроль.       Её губы оставались припухшими, покрасневшими от его поцелуев. Дыхание было сбивчивым, чуть быстрее обычного. Но глаза… глаза снова стали ледяными, чёрными и бесстрастными.       — Довольно, — произнесла она глухо, но твёрдо.       Ксавье оторопел. Его сердце бешено колотилось, кровь стучала в висках, руки дрожали так, что он едва удерживал их на месте. Но он не сделал ни шага назад.       — Что? — его голос сорвался, звучал хрипло, почти жалобно.       Уэнсдей чуть наклонила голову вбок, будто изучала его, как диковинный экспонат. В этом жесте не было ни нежности, ни страсти — только холодное любопытство и что-то ещё, что резало по живому.       — Ты думаешь, я не знаю? — её тон был ровным, бесстрастным, и именно это делало его в разы страшнее крика.       Ксавье нахмурился, пытаясь уловить смысл её слов. В груди поднималось смутное беспокойство, растущее с каждой её паузой.       — Не знаешь что? — выдавил он, и голос прозвучал тише, чем он рассчитывал.       — Про девушку, — спокойно ответила Уэнсдей. Ни одного лишнего слова. Ни намёка на эмоцию. Только сухая констатация. — Которая приходила к тебе в больницу. Два дня назад.       Его словно окатило ледяной водой.       Мысль о том визите он почти успел отодвинуть куда-то вглубь памяти, но услышать это сейчас, именно от неё… Удар оказался сильнее, чем он готов был признать.       Ксавье моргнул несколько раз, не сразу веря, что услышал её правильно. Слова эхом звенели в голове, вытесняя всё остальное.       — О чём ты… — начал он, но язык заплёлся, голос ослаб.       Он заметил, как уголки её губ чуть дрогнули, складываясь в лёгкую, почти незаметную усмешку. Не радостную — скорее насмешливую, колкую.       — Не пытайся отрицать, — перебила она. — Я всё чувствовала. И слышала.       Её слова звучали так уверенно, что он вдруг понял: скрывать бессмысленно. Она и правда знала. И знала больше, чем он хотел бы.       Ксавье сделал шаг вперёд, инстинктивно протягивая руку, чтобы дотронуться до неё. Но Уэнсдей отступила.       Это было впервые.       Впервые за всё время именно она создала дистанцию, и это обожгло его сильнее любого отказа. Холод, который она поставила между ними, оказался больнее, чем любые её слова.       Он замер, чувствуя, как мир внутри него рушится, крошится под тяжестью её ледяного взгляда.       — Уэнсдей, это не то, что ты думаешь, — выдавил он хриплым голосом. — Я…       — Тогда что это? — её голос был тихим, почти безжизненным, но каждое слово звучало как приговор.       Ксавье растерянно сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. В висках шумело, мысли путались. Всё, что он так бережно хранил — тепло её губ, её дыхание на его коже, её руки, обвившие его шею, — рушилось прямо на глазах. И рушилось не от внешних ударов, а от её взгляда.       — Я объясню, — торопливо заговорил он, боясь потерять её молчаливое внимание. — Просто дай мне шанс объяснить.       Она молчала. Только смотрела. И от этого молчания становилось хуже, чем от самых жестоких слов. В её глазах не было ни ярости, ни боли — только холодное, пронзительное знание.       В груди поднималась паника, тяжёлая и липкая.       — Уэнсдей… — голос предательски дрогнул, и он поспешно сглотнул, пытаясь взять себя в руки. — Это было случайно. Я… я не звал её.       Тишина.       Она стояла, будто сама ночь приняла человеческий облик, и от этой тишины в нём рос страх. Холод медленно расползался по телу, оставляя за собой пустоту.       — Это просто знакомая из Райхенбах, — почти оправдываясь, выдохнул он. — Она сама пришла.       Ответа снова не было. Ни одного движения, ни одного намёка, что его слова хоть как-то тронули её.       Ксавье провёл рукой по волосам, тяжело, судорожно дыша, словно воздух вдруг стал слишком густым.       — Ты должна мне верить, — с отчаянием сорвалось с его губ. — Я здесь ради тебя. Только ради тебя.       Её глаза чуть прищурились. Никаких эмоций, никаких признаков, что сердце под этой ледяной маской вообще бьётся.       — Ради меня? — холодно повторила она, словно пробуя слова на вкус. И они прозвучали в её устах так, будто были чем-то ядовитым. — Забавно слышать.       — Это правда! — воскликнул он, делая шаг ближе, не выдержав этой пропасти между ними. Его голос дрожал, руки сжались в бессильной мольбе. — Я не спал ночами, я летел через полстраны, я…       Он запнулся. Слова оборвались, словно кто-то перерезал их прямо в горле. Потому что её взгляд оставался тем же — ровным, холодным, как лёд, в котором не отражалось ни капли тепла.       И тогда он понял: она слышит всё, но не верит ни единому слову.       — Ты… молчишь, — сдавленно выдохнул он, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Почему ты молчишь?! Скажи хоть что-нибудь!       Её ответ прозвучал не сразу. Пауза была долгой, гнетущей, и когда наконец её голос прорезал тишину, он был ровным и тихим — словно она не разговаривала, а выносила вердикт:       — Потому что твои оправдания звучат хуже, чем ложь.       Эти слова пронзили его сильнее, чем крик. Сердце болезненно сжалось, словно в груди затянули тугую петлю. Паника и гнев отступили, оставив после себя пустоту и едкое послевкусие, которое обжигало сильнее любых обвинений.       — Это не ложь, — прошептал он, хрипло, почти беззвучно. — Я… клянусь.       Она чуть склонила голову набок, её тёмные глаза блеснули, а губы изогнулись. Но это была не улыбка — это было что-то острое, едкое, похожее на насмешку.       — Ты клянешься? — в её голосе не было эмоций, только сухая издёвка. — Кому? Мне? Себе? Или той самой девушке?       Словно удар под дых — так больно, что он даже не смог сразу вдохнуть.       — Хватит, — выдохнул Ксавье, закрывая глаза и сжимая кулаки до боли. — Просто… хватит.       Тишина, что воцарилась между ними, оказалась мучительнее любых слов. Он не знал, что хуже: её ледяная отрешённость или эти короткие, безжалостные фразы, в которых не было ни намёка на сомнение, ни щели для надежды.       И что говорить? Что он мог сказать?       Как объяснить, что эта самая девушка, о которой она узнала, — его будущая невеста? Что его отец уже всё решил, и у него не было права голоса? Как признаться, что на самом деле всё это — ловушка, из которой он не видит выхода?       Как сказать, что жениться он должен на ней, потому что так велит семья, потому что от него ждут послушания… но каждый его шаг, каждый его вдох принадлежит Уэнсдей?       Невозможно.       Невозможно выговорить это вслух, не разрушив всё окончательно.       Оставалось только одно — просить её подождать. Но даже эта мысль звучала абсурдно. Попросить Уэнсдей терпеть ложь? Терпеть полуправду? Она ни за что в жизни не согласится. Она скорее уйдёт сама, чем позволит кому-то ставить её в роль марионетки.       И всё же мысль не отпускала: может, стоит рискнуть? Может, если он скажет, что позже объяснит, когда сам поймёт, как действовать, она…       Нет. Бессмыслица.       Он прекрасно знал её. Она не станет ждать. Она не станет прощать. Она либо добьётся правды, либо разорвёт их связь, как рвут ненужную нить. А единственный способ разорвать эту нить — убьёт либо одного из них, либо обоих сразу.       И в этом, пожалуй, крылась самая страшная правда: он боялся её выбора. Боялся сильнее, чем отца, семьи, собственных обязательств.       Потому что потерять её — значило потерять всё.       — Хорошо… — выдохнул он наконец, будто сдаваясь.       Его взгляд скользнул по палате, задержался на пустом стуле у стены. Он медленно подтащил его ближе и опустился, словно вдруг лишился сил. Уэнсдей стояла рядом, не приближаясь. Она повернулась корпусом к нему, скрестила руки на груди и уставилась прямо в глаза — холодно, пронзительно.       — Есть одна тайна, которую я не мог тебе рассказать. Для твоего же блага, — начал он осторожно, будто подбирая каждое слово.       Она тут же оборвала, даже не дав ему развернуть мысль:       — О, я не сомневаюсь, — её голос прозвучал резче ножа. В нём слышалась издёвка, презрение и злость.       Ксавье сжал переносицу пальцами, будто пытался сдержать головную боль. В памяти ещё теплилось сладкое послевкусие их поцелуя, но оно испарялось так же быстро, как воздух после удара в живот.       — Пойми, Уэнсдей, — тихо сказал он. — Тут нет моей вины. Во всём виноват отец.       — Отец? — её бровь изогнулась насмешливо. — Пооригинальнее не мог придумать?       Язвительный тон полоснул по нервам. На этот раз Ксавье не смог проглотить её сарказм. Что-то сдвинулось внутри: злость, давно спрятанная глубоко, прорвалась наружу.       — Хватит, — его голос зазвучал тверже. Он резко встал, стул заскрипел о пол, и в два шага он оказался прямо перед ней. — Реально хватит! Ты перегибаешь!       Он смотрел сверху вниз, и в его глазах вспыхнуло то, чего она, возможно, никогда не видела: гнев, обида, отчаяние.       — Ты ничего не знаешь обо мне и моей семье! — он почти выплюнул эти слова. — Всё, что тебе известно, — верхушка айсберга. Ты цепляешься за куски, за осколки. Но своими словами ты делаешь больно. Всегда. Как и сейчас.       Последняя фраза сорвалась случайно, как удар. Но уже было поздно.       Её лицо мгновенно изменилось. Оно потемнело, словно её окутала собственная тень, а в глазах вспыхнул яростный огонь.       — Больно? — её голос зазвенел, резкий, колкий. — Ты как маленький мальчик, Торп!       Он отшатнулся от её напора, но она не остановилась. — Сначала ты сбегаешь в другой             город. В другую академию. Потом начинаешь швырять письма и картины, словно это твои оковы, которыми ты хочешь меня связать. — Её голос дрожал, но не от слабости, а от ярости. — А в итоге мы оказываемся связаны непонятно чем, и я вынуждена терпеть это!       Она шагнула ближе, словно сама нападая, и каждое её слово било сильнее пощечины.       — Ладно бы только это. Но нет! Ты начинаешь сближаться со мной. Ты проникаешь в доверие. А оказывается, всё это время у тебя есть девушка! — её голос сорвался на крик. — Это предательство, Торп. Чистое, грязное предательство.       Он замер. Её слова обжигали кожу, пробирали до костей.       — Но это ещё не всё, — её голос дрожал от злости, но в нём слышалась и усталость. — Ты думаешь, что я не замечаю? Я чувствую твой страх, твои кошмары, они преследуют меня так же, как и тебя. Я уверена: ты находишься в смертельной опасности! Как и я! — она ткнула пальцем ему в грудь, словно обвиняя. — А ты прилетаешь сюда, пролетаешь через полстраны — и вместо того чтобы объяснить хоть что-то, просто используешь меня! Да, используешь! Целуешь, шепчешь, что я важна, а потом… делаешь вид, будто всё это случайность!       Её голос срывался, но она не останавливалась.       — Ты говоришь, что Кэсси никто. Что она не имеет значения. А сам сбрасываешь всё на своего отца, делая из себя жертву! Жертву, понимаешь?!       Уэнсдей замолчала так резко, что тишина повисла между ними гулом. Она тяжело дышала, щеки её пылали, глаза сверкали.       А в груди Ксавье стало пусто. Холодно. Так, словно кто-то вырвал сердце из груди.       И он понял: это не его чувство. Это её. Её пустота.       Он ясно осознал, что она права. Чёрт возьми, она права. Он и вправду ведёт себя как мальчишка, прячется, оправдывается, не берёт на себя ответственность. А сегодня он сделал хуже: пришёл только ради себя. Чтобы снять собственное напряжение, поцеловать её, выдохнуть свои «важные» слова. Но ни секунды не подумал о ней. О том, что переживает она.       И только теперь до него дошло: больно сделал он. Только он.       Он сглотнул, чувствуя, как пересохло горло. И впервые за долгое время сказал слова без защиты, без оправданий, без игры:       — Прости.       Тишина снова заполнила комнату. Но эта тишина уже не давила, она крушила изнутри.       Он больше не сопротивлялся её словам. Не спорил. Не искал оправданий.       В эту секунду он решил: он расскажет правду. Всё. Даже если это обернётся для него катастрофой.       — Давай присядем. Я всё расскажу, — голос Ксавье прозвучал глухо, будто ему приходилось проглатывать каждое слово.       Они опускаются: он — на стоящий у стены стул, она — на узкую койку. Комната кажется тише, чем обычно, будто стены тоже прислушиваются. Уэнсдей, чуть наклонившись вперёд, внимательно смотрит на него, а Ксавье, сжав руки, начинает говорить.       Он рассказывает всё: с того самого дня, когда покинул «Невермор», и до момента, когда отец заключил сделку с мистером Тонкс о его свадьбе с дочерью. Рассказывает о каждой мелочи: о долгих поездках, о том, как раз за разом ссорился с отцом, пытаясь отговорить его от этой идеи; о том, что до последнего не знал, что сделка всё-таки состоялась, и что обе стороны — оба отца — согласны. А дети… дети ничего не могут сделать. Они несовершеннолетние, и их мнения никто не спрашивает: нужно родительское согласие. Их попросту принуждают.       Ксавье говорит об этом тихо, но в его голосе слышится сдержанное напряжение. Он явно против, но с каждым словом становится ясно: Кэсси, вероятно, — нет.       — Для чего всё это? — Уэнсдей наконец нарушает паузу, её голос резок, но в нём проскальзывает едкая насмешка. — Ни за что в жизни не поверю, что Винсент Торп просто испугался чокнутой малолетки и решил избавиться от меня женитьбой на другой.       Она усмехается, но глаза остаются холодными.       И ведь она права. Винсент Торп не тот человек, кто стал бы действовать из страха. Это не в его стиле. Ситуация куда хуже, и Ксавье это понимает. Он глубоко вздыхает, чувствуя, как внутри всё сжимается, и решает сказать правду.       — Ты права, — начинает он медленно, подбирая слова, — он делает это не просто так. Он хочет разрушить то, о чём узнал много лет назад.       — О чём ты? — Уэнсдей нахмурилась, взгляд её стал колючим.       Ксавье с трудом сглатывает, пальцы сжимаются в кулак.       — Уэнсдей… Верралит был прав, когда говорил, что мы — дети узла.       — Я помню. — Она сдвигает брови. — Но ведь его можно разорвать.       Он поджимает губы, опускает взгляд, словно боится встретиться с её глазами. Тишина тянется, как тонкая нить.       — Можно, — наконец произносит он глухо. — Но только если один из нас умрёт.       Он поднимает на неё глаза, и впервые видит в её карих зрачках не ледяное спокойствие, а страх и боль, глубоко спрятанные, но настоящие.       — Уэнсдей, — тихо говорит он, — мы связаны судьбой. А судьбу не обманешь.