Тени между нами

Иногда выжить — значит просто держаться за тот миг, когда рядом есть хоть кто-то, кто понимает твою усталость и боль.

      — О чём ты говоришь? — снова спрашивает она.       Лицо Уэнсдей с каждой секундой хмурится всё сильнее. Тень ложится на её скулы, словно нарочно подчёркивая резкость черт. Взгляд становится острее, пронзительнее — как лезвие ножа, готовое к удару.       — Помнишь похороны моей крестной? — голос Ксавье едва заметно дрогнул, но он быстро взял себя в руки и заговорил твёрдо: — Когда мы впервые встретились.       — Да, — коротко отвечает Уэнсдей. Её голос ровный, холодный, как гладь замёрзшего озера.       — В ту ночь моему отцу приснился сон, — говорит он, делая короткую паузу, будто набирая воздух перед прыжком. — В нём были я… и какая-то девочка. Тогда он не видел её лица. Но это не важно.       — Я так понимаю, эта девочка — я? — хмыкает Уэнсдей, скрестив руки на груди. Голос сухой, саркастичный, но глаза выдают напряжение.       — Да. Конечно, — отвечает он. — Было бы глупо не догадаться, — уголок губ его едва дрогнул, но он сдержал улыбку.       Её глаза сужаются. Внутри всё кипит — не просто раздражение, а глухая, разъедающая боль, похожая на яд, расползающийся по венам. И всё же она продолжает слушать. Потому что если он сейчас не расскажет всё как есть, она, пожалуй, действительно сможет прикончить его прямо здесь — без единого сожаления.       — Так вот… — выдыхает он и опускает взгляд.       Пока Ксавье сбивчиво объясняет, как его отец, потрясённый увиденным сном, обратился за советом к своему собственному отцу — деду Ксавье, — Уэнсдей не отрывает от него взгляда.       Он выглядит… плохо. Даже хуже, чем в тот день, когда она увидела его впервые после долгих месяцев — не в реальности, а в мире снов, среди чужих теней и зыбких огней. Тогда он был призраком из прошлого, а теперь — выцветшая копия самого себя. Да, он по-прежнему высок, его плечи всё такие же широкие, руки крепкие, но всё остальное словно стёрлось. Щёки впали, кожа приобрела болезненно-бледный оттенок, под глазами пролегли глубокие, синеватые тени. Он выглядит так, будто из него медленно вытягивает жизнь что-то невидимое.       Когда-то в нём горел внутренний огонь — дерзкий, живой, раздражающий её до безумия. Сейчас от него остался лишь тлеющий пепел.       Хотя, если быть честной, её собственное отражение в зеркале не намного лучше. Утром, бросив на себя взгляд, она едва узнала ту, что смотрела из глубины стекла: острые, почти хищные черты лица, кожа цвета старого фарфора, губы без крови, глаза — красные, воспалённые, будто она плакала. Но нет. Просто не спала. И не могла.       С каждым часом силы уходят всё быстрее — как вода, стекающая сквозь пальцы. Связь с Ксавье должна была питать её, но этого не происходит. Даже сейчас, когда он всего в метре от неё — живой, настоящий, дышащий тем же воздухом, — ей не легче.       А ведь всего какое-то время назад они целовались. Так близко, что между ними не осталось ни миллиметра воздуха. Сердца бились в унисон, дыхание сбивалось, время замирало. И всё же — ничего. Ни искры, ни тепла, ни того ощущения, которое должно было вернуть им силы. Только слабость и пустота.       Она не понимает, почему. И это пугает её больше, чем всё остальное. Хотя она никогда не признается в этом — ни ему, ни себе.       После его признания — о том, что узел, связывающий их, можно разорвать только смертью одного из них, — страх стал почти осязаемым. Он поселился в груди, под рёбрами, рядом с сердцем, бьющимся слишком быстро.       Теперь Уэнсдей знает: они уже умирают. Медленно, тихо, по капле. Каждый — на своей стороне этой невидимой нити, которая вместо того, чтобы соединять, вытягивает из них жизнь.       — Значит, твой отец знал? — её голос звенит, как лёд. — Знал и ничего не сказал?       Ксавье не отвечает сразу. Пальцы судорожно сжимаются, взгляд уходит куда-то в пол, будто он боится встретиться с её глазами.       — Он думал, что это просто сон, — наконец произносит он. — Что это… не видение.       — Глупец, — шепчет она. В её голосе нет ярости — только усталость, густая и вязкая, как дым. — И ты тоже.       — Возможно, — спокойно отвечает он и впервые не отводит взгляд. — Но если бы я рассказал тебе раньше… ты бы всё равно не поверила.       Она молчит. В комнате слышно только тиканье настенных часов. Раз, другой, третий — и каждое тиканье будто ударяет по нервам, вгоняя их обоих глубже в эту вязкую, давящую тишину.       Мир будто сжимается вокруг — остаются только дыхание, взгляды и эта тянущая боль, пульсирующая где-то под кожей.       И в тот миг, когда тишина становится невыносимой, Уэнсдей понимает: ей впервые по-настоящему страшно.       — Если коротко, — выдыхает он, не сводя с неё взгляда, — отец увидел во сне нашу свадьбу.       Пауза. Густая, вязкая, словно время на мгновение застыло между ними.       — А на следующую ночь — смерть.       — Чью? — тихо спрашивает она, хотя уже знает, что он ответит. Знает нутром, кожей, каждой клеткой. И всё же — отчаянно надеется, что ошибается.       Он молчит. Его губы приоткрыты, но слова не идут. Будто само признание станет печатью на чьей-то судьбе. Он просто смотрит на неё — прямо, своими зелёными глазами, и в этом взгляде столько всего, что Уэнсдей невольно замирает. Что-то внутри неё обрывается. Шум в голове стихает, а сердце, словно пойманное в ловушку, бьётся где-то в горле, не находя выхода.       — Мою, — наконец произносит он.       Одно слово. Короткое. Простое. Но мир после него будто рушится.       Сердце срывается в бездну. Пальцы дрожат, но она делает вид, что этого не замечает. Выпрямляется, словно от удара током, сжимая челюсти, чтобы не выдать ничего лишнего. Это не тот ответ, которого она ждала. Она думала, что речь идёт о ней — о её смерти. Это было бы логично, даже привычно: жертва — её путь, её роль. Умереть ради кого-то казалось естественным, почти предопределённым. Но всё оказалось наоборот. Не она умрёт ради кого-то. Кто-то умрёт — ради неё.       — Ты шутишь? — спрашивает она первое, что приходит в голову. Голос звучит хрипло, будто застрял где-то между смехом и отчаянием.       Ксавье качает головой. Ни тени усмешки, ни намёка на игру — только тишина и холодная решимость в глазах. Его взгляд — тяжёлый, уставший, будто он уже смирился.       Наступает тишина. Но не та — привычная, в которой можно спрятаться и перевести дыхание. Нет. Эта — гулкая, плотная, почти осязаемая. Она заполняет всё пространство между ними, давит на виски, звенит в ушах. Воздух становится вязким, как перед грозой.       Уэнсдей не двигается. Она не понимает, что чувствует. В последнее время она вообще слишком часто не понимает свои эмоции — будто они больше не принадлежат ей. Они живут собственной жизнью: вспыхивают, сталкиваются, умирают, оставляя после себя пустоту.       Она старается не думать. Просто дышит. Слишком медленно, слишком тяжело. Но от этого легче не становится.       И всё же — где-то под рёбрами, тихо и предательски, рождается колючее чувство. Сначала слабое, почти неуловимое, но с каждой секундой оно растёт, цепляется за сердце, оставляя после себя след.       Вина.       Почему именно он? Почему не она?       Она всегда считала себя сильной, готовой встретить смерть с холодной ухмылкой. Но сейчас впервые понимает, что это не так. Потому что его смерть — неприемлема. Невозможна.       — Когда? — наконец произносит она. Голос глухой, будто иссушенный.       Он вздрагивает, словно не ожидал, что она заговорит.       — Не знаю, — отвечает он после короткой паузы. Голос звучит просто, но за этим простым ответом чувствуется тяжесть, почти физическая. — Он не сказал. Только… что после свадьбы всё изменится. И что ты останешься одна.       Эти слова пронзают её, как нож. Она не моргает, но взгляд становится стеклянным.       — И ты решил рассказать мне это сейчас? — тихо спрашивает она. Голос ровный, но в этом спокойствии клокочет шторм. — После всего?       Ксавье молчит. Опускает глаза, будто ищет оправдание — напрасно.       — Я не хотел, чтобы ты узнала, — наконец шепчет он. — Но скрывать дальше… бессмысленно.       — А раньше смысл был? — её голос становится острее, как лезвие. — Что ты хотел этим изменить? Судьбу? Или просто притвориться, что ничего не происходит?       Она поднимает взгляд. Глаза — зелёные, усталые, но всё ещё живые. В них — боль, раскаяние… и ещё что-то, что она боится распознать.       — Я хотел, чтобы у нас было хоть немного времени, — тихо говорит он. — Без страха. Без этого.       Она отводит взгляд. Не потому что не может смотреть на него — потому что не может смотреть на себя в его глазах.       Тишина снова падает между ними. Но теперь в ней есть что-то иное — не просто страх или злость, а что-то хрупкое, опасное, похожее на надежду, которая умирает слишком медленно.       Уэнсдей закрывает глаза. Её дыхание сбивается, сердце всё ещё бьётся слишком быстро.       Она не знает, что будет дальше. Но впервые за долгое время ей кажется, что впереди не мрак — а пропасть. И если шагнуть, то падать они будут вместе.       — Что с Кэсси? — спрашивает она после короткой паузы, стараясь, чтобы голос звучал ровно, почти равнодушно.       Но внутри всё иначе. Этот вопрос волнует её сильнее, чем должен. Слишком сильно.       Ксавье медлит. Пальцы непроизвольно сжимаются, взгляд уходит в сторону — будто он ищет правильные слова или пытается решить, стоит ли вообще говорить.       — Отец заключил сделку с отцом Кэсс, — начинает он, но не успевает договорить.       — Не называй её так ласково, — перебивает Уэнсдей.       Слова вырываются неожиданно даже для неё самой. Тихие, почти безэмоциональные, но в них — сталь. Она удивляется, насколько спокойно это прозвучало, ведь внутри всё кипит. Где-то глубоко под кожей, между рёбрами, шевелится неприятное, но живое чувство — ревность. Она почти не узнаёт себя. Это чувство — неестественное, чужое, но почему-то тёплое, даже приятное. Словно доказательство того, что она всё ещё жива.       Ксавье поднимает взгляд, и их глаза встречаются. Мгновение — и всё вокруг будто замирает.       Он не отводит взгляда и не отшучивается. Только уголок его губ чуть дрогнул, и на лице появилась та самая ухмылка — знакомая, раздражающая, до боли родная. От неё у Уэнсдей что-то предательски сжимается внутри.       Сердце сбивается с ритма, пропускает удар. Ей это не нравится — вся эта мягкость, уязвимость, слабость. Но с ним всё иначе. Всё, что связано с Ксавье Торпом, рушит её безупречное самообладание и её ледяной порядок.       — Хорошо, Уэнс, — нарочито мягко произносит он, растягивая её имя, будто пробует его на вкус. — Так тебя больше устраивает?       Она закатывает глаза, но едва заметно улыбается — совсем чуть-чуть. На мгновение уголок губ приподнимается вверх, прежде чем она снова прячет всё за маской холодного равнодушия.       — Ты должен жениться на ней, да? — спрашивает она, тщательно подбирая интонацию. Голос ровный, почти безжизненный, но на последнем слове он всё же дрогнул. Одно колебание — и оно выдало всё: и страх, и боль, и то, что она не хочет его терять.       Она даже не пытается это скрыть. Уэнсдей Аддамс не из тех, кто делает вид, будто ей всё равно. Если Ксавье когда-нибудь причинит ей боль — она найдёт сотню способов заставить его пожалеть. Изощрённых, медленных, красивых. Но отдать его кому-то другому? Никогда.       И он это знает.       — Да, должен, — тихо признаётся Ксавье. Он не отводит взгляда, хотя разговор даётся ему так же тяжело, как и ей. — Но я не хочу стать жертвой твоих самых изощрённых способов мести, поэтому… у меня есть план.       Он произносит это с лёгкой усмешкой, и напряжение между ними на секунду спадает. Воздух становится чуть легче. Уэнсдей впервые за всё время позволяет себе короткий вдох смеха — тихий, почти беззвучный, но настоящий.       — Какой план? — спрашивает она, чуть наклоняя голову. Её голос мягче, чем раньше, и в нём слышится не столько любопытство, сколько осторожная надежда.       Он открывает рот, чтобы ответить, но в этот момент за дверью раздаётся знакомый голос:       — Какой план? Мы в деле!       Ксавье и Уэнсдей одновременно оборачиваются. В дверном проёме стоит Аякс — растрёпанный, как обычно, с широкой, самодовольной улыбкой. Его шапка чуть съехала набок, на кофте — старое пятно от кофе, которое он, кажется, так и не отстирал ещё со времён поездки в Швейцарию. Но выглядит он довольным — как человек, который вот-вот влезет в авантюру и уже не думает о последствиях.       — Чего лыбимся, друзья? — весело бросает он, облокотившись на косяк. — Задницы подняли — и вперёд!       Уэнсдей бросает взгляд на Ксавье. Он едва заметно улыбается, и она отвечает тем же — только уголками губ. Между ними на секунду повисает молчание, но в этом молчании есть что-то новое.       — Кажется, план начал работать сам по себе, — шепчет Ксавье, не сводя с неё взгляда.       Она хмыкает:       — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.       — Конечно, нет, — ухмыляется он. — Но ведь в этом вся прелесть, не так ли?       Аякс хлопает в ладони:       — О, вот это я понимаю! Никаких скучных разговоров о свадьбах и смертях — пора действовать!       — Мы обсуждали твою казнь, Аякс, — спокойно отвечает Уэнсдей, даже не моргнув. — Но теперь я подумаю, стоит ли её откладывать.       Он театрально хватается за сердце, будто смертельно оскорблён, но, разумеется, не уходит.       Ксавье тихо усмехается, глядя на неё. Его смех — сдержанный, но тёплый. Тот, который она слышала лишь несколько раз в жизни. И в этот момент ей кажется, будто между ними снова появляется что-то, что они давно потеряли — связь, пусть хрупкая, но живая.       Они одновременно встают. Уэнсдей поправляет кофту, Ксавье отбрасывает со лба непослушную прядь. Между ними — короткий кивок, почти незаметный, но значимый.       И впервые за долгое время оба чувствуют, что, возможно, не всё ещё потеряно. Что пока они рядом, у судьбы не получится их окончательно разделить.       — Пошли, — бросает Уэнсдей, проходя мимо Аякса.       — Куда? — тот растерянно моргает.       — Исправлять чужие ошибки, — отвечает она, не оборачиваясь.       Ксавье идёт следом. Когда их плечи на мгновение касаются, ей кажется, что сердце наконец возвращается к привычному ритму.

🜔 🜔 🜔

      Ксавье уже и забыл, как пахнет родной Невермор. Этот аромат невозможно спутать ни с чем — смесь влажного камня, старых книг, гнилых листьев и чего-то неуловимо загадочного, будто само здание живёт, впитывая в себя тайны своих обитателей. Каждый вдох возвращает его в прошлое — к тем дням, когда жизнь казалась проще, хоть и была окутана мраком.       Теперь же Невермор выглядит будто вымершим. Ни шагов, ни голосов, ни смеха — лишь тихий свист ветра, гуляющего по пустым коридорам. Даже время, кажется, застыло, замерло в ожидании чего-то неизбежного.       Аякс объяснил, что после череды убийств родители поспешили забрать своих «детёнышей» домой — кто из страха, кто из благоразумия. Учёбу приостановили, двери заперли, и Невермор погрузился в тишину. И всё же — почти ничего не изменилось. Те же готические шпили, те же окна с острыми арками, та же вечная сырость и тревожный шёпот под старым камнем. Только без студентов школа стала напоминать призрак самой себя.       После того как в больничную палату Уэнсдей вломились Аякс, Бьянка и Энид (у которой, разумеется, на плече гордо восседал Вещь), всё завертелось. Это был не просто визит — скорее, побег. Побег с тайной миссией, в которой, как выяснилось, приняли участие мистер Аддамс и Пагсли. Последний, к слову, вызвался помочь сам. Пришлось, как выразился Аякс, «пожертвовать рукой Пагсли» — к счастью, только в переносном смысле. Сам Пагсли, к их удивлению, выглядел даже довольным, когда его идея о «ночной операции» была единогласно одобрена.       И вот теперь — ночь. Пятеро стоят в пятиугольном дворе Невермора. Луна вырывает из тьмы острые контуры башен, серебро ложится на каменные плиты, отбрасывая длинные тени. Воздух густ от влаги и осенней прохлады. Всё вокруг будто затаило дыхание.       — Признавайся, обменивались бактериями? — хмыкает Аякс, лениво закидывая руку на плечо Ксавье. Его голос звучит насмешливо и слишком легко — как будто он специально разрушает мрачную тишину.       — Говоришь, как Уэнсдей, — отзывается Ксавье, бросив на него взгляд исподлобья.       — Конечно. От неё я и услышал, — не смущаясь, отвечает Аякс. — Когда мы с Энид… ну, скажем так, обменивались бактериями в их комнате. Уэнсдей тогда внезапно вошла и застала нас.       Ксавье приподнимает бровь, уже догадываясь, к чему идёт разговор.       Аякс довольно ухмыляется и, сменив тон на идеально холодный, начинает пародировать:       — «Энид, могли бы вы обмениваться бактериями где-нибудь подальше? Иначе мои бактерии покинут мой рот не самым приятным образом».       Ксавье давится смехом, закрывая рот рукой, но вскоре сдается. Смех вырывается наружу — громкий, живой, и на мгновение все тени вокруг будто отступают.       — Петрополус, — раздаётся спереди ледяной голос, — если ты ещё раз попытаешься спародировать меня, я покажу тебе свою пыточную.       Оба мгновенно замирают.       Уэнсдей стоит в нескольких шагах. Руки сложены за спиной, на лице — привычное спокойствие, почти каменное. Но в глубине её глаз пляшет тонкая искра — она явно слышала разговор с самого начала. Когда Аякс нервно сглатывает, Уэнсдей чуть приподнимает бровь и… подмигивает. Быстро, почти незаметно — и тут же отворачивается, продолжая говорить с Бьянкой, будто ничего не произошло.       — Господи, — выдыхает Аякс, проводя рукой по затылку. — Я только что состарился лет на десять.       Ксавье усмехается и качает головой.       — Во-первых, ты и так выглядишь на тридцать, — спокойно отвечает он. — А во-вторых, это Уэнсдей. Она просто так не меняется.       — Ого, в голосе тепло, Торп, — поддевает Аякс, ухмыляясь. — Осторожнее, а то растаеешь.       — А ты перестанешь быть идиотом? — парирует Ксавье, слегка толкнув его локтем.       — Никогда. Это часть моего обаяния, — с самодовольным видом отвечает тот.       Они ускоряют шаг, догоняя остальных. Впереди слышится тихий смех Энид, короткие, обрывистые реплики Бьянки, эхом отзывающиеся шаги. А впереди всех идёт Уэнсдей — прямая, собранная, как будто точно знает, куда ведёт их этой ночью.       Ксавье смотрит на неё и чувствует, как внутри что-то болезненно сжимается. Он скучал. По ней, по друзьям, по этому странному миру, где жизнь и опасность всегда идут рядом.       Даже по её сарказму скучал. Особенно — по нему.       И впервые за долгое время у него появляется ощущение, будто всё может снова стать на свои места. Если только они не разрушат всё раньше, чем поймут, чего хотят на самом деле.       Когда они входят внутрь, воздух меняется сразу — становится плотным, холодным, будто сам Невермор не рад возвращению своих учеников. Сырость впивается в одежду, пробираясь под кожу. Запах старого дерева, каменной пыли и чего-то давно забытого витает в воздухе, словно само здание помнит каждый шаг, каждое исчезновение, каждый шёпот.       Лунный свет пробивается сквозь узкие стрельчатые окна, рассекая тьму тонкими, острыми, как лезвие, полосами. В этих лучах медленно кружится пыль — как тени прошлого, которые не хотят покидать эти стены.       — Ужасно тихо, — шепчет Энид, выглядывая из-за плеча Бьянки. — Даже слишком. Обычно хоть кто-то скрипит.       — Это потому, что обычно скрипишь ты, — спокойно отвечает Уэнсдей, даже не оборачиваясь.       Реплика, произнесённая её ровным, почти безэмоциональным голосом, мгновенно снимает часть напряжения. Энид демонстративно закатывает глаза, Бьянка едва сдерживает усмешку, а Аякс, как всегда, борется с тем, чтобы не расхохотаться в полный голос.       Они идут по знакомому коридору, где стены будто сжимаются от каждого их шага. Гул шагов отражается эхом, искажаясь, словно кто-то идёт позади. С каждым поворотом становится темнее.       Аякс держит в руке старый фонарик, но тот упрямо мигает — будто реагирует на само здание. Свет дрожит, выхватывая из мрака фрагменты гобеленов, трещины в камне, пыльные оконные рамы и потемневшие портреты бывших студентов.       Ксавье идёт рядом с Уэнсдей. Он молчит, но их молчание — не пустое. Оно наполнено словами, которые они оба слишком упрямы, чтобы произнести. Они не смотрят друг на друга, но между ними висит то самое напряжение — едва уловимое, электрическое, от которого воздух будто искрится.       — Нам нужно решить, что делать дальше, — негромко произносит Ксавье. Его голос низкий, уверенный, но под ним чувствуется едва заметная тревога.       Уэнсдей останавливается. Лунный свет падает на её лицо, делая черты почти мраморными.       — Нам нужно понять, изменилось ли здесь что-то, — тихо говорит она. — Всё слишком спокойно. А Невермор никогда не бывает спокойным.       — С чего начнём? — спрашивает Ксавье, наблюдая за ней. Он узнаёт этот взгляд — сосредоточенный, холодный, словно она уже выстраивает в голове план атаки.       — С комнаты близняшек, — решает Уэнсдей без колебаний. — Если в Неверморе что-то изменилось, след останется именно там.       Ксавье смотрит на неё чуть дольше, чем нужно.       — Ты уверена, что хочешь туда идти? После всего, что произошло?       — После всего я хочу только правды, — её голос остаётся ровным, но в нём появляется металл. — И если ради этого придётся снова пройти через старые кошмары — пусть так.       Она разворачивается и идёт вперёд, её шаги гулко отдаются по каменному полу. Остальные переглядываются, но никто не осмеливается возразить.       Ксавье задерживается на секунду, глядя ей вслед. В каждом её движении — упрямство и решимость, но под этой бронёй он чувствует что-то живое, хрупкое.       Он тихо выдыхает и идёт за ней. Между ними — тонкая нить, натянутая до предела. И чем глубже они погружаются в темноту Невермора, тем яснее Ксавье понимает: эта ночь изменит всё.       Сзади раздался голос Бьянки — ровный, но с лёгкой ноткой раздражения:       — Вы вообще собираетесь делиться с остальными или снова решили играть в своих мрачных детективов вдвоём?       Уэнсдей медленно оборачивается к ней, будто только сейчас вспомнила, что рядом есть другие. На её лице — безмятежное равнодушие, но глаза чуть прищурены.       — Мы решили проверить комнату близняшек, — спокойно произносит она, будто обсуждает что-то совершенно обыденное. — Если в Неверморе действительно происходят аномалии, источник их — именно там.       Аякс моргает, не до конца понимая:       — Э… зачем?       Уэнсдей не спешит с ответом. Она делает шаг вперёд, и лунный свет выхватывает из темноты тонкий контур её лица.       — Потому что никто так и не выяснил, что именно изменилось после последнего случая, — отвечает она. — И если кто-то должен это узнать, то именно мы.       Её голос спокоен, но в нём слышится нечто большее, чем просто любопытство. Это звучит как обещание. Или как вызов.       Ксавье стоит рядом, не отводя взгляда. Он не перебивает и не спорит — лишь коротко кивает, подтверждая её слова.       Бьянка прищуривается. Её лицо напряжено, но голос остаётся ровным:       — Вы же уже были там. Вы знаете, что произошло.       — Знаем, — тихо отвечает Ксавье, и это «знаем» звучит так, будто за ним стоит целая бездна. — Но этого мало.       Повисает короткая пауза. В воздухе ощущается что-то невидимое, глухое — будто само здание прислушивается к их словам.       Энид открывает рот, чтобы что-то сказать, её глаза тревожно блестят, — но Уэнсдей бросает на неё взгляд. Пронзительный, холодный, словно стальной клинок.       Слова мгновенно застревают у Энид в горле.       — Просто поверь, — добавляет Уэнсдей и отворачивается, направляясь к лестнице.       Её шаги гулко отдаются эхом, медленно растворяясь в тишине.       Бьянка закатывает глаза, но всё же идёт следом. За ней — Энид, потом Аякс. Никто не решается остаться. Никто не хочет отставать, хотя в груди каждого словно что-то сжимается — инстинкт подсказывает, что дальше начнётся то, чего лучше бы не видеть.       Коридор становится уже и темнее. Стены будто давят, а воздух — гуще, чем прежде. Сквозняк приносит с собой запах плесени и старой пыли, а каждый шаг отдаётся тихим, тревожным звуком.       — Они что, вообще не обсуждали, что тогда произошло? — шепчет Аякс, наклоняясь к Бьянке, стараясь, чтобы голос не разлетелся эхом.       Бьянка медленно качает головой. Её серьёзность выбивает у него почву из-под ног.       — Ни слова. Ни тогда, ни после.       — Даже между собой? — не верит он.       Она бросает на него короткий взгляд, и в её глазах мелькает что-то похожее на жалость.       — Особенно между собой, — тихо произносит она.       Аякс на мгновение замирает. И только теперь он понимает: то, что связывает Ксавье и Уэнсдей, — не просто связь. Что-то большее.        Полы под ногами скрипят — не просто от времени, а будто предупреждают: возвращаться сюда не стоило. Воздух сгущается, становится плотным и вязким, словно тянет их назад. Даже Аякс, обычно неспособный надолго замолчать, идёт молча, чувствуя, как слова застревают между горлом и сердцем.       Коридор тянется бесконечно — пыльный, полутёмный, с занавесками, обвисшими, как старые шрамы. Ветер где-то вдалеке тихо шуршит, пробираясь сквозь трещины в окнах. Когда-то здесь звучали голоса, смех, чьи-то глупые споры о домашних заданиях. Теперь — только гул их шагов и редкое дыхание, словно сам замок прислушивается к ним.       — Здесь всё как в фильме ужасов, — тихо шепчет Энид, сжимая руку Бьянки. — Только без саундтрека.       — Ещё скажи, что тебе страшно, — пробует усмехнуться Аякс, но голос дрожит, и даже его шутка звучит неуверенно.       Уэнсдей останавливается у знакомой двери. Чёрная табличка чуть перекошена, будто сама пыталась сбежать.       — Готовы? — спрашивает она спокойно, не оборачиваясь.       Ответа нет. Только неровное дыхание за спиной.       Она нажимает на ручку.       Дверь открывается с протяжным, болезненным скрипом, и холодный, застоявшийся воздух вырывается им навстречу, словно впитавший в себя всё, что когда-либо здесь происходило.       Комната застыла во времени. Две кровати по разным сторонам — простыни скомканы и брошены так, как их оставила Уэнсдей после последней проверки. Белый цвет давно потемнел, а на ткани виднеются бурые пятна. Кровь. Старая, высохшая. Никто не спрашивает, чья. Никто не хочет знать.       Шкафчики раскрыты, будто кто-то искал что-то до последнего. Дверь в ванную приоткрыта, и из темноты доносится слабый запах сырости, железа и чего-то ещё — того, что никто из них не решается назвать.       Аякс первым делает шаг вперёд. Под его ботинком тихо скрипит пыль. Он оглядывается по сторонам, словно пытаясь найти хоть одну деталь, которая выглядела бы живой.       — Мило, — выдыхает он. — Просто чудесно.       Но даже он понимает: говорит это лишь для того, чтобы не слышать, как громко стучит его собственное сердце.       Энид отступает к дверному косяку, обхватывая себя руками, будто так легче спрятаться от холода.       Уэнсдей идёт вперёд первой. Двигается спокойно, точно, без страха — в каждом её шаге чувствуется почти ритуальная уверенность. Она осматривает комнату не с тревогой, а с холодной, выученной внимательностью, как хирург, привыкший к крови.       Ксавье следует за ней. В его взгляде нет ужаса и сомнения — лишь усталость, та, что появляется у человека, который уже видел всё это раньше.       Бьянка приближается к ванной. Свет отражается от чего-то блестящего на полу — осколков зеркала.       — Вы… видели это раньше? — спрашивает она, и голос звучит глухо, словно комната сама глотает слова.       — Может быть, — отвечает Ксавье, даже не поднимая взгляда.       Уэнсдей подходит к ванной. Осторожно делает шаг через порог, будто боится потревожить воздух, который здесь, кажется, не двигался годами. Под её ботинком раздаётся глухой хруст.       Стекло.       Разбитое зеркало лежит на плитке, осыпавшись мелкими осколками, похожими на холодные капли льда. Они отражают тусклый свет и силуэты всех, кто стоит позади. В этих искажённых отражениях лица кажутся чужими, вытянутыми, будто застывшими в безмолвном крике.       — Иногда отражения говорят больше, чем люди, — шепчет она, не поднимая взгляда, словно обращаясь не к ним, а к самому зеркалу.       Бьянка делает шаг ближе, её голос дрожит:       — Ты думаешь, здесь… что-то осталось?       — Оно всегда остаётся, — тихо, но уверенно отвечает Ксавье.       Он подходит к окну и отдёргивает застывшую занавеску. Серый свет падает на пыльную комнату, выявляя из темноты формы — кровати, шкаф, старые следы на полу. Всё вокруг кажется чужим, замершим, будто время не ушло отсюда, а просто спряталось, наблюдая из угла.       Энид едва слышно спрашивает:       — И что теперь?       — Осмотрим всё ещё раз, — отвечает Уэнсдей, голос твёрд, как сталь. — Возможно, в прошлый раз мы упустили что-то важное.       Она поворачивается к остальным. В полумраке её глаза блестят, словно уголья.       — Если кто-то боится — можете подождать снаружи.       Молчание.       Ксавье подходит ближе к Уэнсдей. Их взгляды пересекаются — коротко, почти незаметно. Но в этом взгляде — тяжесть того, что они видели, и того, о чём до сих пор не решились говорить. Между ними натягивается невидимая нить, и даже воздух кажется плотнее.       Эта комната хранит не только следы крови. Она хранит их тайну. И тайна эта всё ещё жива — затаившаяся где-то между отражениями и тенями.

***

трек: In the house, in a heartbeat —  Remstage Music

      Комната будто застыла во времени. Воздух густеет с каждой секундой — вязкий, как старая пыль, пропитанная воспоминаниями, которые не хотят, чтобы их тревожили. Каждый вдох отзывается эхом давно забытых голосов.       — Начнём, — тихо произносит Уэнсдей. Её голос ровный, но в нём чувствуется странная настороженность. Она медленно обводит взглядом комнату, словно прислушиваясь не к звукам, а к самой тишине.       Бьянка первой решается двинуться. Осторожно подходит к старому шкафчику у стены. Лак облез, ручка покрыта налётом времени. Когда она тянет ящик на себя, скрип дерева звучит слишком громко — будто жалоба. Внутри — обрывки пожелтевших бумаг, сломанная расчёска и… засохшая прядь волос, застрявшая между страниц какого-то потрёпанного блокнота.       — Боже… кто вообще держит волосы в столе? — шепчет Бьянка, брезгливо отдёргивая руку. — Это же отвратительно.       — Может, для ритуала, — сухо отвечает Уэнсдей, не поднимая глаз. — Или для памяти.       — Ещё лучше, — бурчит Бьянка, морщась.       Аякс, стоящий у окна, безуспешно пытается приоткрыть створку. Он тянет, но она не двигается. Стекло дрожит, словно сопротивляется — не желая впускать свежий воздух.       — Здесь… будто что-то давит, — тихо говорит он. — Как будто стены дышат.       — Перестань, — коротко бросает Энид, но пальцы её так сильно вцепляются в собственные ладони, что костяшки белеют.       — Я серьёзно, — Аякс оборачивается. — Это место… неправильное.       Ответа нет, только приглушённый стук собственных шагов по пыльному полу.       Тем временем Ксавье, стоящий чуть в стороне, решает снова проверить ванную. Узкий луч света пробивается внутрь, падая на плитку. Он осторожно заходит. Свет выхватывает из темноты осколки зеркала — разбросанные, мутные, покрытые пылью и чем-то похожим на засохший налёт.       Он присаживается на корточки, берёт один осколок, переворачивает его — осторожно, чтобы не порезаться. Металл на ощупь ледяной, неприятный, словно впитал чужое отчаяние.       — Ксавье? — зовёт Уэнсдей из комнаты. — Что ты там делаешь?       — Проверяю, — отзывается он рассеянно. — Тут зеркало… было же.       Он берёт другой кусок, потом третий. На обратной стороне одного проступают смазанные тёмно-красные буквы. Словно кто-то писал пальцем по краске. Писал кровью.       — Что за… — выдыхает он почти беззвучно.       Он откладывает первый кусок, берёт второй — там тоже следы. И третий. На каждом — отдельные фразы, обрывки, словно из сна.       «Вы… зря… сюда…»       Сердце начинает биться быстрее. Он раскладывает осколки прямо на полу, как мозаику, соединяя неровные края. Двигает, переворачивает, пока слова не складываются в чёткую надпись.       Холод проходит по спине. Голос дрожит, когда он читает вслух:              — «Вы зря сюда пришли… теперь этот кошмар не закончится никогда.»       Тишина рвётся внезапным глухим ударом. Будто что-то тяжёлое захлопнулось.       — Что это было?! — резко спрашивает Энид, оглядываясь.       Входная дверь со звоном захлопывается. Пыль сыплется с потолка, воздух дрожит. Бьянка вздрагивает, Аякс бросается к двери, хватается за ручку.       — Заперто! — выкрикивает он. — Оно не открывается!       — Что значит «не открывается»?! — Бьянка уже рядом, помогает, тянет, толкает. Бесполезно.       Ручка дёргается, словно с той стороны кто-то удерживает её, не давая выбраться.       — Ксавье! — зовёт Уэнсдей, не сводя глаз с тёмного проёма ванной.       Он выходит, держа в руках осколок, на котором всё ещё видны красноватые следы. На его ладонях отпечатались пятна пыли и что-то бурое, похожее на ржавчину.       — Я просто… прочитал, что там было, — говорит он тихо, с ноткой вины в голосе.       Уэнсдей делает шаг к нему. В её глазах — холод, но не злость. Скорее понимание. Она чувствует то же, что и он: что-то проснулось в этой комнате, и теперь остановить это невозможно.       — И именно в этот момент всё заперлось, — произносит она спокойно, но напряжение сквозит в каждом слове. — Похоже, текст был не просто предупреждением.       Сквозняк внезапно проносится по комнате, хотя окна плотно закрыты.       — Что теперь? — тихо спрашивает кто-то из них.       Уэнсдей делает шаг к зеркальным осколкам, не отводя взгляда.       — Теперь… — произносит она почти шёпотом, — теперь посмотрим, кто из нас выживет дольше.

🜔 🜔 🜔

      Она сидит на корточках в ванной, разглядывая осколки, а за её спиной бесшумно появляются Ксавье и Энид. В тусклом свете лампы их отражения мелькают в осколках — и вместе с ними что-то ещё, расплывчатое, будто движущееся где-то позади.       Энид бледнеет и машинально делает шаг назад.       — Скажите… вы тоже это видите?..       — Не смотри, — резко говорит Уэнсдей, не поднимая головы. Её голос звучит жёстко, почти командно.       Но уже поздно. Уэнсдей отскакивает назад, когда один из осколков дрожит, и по его поверхности медленно ползёт трещина — тонкая, как волос, извивающаяся, будто зеркало дышит.       Ксавье поднимает взгляд на Уэнсдей. В его глазах тревога.       — Мы зря сюда вернулись, да?       — Возможно, — отвечает она спокойно. — Но теперь уже поздно уходить.       Слова едва успевают раствориться в воздухе, как из основной комнаты раздаётся короткий, отчётливый щелчок — будто кто-то стукнул ногтем по окну.       Все замирают.       Щелчок повторяется. Тише, но ближе. Словно звук исходит изнутри стен.       Энид вздрагивает, пятится и натыкается на Бьянку, стоящую позади.       — Пожалуйста, скажите, это были вы, — шепчет она, вцепившись в руку подруги.       — Нет, — дрожащим шёпотом отвечает Бьянка.       Воздух внезапно меняется. Холод проникает в комнату, стелется по полу, словно дыхание зимы. То, что раньше было просто застоявшимся духом старого помещения, теперь превращается в поток, втягивающийся внутрь.       Словно из ниоткуда появляется чёрная дымка, которая поднимается с плитки, закручивается вихрем и направляется к зеркальным осколкам.       Аякс делает шаг вперёд, но Уэнсдей резко поднимает руку.       — Не подходи.       — Почему?       — Потому что он нас уже слышит.       Её голос спокоен, но Ксавье замечает, как на мгновение дрогнули её пальцы. Лёгкая, почти незаметная реакция — и именно она выдаёт страх сильнее любых слов.       Та самая дымка вдруг приобретает форму.       — Оно… двигается, — выдыхает Энид. — Оно реально двигается!       Аякс нервно усмехается, отчаянно пытаясь вернуть ощущение нормальности:       — Ну… может, это просто сквозняк?       Он не успевает закончить, как свет резко моргает. На мгновение комната вспыхивает ярким, почти ослепительным белым светом, будто кто-то щёлкнул фотокамерой прямо в лицо. А затем снова — тьма, густой, серый полумрак.       Ксавье делает несколько шагов вперёд.       — Не подходи, — шипит Уэнсдей, но он не слушает. Наклоняется к осколкам и хрипло произносит: — Смотри… слова… они меняются.       Все наклоняются ближе. Буквы, выведенные красным, словно оживают. Сначала дрожат, потом начинают смещаться, перетекая одна в другую.       Фраза «вы зря сюда пришли» медленно превращается в новую:       «Вы останетесь здесь.»       Мир будто выдыхает вместе с ними — и тут раздаётся громкий треск. Звук такой, будто зеркало ломается снова, хотя осколки уже давно разбиты.       Энид вскрикивает, лампа на потолке мигает в последний раз — и свет гаснет окончательно.       Ванную накрывает мгновенная, вязкая тьма. Она настолько густая, что кажется — не просто заполняет комнату, а сжимает её, выдавливая из воздуха дыхание.       И где-то в этой тьме раздаётся тихий, почти ласковый шёпот — едва различимый, но каждый слышит его по-своему. Слова невозможно разобрать, но от их звучания по коже бегут мурашки.       Ксавье моргает, пытаясь сфокусировать взгляд. Воздух вокруг дрожит, будто от жара, и вдруг на плитке вспыхивает бледное свечение.       Сначала — крохотное пятно, едва заметное, словно отблеск воды. Но оно растёт, расползается по полу, пока не начинает собираться в форму — вытянутую, человеческую. Силуэт будто соткан из света и стекла: он мерцает, переливается, едва удерживая очертания, словно отражение в мутном зеркале, готовом снова разбиться.       — Это… это кто?.. — Энид тихо вскрикивает, зажимая рот ладонью.       Ответа нет. Свет усиливается, разгорается белым пламенем, а потом резко смягчается, превращаясь в холодное свечение. Перед ними стоит фигура — прозрачная, дрожащая, но уже не эфемерная. Сквозь неё видны стены, но контуры становятся плотнее, чётче, будто кто-то медленно придаёт форму воспоминанию.       — Боже… — выдыхает Аякс. — Что это вообще такое?..       — Никстир, — Уэнсдей произносит тихо, но так, что воздух будто сжимается.       Имя звучит, как проклятие.       Демон стоит прямо у порога ванной.       Он открывает рот, и слова будто проходят сквозь стены:       — Вы не должны были возвращаться.       Каждый слог звенит, как лёд. От этого голоса внутри всё обмерзает. Воздух густеет, как перед грозой, и даже дыхание становится слышно — тяжёлое, неровное.       Энид инстинктивно отступает и почти теряет равновесие. Аякс ловит её за руку, удерживает, притягивает ближе.       — Осторожно. Всё нормально, — шепчет он, хотя сам чувствует, как дрожь пробегает по коже.       Она кивает, но глаза не отводит от существа.       По комнате пронесся порыв ветра — резкий, ледяной. Все зеркальные осколки на полу подскакивают и поднимаются в воздух, закручиваясь вокруг них, словно водоворот. Свет отражается от их граней, разбивается на сотни бликов, танцующих по лицам.       Энид прижимается ближе к Аяксу, зажмуриваясь.       — Это… это не может быть по-настоящему, да? — её голос дрожит.       — Конечно, не может, — быстро отвечает он, но взгляд его метается. — Просто… просто иллюзия.       — Иллюзия не пахнет пылью и холодом, — произносит Уэнсдей, не сводя глаз с Никстира.       Она стоит прямо напротив него — неподвижная, как статуя, только пальцы её едва заметно дрожат. В её взгляде нет страха — только ледяная решимость. Редкий случай, когда даже страх превращается в оружие.       — Мы не боимся, — произносит она ровно.       Никстир улыбается — медленно, слишком широко.       — Ещё нет.       Его голос будто скользит по воздуху, пробираясь под кожу. На мгновение свет начинает гаснуть, словно кто-то накрывает лампу ладонью.       Потом — тьма.       — Вы останетесь здесь. ***       — Вы останетесь здесь…       Эти слова эхом отдаются в голове Ксавье — не произнесённые голосом, а будто прошептанные прямо в сознание. Мир вокруг тёмен, вязок, и первое, что он осознаёт, — тишина. Глухая, плотная, словно накрывающая его с головой.       «Что нам делать?» — звучит в мыслях знакомый, хрипловатый голос Уэнсдей.       Он моргает, пытаясь прийти в себя, и приподнимается на локтях. Пальцы натыкаются на холодный камень. Темнота настолько густая, что он не различает ни силуэтов, ни даже собственных рук.       «Где мы?» — откликается он мысленно, не решаясь говорить вслух. Кажется, звук здесь просто не существует.       «Не знаю, Ксавье. Полагаю, это проделки Никстира. Он оставил нас здесь специально. Проверяет или пугает — пока не понимаю. Что ты последнее помнишь?»       «Эм… свет… Он погас. Потом — крик Энид и… шёпот. Всё остальное будто стёрто.»       Он сжимает кулаки. В голове шумит, виски гудят, но память действительно обрывается именно там. Одно он знает точно: Никстир в этом замешан. И если это ловушка — она сплетена мастерски.       «Ты где, Уэнс?» — зовёт он мысленно, осторожно ощупывая пол вокруг. Ни шагов, ни дыхания — только вязкая чёрная пустота.       И вдруг — три коротких стука. Глухих, но отчётливых, будто по камню. Где-то неподалёку.       «Слышал?» — шёпот Уэнсдей звучит напряжённо. — «Я не могу говорить… почему-то.»       «Слышал. Стучи ещё!» — отвечает он, прижимаясь ближе к полу, вслушиваясь в направление звука.       Стук повторяется — чуть громче, ритмичнее. Он ползёт туда, едва различая, откуда доносится звук, но каждый новый удар приближает его к ней.       «Выставь одну руку вперёд, а другой продолжай стучать, ладно? Я попробую тебя найти.»       Стук становится быстрее — в нём слышится тревога, почти отчаяние.Ксавье замирает, сосредотачивается. Пространство будто растягивается, темнота давит на плечи. Он закрывает глаза — хотя и так ничего не видит.

Трек: Angel — Massive Attack

      Его дыхание становится ровнее, сердце отбивает глухой ритм в груди. Он знает: магия Уэнсдей — тьма, а его собственная — тоже тьма, но другая. Они разные, но между ними всегда была связь — тонкая, почти невидимая нить.       «Уэнс, ты мне доверяешь?» —       мысленно произносит он.       «Да», — приходит тихий ответ.       «Тогда выставь руку — ту, на которой отпечаток. Закрой глаза и представь нить, что тянется от тебя ко мне. Красную, живую. Найди её и держи. Сможешь?»       «Смогу».       Он кивает сам себе и глубоко вдыхает. Сердце сжимается — не от страха, а от решимости. Он должен её найти. Даже если этот мир тянет их в разные стороны.       Он закрывает глаза и сосредотачивается. Темнота внутри сгущается, но вскоре из неё проступает тусклый, колышущийся свет — красная нить, словно сотканная из огня и крови. Она вибрирует, будто откликается на его дыхание.       Перед ним начинает проступать чёрный силуэт — аккуратный, резкий, с сиянием на ладони. Уэнсдей.       Он делает шаг вперёд и тянется к нити, ловя её конец. Обвивает вокруг ладони — и в тот же миг сквозь кожу проходит волна жара: жгучая, но родная.       Ксавье распахивает глаза. Темнота вдруг отступает — не полностью, но достаточно, чтобы он увидел перед собой тонкую ладонь, освещённую кроваво-красным сиянием отпечатка.       Он резко поднимается, делает пару шагов — и в следующее мгновение заключает Уэнсдей в объятия. Она пахнет дымом, железом и чем-то ещё — холодным, но живым.       «Получилось, Уэнс!» — выдыхает он, чувствуя, как бешено колотится сердце.       От её плеча исходит тепло, и впервые за всё время он ощущает хоть какую-то реальность.       «Получилось…» — протяжный голос откликается в его голове.       «Я всё ещё не знаю, где мы и что нам делать…» — голос Ксавье звучит глухо, но в нём есть уверенность, как будто среди этой тьмы он наконец нашёл хоть что-то, за что можно держаться. — «Но одно знаю точно».       «И что же?» — отзывается в его голове голос Уэнсдей. Спокойный, но с той едва ощутимой интонацией, в которой всегда прячется азарт.       Он усмехается, чувствуя, как уголки губ сами поднимаются.       «Ты невероятно красива, когда перестаёшь притворяться сильной и независимой».       «Правда?» — в её мыслях звучит тихий смешок, как щелчок ножа о металл. — «А я думала, я тебе нравлюсь любой».       «Любой, — соглашается он. — Но именно такая… особенно. Невероятная».       Она чуть склоняет голову, и хотя он не видит этого, он чувствует: в каждом её движении всегда была точность — холодная и завораживающая.       «Настолько невероятная, — шепчет она, — что никакая Кэсси рядом не стоит?»       Он усмехается в ответ — привычно, дерзко. Эта улыбка всегда раздражала её и… притягивала ближе. В её взгляде вспыхивает тот самый огонь, который Ксавье мог распознать даже во тьме — живой, острый, опасный.       В груди разливается что-то слишком сильное, чтобы назвать это просто чувством. Это — яд. Горячий, текучий, опьяняющий. Желание, страх, похоть и азарт сплетаются в один пульсирующий клубок, от которого невозможно оторваться. Хочется бежать. И одновременно — утонуть в этом до конца.       «Ты ревнуешь, Аддамс», — его голос низок, бархатист, но в нём сквозит издёвка. — «И знаешь что? Мне это нравится».       «Нравится, что я ревную?» — её голос в мыслях хриплый, почти угрожающий.       «Нравится, что ты не хочешь меня делить ни с кем».       Она усмехается — медленно, опасно.       «Потому что если это моё, Торп… значит, оно не может быть ничьим другим».       Даже мысленно её слова звучат так, будто в них дрожит металл. Ксавье ощущает, как ток пробегает по коже.       «Я уже говорил, что ты сводишь меня с ума?» — его ладонь тянется к её затылку, пальцы погружаются в волосы, притягивая ближе.       «Нет», — отвечает она коротко, не отводя взгляда.       «Тогда слушай внимательно: Аддамс, ты, чёрт возьми, сведёшь меня в могилу. И, чёрт побери, меня это устраивает».       Он замечает, как в её глазах появляется что-то новое — не холод, не вызов, а тихое, почти болезненное узнавание. И прежде чем она успевает ответить, он наклоняется и целует её.       Её губы — как яд и сахар одновременно. Сладость сводит с ума, а дыхание обжигает. Он ощущает, как внутри что-то рушится — словно стены, которые он строил годами, чтобы не чувствовать слишком много. И вдруг понимает: если его не убьёт Никстир, не сломает проклятие, то она — убьёт. Потому что нельзя быть такой. Такой реальной и такой разрушительной.       Он не слышит её мыслей — и не хочет. Ему хватает того, как её пальцы цепляются за его плечи, оставляя следы даже сквозь ткань. Хватает того, как её дыхание сбивается, будто с каждым выдохом она борется сама с собой. И более чем хватает настойчивости, с которой она отвечает на поцелуй — словно это тоже война, но другая, куда честнее.       «Только попробуй прекратить», — звучит в его голове уже не как мысль, а как приказ.       Он смеётся тихо, коротко, губами касаясь её кожи. И, не отвечая, подхватывает её за талию, легко приподнимая. Она вздрагивает, но тут же поддаётся, словно знала, что он сделает именно это.       Он усаживает её к себе на колени, чувствуя, как она почти мгновенно прижимается ближе, словно всё происходящее — неизбежность. Её пальцы зарываются в его волосы, а он улыбается — по-настоящему, впервые за долгое время.       Мир вокруг всё ещё погружён во тьму, но теперь она уже не кажется такой страшной. Здесь — только они. И пульс двух сердец бьётся в одном ритме.       Этот поцелуй похож на борьбу. Она борется за него. Он — за её жизнь.       И неважно, кто победит. Важно — кто проиграет. Потому что поражение здесь означает нечто большее, чем просто разбитое сердце. Это — граница между жизнью и бездной.       Его руки блуждают по её телу, запоминая каждый изгиб, каждое движение, словно боятся, что это — последний раз. Он чувствует только кожу, тепло, дыхание… и всё равно открывает глаза — без особой причины, просто чтобы убедиться, что она здесь. Что она реальна.       Но то, что он видит, заставляет кровь застыть. На него смотрят не её карие глаза. Белки залиты мертвенной белизной, радужка исчезла, взгляд растворился. Только глухая, пустая белая гладь.       Он резко отталкивает её и вскакивает на ноги. Сердце гремит где-то в ушах, а в следующее мгновение над головой вспыхивает тусклый свет — одинокая лампочка, болтающаяся на проводе. Он осматривается и осознаёт: это та самая камера. Узкая, влажная, с серыми стенами, на которых облезает штукатурка. Воздух тяжёлый, будто им уже дышали тысячи раз.       А прямо перед ним — Уэнсдей. Только теперь она выглядит… не как человек. Её кожа болезненно-белая, просвечивающая, под ней ярко выделяются синие вены. Белые, мёртвые глаза смотрят прямо на него.       Холод пробегает по спине. Настоящий, животный страх накрывает мгновенно. Он делает шаг назад, почти спотыкаясь.       — Ты не спас меня, Ксав, — произносит она чужим, хриплым голосом. Из её глаз текут кроваво-чёрные слёзы, медленно оставляя следы на лице. Вены вспыхивают ярче, будто пульсируют изнутри.       — Это не ты… — выдыхает он. — Это не ты…       Паника сжимает грудь, мешая дышать. Он знает, что это проделки Никстира, знает, что всё это — иллюзия. Но разум не успевает за телом. Тело уже дрожит. Тело верит.       Существо — не Уэнсдей, но в её облике — медленно поднимается с колен. Двигается рывками, неестественно, будто в её суставы вложен чужой ритм. Взгляд прикован к нему: глаза белые, безжизненные, но ощущение — будто она видит.       «БЕГИ!» — внезапно звучит в его голове знакомый голос.Голос настоящей Уэнсдей. Настоящий, живой, с оттенком приказа, от которого нельзя отказаться.       Он не раздумывает. Срывается с места, бьёт в дверь всем телом — та поддаётся, распахиваясь с глухим треском. Вылетает в коридор и тут же захлопывает дверь, видя, как изнутри существо с силой ударяется в металл.       За решёткой оно начинает долбиться в дверь, издавая пронзительный вой, похожий на хриплый смех.       Ксавье отходит к стене, тяжело дыша, пытаясь прийти в себя.       «Поворачивай влево и иди до упора. Потом направо», — голос Уэнсдей звучит спокойно, уверенно, будто она стоит рядом.       Он подчиняется. Делает вдох и бежит, чувствуя, как под ногами скользит влажный бетон. Коридор тянется бесконечно. Запах сырости, плесени и ржавчины становится всё плотнее, будто воздух можно резать ножом.       «Дальше?!» — спрашивает он почти вслух, когда добегает до поворота.       «Снова прямо, до конца. Потом увидишь лестницу. Поднимайся вверх.»       Он кивает сам себе, даже не осознавая этого, и ускоряется. Сердце гремит, дыхание сбивается. Каждый шаг — как удар по ребрам. Он выскакивает к лестнице, хватает холодные перила и почти взлетает по ступеням, не разбирая направления.       Наверху — слабое свечение. И голоса. Живые. Настоящие.       — Наконец-то! — Аякс выскакивает ему навстречу и крепко обнимает. — Я уже думал, что никогда тебя не увижу, брат!       Ксавье сглатывает, ощущая, как напряжение покидает мышцы. Он хлопает Аякса по спине.       — Всё нормально, — выдыхает он, хотя сам знает — это ложь. Ничего не нормально.       Он отстраняется, переводит взгляд — и видит её. Настоящую Уэнсдей.       Она стоит чуть поодаль, мрачная, но живая. И впервые за всё время он не сдерживается — подходит в два шага, обнимает её, прижимая к себе так, будто боится, что она снова исчезнет.       — Спасибо… — выдыхает он, чувствуя, как она медленно отвечает объятием.       В груди всё ещё звенит страх, но вместе с ним — облегчение, такое сильное, что на глаза почти наворачиваются слёзы.       Он не думает о том, что остальные — Аякс, Энид, Бьянка — наблюдают за ними. Не думает о том, где они и что будет дальше. Сейчас важно только одно: она здесь.       Рядом.       Живая.       Настоящая.       Она отстраняется первой, как всегда. Её пальцы чуть дольше задерживаются на его руке — и этого короткого мгновения ему достаточно, чтобы снова поверить, что из этой тьмы есть выход.       — Что у тебя было? — первым нарушает молчание Аякс, замечая напряжённую неловкость, повисшую между ними.       Ксавье поднимает взгляд. В его глазах — усталость и тревога.       — Так у меня одного это случилось?       — Нет, — качает головой Бьянка. Её голос звучит тихо, будто издалека. — Лично я очнулась от криков… у себя дома. А потом… видела, как отчим душит мою маму. — Она резко замолкает, отводя глаза, будто боится снова увидеть то, что происходило там.       Ксавье стискивает челюсть. Он помнит, через что проходит мать Бьянки, и осознание того, что Никстир использует их слабости, вызывает у него тошноту.       — Меня окружили волки, — глухо говорит Энид, опуская голову. Её руки дрожат. — Они пытались меня загрызть… А я не смогла обратиться. Просто стояла и ждала. — Она моргает, сдерживая слёзы, и выдыхает дрожащим голосом: — Это было ужасно.       Ксавье закрывает глаза, чувствуя, как сердце неприятно сжимается. В этом кошмаре Никстир будто знал, где ударить больнее всего — в их страхи, в их уязвимость.       Он поворачивается к Аяксу.       — У тебя что?       Тот молчит пару секунд, потом хмурится.       — Без комментариев, — бросает он коротко, отводя взгляд. Его лицо резко бледнеет, и Ксавье вдруг понимает: это связано с Энид. Он не настаивает — просто кивает, позволяя другу сохранить тишину.       Когда очередь доходит до Уэнсдей, все замолкают. Она стоит, скрестив руки, будто всё происходящее её не касается. Ксавье ловит её взгляд, надеясь услышать в голове знакомый голос, но — ничего. Пусто.       Она наконец произносит спокойно, почти бесстрастно:       — Что я могу сказать… — делает паузу, словно подбирает слова. — В книге было написано: он растёт не на страхе, а на уверенности. А сомнение — его яд. Так что, возможно, мы правильно поступили, когда не сдались. Хотя… и не стоило испытывать судьбу.       — Подожди, — вмешивается Бьянка, нахмурившись. — Ты хочешь сказать, что он питается не нашим страхом, а нашей уверенностью?       — Нет, — отвечает Уэнсдей. — Я хочу сказать, что он растёт на нашем стремлении доказать, что мы сильнее. А когда мы начинаем сомневаться, терять контроль — он слабеет.       Энид непонимающе моргает.       — То есть мы должны показать, что он нас пугает? Что мы… запуганы?       — Да, — спокойно отвечает Уэнсдей. — Что мы боимся, сдаёмся, опускаем руки. Для него игра — смысл существования. Если противник перестаёт играть, теряет азарт — Никстир теряет власть.       Ксавье поднимает голову, и в его взгляде появляется твёрдость.       — Значит, он просто хочет играть. А когда играть больше не с кем — исчезает. — Он говорит это уверенно, словно подтверждая вслух собственную мысль.       Аякс усмехается, впервые за долгое время.       — Значит, мы просто перестаём играть с ним. Отличный план.              — Это не просто, — тихо замечает Бьянка. — Он знает, как нас задеть.       — Знает, — подтверждает Ксавье. — Но теперь и мы знаем, что ему нужно.       В их взглядах — усталость, но и странное спокойствие. Каждый по-своему понял, что значит перестать играть. Кто-то — отказаться от борьбы. Кто-то — принять страх. А кто-то — впервые не поддаться.       И, может быть, именно это и станет их шансом.       Потому что Никстир ещё не догадывается, насколько он просчитался, выбрав этих «игрушек».

🜔 🜔 🜔

      Спустя десять минут обсуждений они принимают общее решение: спуститься вниз, туда, откуда сбежали раньше. Возвращение в то место, где всё началось, казалось безумием — но другого выхода не оставалось. Если Никстир питается страхом, им придётся показать его. Не убежать, не спрятаться, а встретить лицом к лицу.       — Куда дальше? — спрашивает Аякс, и его голос эхом разносится по бетонным стенам.       Он идёт первым — как всегда, смело, но слишком быстро. Остальные стараются не отставать, хотя у каждого внутри глухо стучит сердце.       Они вновь оказываются в знакомом коридоре. Камеры — те самые, одинаковые, пустые, с проржавевшими решётками и тусклыми лампочками под потолком. Свет моргает, словно подёрнутый дыханием самого ужаса, и каждая вспышка освещает их бледные лица.       Ксавье останавливается, переводя дыхание. Теперь, когда он видит всё спокойнее, замечает странную деталь — между камерами нет стен. Только решётки. Будто кто-то специально хотел, чтобы заключённые могли видеть чужие страдания.       — Каждый помнит, в какой камере он был? — вдруг спрашивает он, глядя на остальных.       — Помним, — тихо отзывается Энид, её голос дрожит.       — Что ты задумал? — прищуривается Уэнсдей. Её взгляд цепкий, холодный, но в нём сквозит интерес.       — Ничего гениального, — отвечает Ксавье, чуть усмехнувшись. — Предлагаю просто вернуться в свои камеры и ждать. Без лишнего героизма. Двери не запирать.       Несколько секунд тишины. Они переглядываются — каждый будто ищет подтверждения у другого, что это не безумие. Потом один за другим кивают.       — Ладно, — говорит Аякс. — Почему бы и нет.       Они расходятся по камерам. Ксавье заходит в свою — узкая, мрачная, пахнет сыростью и железом. Справа он видит решётку, за которой стоит Уэнсдей; слева — Аякс. Дальше — Энид, чуть дальше — Бьянка. Хорошо, они рядом. Это хоть как-то успокаивает.       — Ему что, сложно было выбрать место с койками? — ворчит Аякс, садясь прямо на холодный пол. Металл отзывается глухим звоном.       Ксавье усмехается.       — Ты бы ещё подушку попросил.       — Очень смешно, — бурчит тот, откидываясь на стену. — Я просто говорю, что после всего, что тут было, минимум удобства не помешал бы.       — Тут я с ним согласна, — холодно замечает Уэнсдей, окидывая камеру взглядом. — Но на твоём месте я бы не садилась. Неизвестно, что тут ползает.       — После того, что я увидел, хуже уже не будет, — отвечает Аякс, не поднимая глаз.       — Никогда не говори «никогда», — тихо шепчет Энид, прижимая руки к груди. Она стоит неподвижно, как статуя, взгляд устремлён в пустоту. По её лицу видно: страх до сих пор не отпустил.       Бьянка, наоборот, кажется почти безразличной. Она медленно ходит по своей камере, будто считает шаги.       Молчание. Только тихий гул лампочек и редкие вздохи. Ксавье ловит себя на мысли, что не может понять — пугает ли его всё происходящее. После того как он видел белые глаза Уэнсдей и тень существа, рвущегося из темноты, трудно сказать, что страшнее.       — Долго мы тут будем торчать? — нарушает тишину Бьянка. Её раздражение звучит неестественно, будто попытка заглушить внутреннюю панику.       — Пока он не появится, — отвечает Ксавье. — Или пока не поймём, что это место хочет от нас.       — Великолепно, — бормочет Аякс. — Значит, просто сидим и ждём монстра. Как в лучших фильмах ужасов.       — Молчи, — шипит Энид. — Не зови его.       Прошло уже не меньше получаса. Может, даже больше. Время тянется мучительно медленно — будто растекается по холодному полу вместе с каплями воды, что где-то наверху монотонно падают на камень.       Ксавье устал. От ожидания, от тишины, от мысли, что каждое движение может вызвать новую иллюзию Никстира. Поэтому, махнув рукой на осторожность, он делает то же, что и Аякс — садится прямо на пол, прислонившись спиной к решётке. Холод металла будто пробирает до костей, но сидеть так проще, чем стоять, притворяясь, что он всё ещё держится.       Энид сидит неподалёку, свернувшись в комок в самом углу камеры. Торп почему-то думает, что она так сидела и тогда — в своём «кошмаре», когда её окружила стая. От одной мысли об этом по коже бегут мурашки. Она ведь тогда думала, что находится в настоящем лесу, чувствовала запах земли, слышала рычание. И теперь, глядя на то, как она тихо дрожит, он понимает — для неё всё это не закончилось.       Взгляд скользит дальше — на Аякса. Он сидит, уткнувшись в колени, и молчит. Ксавье не знает, что именно тот увидел, но почти уверен: дело в Энид. Что бы ни показал ему Никстир, это было не просто пугающе. Это, скорее всего, было грязно. Отвратительно. Демон не просто показывает страхи — он копается в самых больных воспоминаниях, искажая их, превращая в нечто уродливое.       А потом взгляд Ксавье цепляется за Уэнсдей — и сердце невольно сжимается. Она стоит, прислонившись к стене, руки скрещены на груди. В её облике всё то же спокойствие, та самая хищная холодность, что сводит с ума. Но сейчас — словно что-то треснуло. Даже её фатальная красота меркнет в этом тусклом свете.       Он понимает, почему. Понимает, почему именно она была тем кошмаром, что пытался его убить.       Потому что Уэнсдей — его слабость. Его страх.       Она — то единственное, что он боится потерять.       И сейчас, видя, как их будто высасывает изнутри Никстир, он чувствует — именно это и происходит.       Они теряют себя. Медленно. Почти незаметно.       Но сдаваться — не в их стиле. Ни в её, ни в его. Если уж и проигрывать, то только вместе.       Он усмехается под нос, даже не осознавая этого, и замечает, как Уэнсдей поднимает бровь.       «Ты успел сойти с ума за это время? Или ты всегда был таким чокнутым?» — раздаётся у него в голове её сухой, насмешливый голос.       Он не удерживается от улыбки.       «С тобой невозможно сохранить здравомыслие», — отвечает он мысленно, не сводя с неё взгляда.       Между ними пробегает едва ощутимая искра. Тихая, как вдох. Даже через решётку он чувствует, как в ней просыпается что-то — игра, вызов.       «Вот как?» — её губы трогает лёгкая улыбка. — «Хорошо. Тогда посмотрим, кто первый потеряет голову».       Он уже хочет ответить, но сбоку раздаётся возмущённый голос:       — Эй! Хватит там переглядываться! — Аякс хмурится. — Сколько бы вы там ни общались в своих головах, по вашим лицам и так всё видно! Вы как два психопата с телепатией!       Ксавье смеётся — искренне, тихо, почти облегчённо.       — А ты что, ревнуешь? — наклоняет голову в сторону Аякса, едва заметно дразня.       — Ещё чего! — фыркает тот, закатывая глаза. — Просто завидую. Хотел бы и я так… общаться без слов.       Его слова заставляют Бьянку, которая до этого безмолвно наблюдала, усмехнуться. Энид же едва заметно улыбается, но сразу прячет взгляд, как будто боится, что кто-то это заметит.       Уэнсдей, конечно, замечает. Ксавье видит, как она бросает короткий, почти незаметный взгляд в сторону Энид — тот самый, от которого у людей обычно появляется желание раствориться в воздухе. Синклер опускает глаза, теребя рукав кофты.       Повисает неловкая пауза.       Он откидывается на решётку, ощущая, как холод металла возвращает его к реальности.       Ксавье на секунду задумывается: почему же всё-таки Энид так поступила с Аяксом? Зачем? Что ею двигало? И действительно ли она любила его так, как утверждала? Ответ, к сожалению, слишком прост. Настолько, что больно его признавать.       Ты никогда не сможешь по-настоящему смотреть на другого человека, если любишь его.       Эта мысль, будто гвоздь, застревает в голове и не даёт выдохнуть. Мысли мчатся вихрем, сталкиваются друг с другом, и вместе с ними накатывает раздражение и тихая усталость. Понимание того, что не все живут по тем же принципам, что и ты, отталкивает.       Он всё ещё относится к Энид по-человечески, без злости, но предательство, испытанное другом, заставило его взглянуть на неё иначе. На всех иначе. Теперь, глядя на Аякса, он видит не только привычного шутника с вечной ухмылкой, а человека, который, возможно, каждую ночь думает об этом.       Страшно представить, каково это — столько времени находиться рядом с тем, кто когда-то тебя предал. Кто заменил тебя. Кто выбрал другого.       Хотя Ксавье и не считает, что тот «другой» был лучше. Просто… как можно поступать так с теми, кто тебе дорог? С теми, кто доверился?       Он сам когда-то не понимал, как можно предавать. Пока не испытал это на себе.       Когда-то Бьянка обманывала его. Тогда он не хотел в это верить — оправдывал, закрывал глаза, твердил себе, что она не виновата. Что просто оступилась. Но когда выяснилось, что она использовала свои способности ради выгоды — и делала это, находясь рядом с ним, воздействуя на него… тогда всё рухнуло. Мир стал холодным и слишком реальным.       Да, он не может сказать, что её ненавидит. Но доверять больше не может тоже. И, как бы ни сложились их отношения теперь, где-то в глубине души всё равно живёт настороженность. И вряд ли она исчезнет когда-либо.       Предательство бывает разным. Кто-то изменяет. Кто-то использует. А кто-то предаёт просто тем, что уходит, не попрощавшись.       С Ксавье так поступали не раз. Отец, который никогда не видел в нём сына, а только инструмент. Бьянка, для которой чувства были лишь частью игры. И даже Уэнсдей…       Последняя, пожалуй, особый случай. Она, кажется, предаёт не специально — просто это часть её сути. Она всегда отталкивает тех, кто пытается подойти слишком близко. Режет, пока не останется безопасное расстояние.       Ксавье понимал это. Он видел, как она поступает со всеми: с теми, кто ей не безразличен, и с теми, кто ей вовсе никто. И всё же… почему-то не мог злиться.       Потому что для неё он действительно был никто. Не друг. Не союзник. Просто мальчишка, который пытался быть рядом.       Они даже не успели начать по-настоящему дружить — отец разрушил всё ещё до того, как между ними могло что-то появиться. А она… она просто пошла дальше. Не оглядываясь. И, возможно, именно поэтому он не может на неё сердиться.       Ведь если человек никогда не видел в тебе кого-то близкого — он не способен тебя предать. Он просто не был твоим с самого начала.       Ксавье уже начинает думать, что их план окончательно провалился, а вся эта вылазка — бессмысленное сидение в холоде и сырости, где каждый вдох давит в груди. Каменные стены будто сжимают, воздух становится вязким, а тишина — настолько плотная, что слышно даже едва заметное шевеление.       Он уже почти теряет надежду, когда лампы над их головами начинают моргать — по одной, поочерёдно, будто кто-то невидимый щёлкает выключателем, наблюдая за их реакцией. Свет мелькает рывками, режет глаза, бросает хаотичные тени на лица, а потом… гаснет окончательно.       Мгновенная темнота накрывает их, как одеяло, пропитанное холодом.       — Наконец-то, — доносится справа тихий, почти радостный голос Уэнсдей.       Ксавье, несмотря на то что сердце невольно бьётся быстрее, не может сдержать лёгкую усмешку. Страх смешивается с азартом.       «Какой план действий дальше?» — мысленно обращается он к ней.       «Никакой. Просто жди».       Ну что ж, ждать так ждать. Но долго ждать не приходится.       Уже через несколько секунд воздух становится таким тяжёлым, будто в нём растворили металл. Кажется, стоит протянуть руку — и можно нащупать плотную дымку. Лампы вдруг оживают, вспыхивают ослепительным светом, мигают всё быстрее, будто в конвульсиях.       — Признаться честно, — раздражённо бросает Аякс слева, — я скорее ослепну от его шоу со светом, чем испугаюсь.       — Согласна, — глухо отзывается Бьянка. — Этот цирк уже надоел.       Ксавье замечает, что Уэнсдей молчит — губы чуть поджаты, взгляд устремлён вперёд, будто она ждёт.       И тут — громкий металлический звук. Резко, почти одновременно, двери всех камер захлопываются, будто кто-то с силой ударил по ним изнутри. Гулкий звон отдаётся в ушах, и грудь Ксавье мгновенно сжимается.       Потом — тишина. Оглушающая, вязкая, пугающая.       Мигание прекращается. Только одна лампочка в самом конце коридора, у камеры Энид, подрагивает, посылая слабые импульсы света. Этого достаточно, чтобы рассмотреть пространство — и увидеть, как из темноты медленно вырастает дымчатая фигура.       Никстир.       Его силуэт словно соткан из мрака. Формы расплывчаты, движения плавные, почти завораживающие. Ксавье вдруг ловит себя на глупой мысли, что в этой странной театральности есть нечто… элегантное.       Он усмехается. Нервно, но всё же. Лучше смеяться, чем показывать страх.       Интересно, он когда-нибудь просто появляется, без этих эффектов?       И словно в ответ на его сарказм, всё вокруг содрогается — фигура словно сжимает воздух вокруг себя, и в одно мгновение они оказываются в одной камере. Без вспышек, без переходов — просто пространство сжимается, и они стоят бок о бок.       Никто даже не удивляется. Видимо, уже привыкли к его «фокусам».       Ксавье первым поднимает взгляд. Уэнсдей рядом — её губы изогнуты в той самой кривой ухмылке, которая появляется, когда она презирает происходящее. Секунда — и она закатывает глаза.       Когда он наконец заканчивает осматривать всех, Ксавье отталкивается от стены и делает пару ленивых, но уверенных шагов вперёд. Тишина в зале становится вязкой, будто воздух сам затаил дыхание. Никстир выпрямляется, скользя по ним взглядом, и вдруг начинает свою пламенную речь:       — Что ж, — тянет он низким голосом, в котором слышится змеиное шипение. — Знаете, я вижу, что вы не боитесь, — он делает короткую паузу, будто смакуя слово. — Меня.       Меня? Ого. Самоуверенность зашкаливает.       «Ставки принимаются: на сколько затянется его речь?» — ехидно откликается голос в голове.       Ксавье внутренне закатывает глаза, с трудом удерживаясь, чтобы не усмехнуться.       «Я ставлю на пять минут», — отвечает он самому себе, наблюдая, как демон делает очередной шаг вперёд, словно выходит на сцену.       — Несмотря на вашу показную «храбрость», которую вы так отчаянно пытаетесь мне продемонстрировать, — произносит Никстир, делая плавное движение когтистой рукой, — я чувствую ваш страх. Не за себя — за весту.       Его когти будто режут воздух, оставляя за собой следы тёмной энергии.       Ксавье морщится, машинально касаясь груди. Сердце неприятно сжимается, будто внутри что-то отзывается на слова демона. Никстир тут же замечает его движение, и уголки его рта растягиваются в ухмылке.       — О, Ксавье Торп… — произносит он имя с особым наслаждением. — Тот, кому я оставил подарочек. Ты мне сразу понравился. Тот, кто пытается казаться смелым и счастливым, но внутри — сплошная пустота. Такой… красивый фасад. И такая трещина внизу.       Ксавье хмурится, отводя взгляд, и встречается глазами с Уэнсдей. В её взгляде читается молчаливая поддержка и сдержанное «не вздумай реагировать». Он едва заметно кивает.       — А вот ты, Уэнсдей Аддамс, — демон резко переводит взгляд на неё. — Тоже не промах. Интересный экземпляр… с весьма интригующей картинкой снаружи и огромным секретом внутри.       Уэнсдей прищуривается, взгляд её полон ледяного спокойствия.       — Не беспокойся, — усмехается Никстир. — Не буду его озвучивать. Пока. Здесь есть персонажи и поинтереснее.       Он обводит взглядом остальных и останавливается на Аяксе. Тот непроизвольно делает шаг назад, зрачки на мгновение расширяются. Демон улыбается шире.       — Аякс Петрополус… Чтож, мне тебя искренне жаль. Влюбился в овечку, которая оказалась гнилой волчицей…       — Заткнись, — шипит Аякс, делая шаг вперёд. Вены на руках напряжены, будто он вот-вот сорвётся. Ксавье готов перехватить его, если тот ринется вперёд.       — О, — Никстир протяжно выдыхает. — Так ты всё ещё влюблён… бедный мальчик.       Его глаза вспыхивают кроваво-красным, и кажется, что даже тени на стенах двигаются.       — Заткнись! — выкрикивает Аякс, голос срывается. — Ты ничего не знаешь!       — Напротив, — отвечает демон мягко, почти ласково. — Я знаю всё о вас. Если бы не знал, не выбрал бы.       Он слегка наклоняет голову, будто изучает их, как экспонаты.       — Всё давно спланировано, друзья мои.       — Что спланировано? — раздаётся холодный, уверенный голос Бьянки.       Никстир медленно поворачивается к ней. Она стоит чуть поодаль, опершись о решётку. На первый взгляд кажется спокойной, даже безразличной, но в её глазах что-то дрожит — усталость, сдержанная злость или страх. Ксавье успевает подумать, что, возможно, её мысли вовсе не здесь, прежде чем демон произносит:       — Бьянка Барклей… как там поживает мама?       Эти слова вонзаются в воздух, как нож. Лицо Бьянки мгновенно меняется: глаза вспыхивают другим оттенком, кожа покрывается переливающейся чешуёй. В ней пробуждается её сущность — защита.       — Не смей! — рычит она, голос срывается, полон ярости.       Аякс мгновенно оказывается рядом, хватает её за руку, что-то шепчет на ухо. Чешуя медленно исчезает, дыхание девушки становится ровнее.       Ксавье, стоящий чуть в стороне, замечает, как Энид наблюдает за ними с каким-то странным выражением — смесью тревоги и непонимания. Но решает, что, возможно, ему просто показалось.       — Вы такие дружные, — протягивает Никстир с издёвкой. — Это даже могло бы тронуть меня до глубины души…       Он делает паузу, наклоняет голову и ухмыляется.       — Только вот… у меня нет души.       Смех, вырывающийся из его горла, напоминает треск горящей древесины — мерзкий, сухой и холодный. В одно мгновение его лицо искажается — будто тень сама сжалась в нечто чудовищное. Глаза наливаются мраком, когти вытягиваются, а воздух вокруг начинает вибрировать.       Кажется, шутки закончились.       Воздух дрожит, как натянутая струна. Никстир перестаёт улыбаться. Его лицо постепенно темнеет, превращаясь в безжизненную маску, а глаза — в две расплавленные капли тьмы.       — Вы, — тихо произносит он, — слишком долго играли в героев. Слишком долго думали, что можете что-то изменить. Теперь почувствуйте, каково это, когда ваш разум ломается изнутри.       Он щёлкает пальцами. Мгновение — и весь воздух вокруг словно сгущается в один сдавливающий комок. Резкая, колющая боль пронзает головы всех разом. Они хватаются за виски, падая на колени. Крик эхом разносится по коридору — сливается в сплошной вой.       Ксавье ощущает, как череп будто разламывается, а в голове вспыхивают огни один за другим. Аякс, стиснув зубы, падает первым — руки дрожат, дыхание сбивается.       Каждое биение сердца — как удар молота.       А потом — тьма.       Полное безмолвие.       И из этой тьмы рождаются картины.

***

      Лес. Холодный, пропитанный сыростью. Где-то трещит ветка, листья тихо хрустят под ногами. Перед ним — Энид. Белые волосы с яркими кончиками, дрожащие губы, взгляд, полный сожаления.       — Аякс… — произносит она тихо, почти шёпотом. — Нам давно следовало расстаться.       Он не двигается. Только слушает, чувствуя, как в груди что-то медленно рвётся.       — Почему? — выдыхает он. Голос срывается, как у человека, который знает ответ, но всё ещё надеется на чудо.       — Потому что… — Энид опускает глаза. — У меня есть другой.       Всё. Эти слова будто выстрел. Мир перестаёт дышать. Звуки исчезают. Даже ветер замер.       Он видит, как она отворачивается, уходит между деревьев, растворяясь в вечернем тумане.       Следующий миг — другая сцена.       Огонь. Костёр. Весёлые голоса. Смех. Кто-то наливает напиток. И он — среди них, но будто невидимка. Взгляд сам тянется через пламя — и там, чуть поодаль, Энид сидит рядом с Бруно. Она смеётся. Её рука лежит на его плече. Бруно шепчет ей что-то на ухо, она кивает, улыбается — и вдруг обнимает его.       Просто. Легко. Как будто никогда и не любила другого.       Аякс смотрит — и чувствует, как что-то в груди хрустит, ломаясь окончательно. Как будто сердце, не выдержав, превращается в пепел. Он опускает голову, пальцы вжимаются в колени, и тьма накрывает его с головой.

***

      Тем временем Ксавье видит другое.       Сначала — вспышка белого света, потом холод, сырость и звук цепей. Он сидит на каменном полу. На руках — кандалы. Снова камера. Та самая, где всё началось. Перед ним — Уэнсдей.       Она стоит прямо, как всегда. Холодная, собранная, словно стеклянная.       — Ты ошиблась, — хрипло говорит он, едва подняв голову. — Ты знаешь, что это не я.       Она не отвечает сразу. Только смотрит. И этот взгляд — без эмоций, без тепла.       — Я целовалась с Тайлером, — произносит она наконец, голос тихий и ровный, но каждое слово будто нож. — И теперь я знаю, кто он. Монстр — не ты. Он.       Ксавье чувствует, как кровь стынет в жилах. Он смотрит на неё долго, будто не веря, что слышит это наяву.       — Тогда почему… почему ты позволила мне думать, что это я? — в голосе боль, отчаяние и злость — всё сразу.       — Потому что мне нужно было время, — отвечает она просто.       — Время? — он усмехается, на лице мелькает гримаса боли. — А ты хоть представляешь, что со мной было всё это время?       Она молчит. Он поднимается, цепи звенят.       — Ты ведь всегда знала, что я не чудовище, — говорит он. — Но позволила мне чувствовать себя им.       Её глаза, холодные, чуть дрогнули. Но ответа нет. Ксавье чувствует, как обида расползается по венам, как яд. Сердце колотится, виски пульсируют.       Ты предала меня.       Мысль вспыхивает сама собой. Боль смешивается с яростью — и всё вокруг начинает рушиться. Он кричит. Этот крик вырывает его обратно — в темницу, в настоящую тьму.

🜔 🜔 🜔

      Резкий, ослепляющий свет разрывает тьму. Воздух сжимает лёгкие, будто кто-то сжал их в железных тисках. Они падают на колени, втягивая дрожащие глотки воздуха. Аякс держится за грудь, мышцы дрожат, как струны. Ксавье сжимает кулаки до крови, ногти врезаются в ладони. Уэнсдей поднимает взгляд — её глаза сверкают черной энергией, холодной и безжалостной, как лёд, который режет кожу.       Никстир стоит перед ними. Его улыбка дрожит, словно старается удержать форму, но трещины по всему лицу выдают страх.       — Этого не может быть… — шипит он, пятясь назад, — это невозможно…       Вокруг ребят вспыхивает магическая энергия. Она срывается наружу, как буря, исходящая от боли, ярости, страха и чего-то более древнего, почти первобытного — воли, которая больше не собирается подчиняться.       Ксавье поднимает руку. Из пальцев вырывается синий импульс, сжимающий воздух, как электрический ток, пробегая по коридору. Аякс делает шаг вперёд — его сила золотого цвета вспыхивает, обжигая пол вокруг. Уэнсдей поднимает руку, и тень на полу под Никстиром оживает, разрастается, сжимая его в невидимые цепи, будто сама тьма решает наказать демона.       Никстир взвывает, когтистые руки метаются в воздухе, пытаясь вырваться, но каждая попытка словно застревает в вязкой магии.       — Вы… не можете… — его голос хриплый, будто сдавленный камнями.       — Можем! — хрипло отвечает Ксавье. — Хватит!       Вспышка света взрывается вокруг, ударяя в глаза и лёгкие. Никстир вопит, тело начинает таять, расплываться в воздухе, как дым, как вода, испаряющаяся под огнём. Его крик, пронзительный и искажённый, эхом отражается от стен:       — Это ещё не конец…       И тишина.       Только дыхание, разрывающее грудную клетку, капли пота, которые катятся по лицам, пульс, глухо стучащий в висках, как молот.       Воздух давит. Он густой, пахнет озоном и гарью, словно кто-то сжёг воздух до состояния дыма. На полу остаются черные следы — остатки тьмы, медленно рассеивающиеся, будто черная вода, которая не хочет отпускать.       Энид приходит в себя первой. Она судорожно втягивает воздух, пальцы дрожат, как у человека, вырвавшегося из кошмара, где каждая секунда тянется в вечность.       — Он… исчез?.. — шепчет она, дрожащим голосом, не веря глазам.       — Да, — хрипло отвечает Ксавье, выпрямляясь. В его голосе слышна сталь, но и тень того ужаса, который они только что пережили.       Он переводит взгляд на остальных. Все живы. Но лица — бледные, глаза — пустые, будто каждый оставил частицу себя в том кошмаре, который Никстир заставил их пережить.       Кажется, даже воздух вокруг дрожит, будто боится снова столкнуться с этой тьмой. Ксавье ощущает, что они выжили не просто в схватке — они вырвались из самой бездны, изнутри которой Никстир питался их страхами и ломал разум.       И где-то глубоко внутри, там, где страх и ярость переплетаются, рождается новая сила — ледяная, страшная, но их собственная.       Аякс сидит на полу, упершись локтями в колени. Губы побелели, взгляд рассеянный. Он не сразу замечает, что Энид подошла ближе.       — Ты… в порядке? — тихо спрашивает она, осторожно касаясь его плеча.       Он поднимает на неё взгляд. В нём боль и растерянность, словно он всё ещё не верит, что всё закончилось.       — Не уверен, — выдыхает он. — Но жив. А это уже… неплохо.       Энид пытается улыбнуться, но губы дрожат.       — Прости, если я…        — Не надо, — перебивает он мягко. — Это была не ты.       В его глазах всё ещё отражается тот лес, тот костёр и образы, которые он бы отдал всё, чтобы забыть.       Бьянка поднимается последней. Её волосы растрёпаны, зрачки слегка расширены — остатки магического воздействия. Она делает шаг вперёд, окидывая взглядом пустое пространство, где секунду назад стоял демон.       — Он не ушёл. Он просто… ослаб? — говорит она, глядя в пустоту. — Так демоны явно не исчезают.       Уэнсдей стоит неподвижно, глядя в ту же точку. Её лицо остаётся спокойным, но пальцы едва заметно дрожат.       — Пусть попробует вернуться, — холодно бросает она. — В следующий раз игра будет интереснее.       Ксавье смотрит на неё дольше, чем нужно. Он хочет что-то сказать, но слова застревают в горле, там, где всё ещё горит воспоминание: цепи, холодный пол и её голос — «Я поцеловала его». Он отворачивается.       — Нам нужно выбраться отсюда, — говорит резко.       Все медленно поднимаются. Пол под ногами кажется зыбким, словно после землетрясения. Стены слегка дрожат, и на мгновение каждому слышится глухой, злобный шёпот, который заставляет сердце биться быстрее.       Они возвращаются в комнату, где до этого собрались вместе. Внутри тянет сыростью и холодом, но движение вперёд кажется необходимым.       Через полчаса они понимают, что всё это время находились под Невермором. Под школой тянутся катакомбы, а в самом конце — камеры для особых случаев. Жутко, но не удивительно.       Снаружи уже ночь. Туман стелется по земле, а луна отражается в лужах после дождя. Они стоят молча, не решаясь сделать первый шаг. Никто не хочет быть тем, кто нарушит эту хрупкую тишину.       — Чтож… после такого пиздеца предлагаю набухаться, — выдыхает Аякс, первым двигаясь к входу в школу.       Остальные согласно кивают и, с трудом сдерживая усталость, выходят следом.

***

      Они сидят молча. В комнате пахнет дождём и перегретым камином, который уже давно погас. Воздух тяжёлый — будто пропитан тем, что они не успели сказать. На столе рядом стоит бутылка мутного алкоголя, найденная Аяксом в комнате парней, и несколько пластиковых стаканчиков.       — Иногда, — произносит Ксавье негромко, — мне кажется, что легче было бы, если бы он действительно нас убил.       Энид вскидывает голову, но ничего не говорит. Только смотрит на него — с тем же страхом, что и пониманием.       — Потому что тогда всё бы закончилось, — добавляет Ксавье, выдыхая. — А это… — он делает неопределённый жест рукой. — Это продолжается. Даже когда он исчез.       Аякс наливает всем по стаканчику. Звук стекла по столу кажется слишком громким.       — Прекрасно сказано, — бурчит он. — А теперь скажи, как, чёрт возьми, с этим жить?       — Сначала — поспать, — говорит Бьянка, притихшим голосом, беря стакан и делая маленький глоток. — Потом — не думать. Хотя бы до утра.       Алкоголь щиплет горло, но это почти ощущается как облегчение — маленькая победа над тяжестью дня.       Уэнсдей всё это время молчит. Она сидит в углу, будто отделена от всех невидимой стеной. Лицо неподвижно, но руки сцеплены слишком крепко, костяшки побелели.       — Он не исчез, — произносит она тихо, но отчётливо. — Он ждал, чтобы мы поверили в конец.       Бьянка приоткрывает глаза, Энид замирает.       — Уэнсдей, — осторожно говорит Ксавье, — он сгорел. Мы видели это.       — Нет, — отвечает она спокойно. — Я видела, как он растворился. Но не исчез. Такие вещи не умирают просто так. Они цепляются.       Повисает пауза. Даже дождь за окном кажется тише.       Аякс отпивает из стаканчика, громко выдыхает.       — Так что, — хрипло усмехается он, — мы просто сидим и ждём, пока нас снова начнут мучить?       — Нет, — отвечает Уэнсдей. — Мы ждём, пока перестанем быть жертвами.       Она поднимает глаза, и на миг в них вспыхивает что-то — не злость, не страх, а усталое, мрачное упрямство.       — Никстир питается слабостью. А сейчас мы — вымотаны, но живы. Значит, он проиграл.       Энид закрывает глаза, кивая.       — Тогда… хотя бы сегодня… можно просто не бояться? — почти шёпотом спрашивает она, делая глоток из стаканчика, чтобы заглушить дрожь в руках.       — Сегодня — можно, — говорит Ксавье, слегка наклонившись и отпив сам. — Завтра — посмотрим.       Дождь усиливается, стучит по стеклу, словно сердце мира пытается напомнить, что он ещё жив.

🜔 🜔 🜔

      Спустя час все расходятся кто куда. Энид и Бьянка решают устроиться на кровати первыми. Аякс, немного повеселевший после алкоголя, располагается в огромной куче игрушек Энид, рядом с её кроватью. Ксавье говорит, что пойдет покурить, и Уэнсдей выходит с ним.       На балконе свежо и тихо. Дождь закончился. Одинокая луна бледно светит вдалеке. Деревья почти лишены листвы — приближается зима, хотя на улице ещё не холодно.       Ксавье достаёт из кармана пачку сигарет, зубами вытаскивает одну и поджигает простой зажигалкой. Уэнсдей стоит рядом, не смотря на него — взгляд устремлён куда-то вниз, в темноту двора.       Дым медленно рассеивается, пока Торп рассматривает её профиль: резко очерченные скулы, маленький носик с едва заметной горбинкой, пухлые губы. Всё это невероятно красиво, но…       …она выглядит… не как человек. Её кожа болезненно-белая, словно просвечивающая, а под ней ярко выделяются синие вены.       И только сейчас, стоя на балконе рядом с Уэнсдей, он понимает, что его отравляет не табак, а что-то более глубокое… проклятие. И, что забавно, проклятий не одно: родовое и… демона. Конечно же, два этих проклятья связаны с Аддамс. По-другому и быть не могло.       — Что? — резко спрашивает она, вырывая его из мыслей.       Он медленно переводит взгляд на неё.       — Ты же знаешь, что мы медленно умираем?       Она хмыкает, не поднимая глаз.       — Да.       Он усмехается.       — Я задумался об этом после того, что увидел в той камере, — Ксавье стряхивает пепел сигареты, внимательно смотря на неё. — Если кратко: я очнулся в кромешной темноте и не мог говорить. Потом ты как-то связалась со мной мысленно, и я с помощью нити смог найти тебя. Потом мы… м-мм… целовались, — он краснеет, но, заметив на лице Уэнсдей отсутствие каких-либо эмоций, расслабляется. — А потом я открыл глаза… и увидел не тебя.       — И кто же? — приподнимает аккуратную бровь Уэнсдей.       — Что-то в твоём облике… — Ксавье морщится. — Кожа была настолько прозрачно-белая, что буквально каждую вену можно было отчётливо разглядеть, даже при плохом освещении. А глаза… — он кривится, — просто белки. Без радужки, без зрачка. Два белых яблока. В общем, жуть.       Губы Уэнсдей кривятся на секунду, затем она разворачивается и подходит к нему. Её ухоженные пальчики тянутся к сигарете, обхватывая её большим и указательным пальцем.       Торп, не отрывая от неё мутного взгляда, затягивается. Карие глаза Уэнсдей всё так же не сводят с него взгляда.       Она забирает сигарету и делает затяжку сама, продолжая прожигать его взглядом. Ксавье ловит себя на мысли, что хотел бы навсегда запомнить этот момент — как один из самых интимных в своей жизни.       При свете луны Уэнсдей выглядит невероятно.       —Ещё немного, и я в жизни стану чем-то вроде твоего кошмара, — горько усмехается она.       Он хмурится.       — Не говори так, Уэнс, — довольно грубо отвечает он.       — Ты ведь знаешь, что это правда, — насмехается она. — Я вижу своё отражение в зеркале.       Она делает шаг ближе.       — И что? Разве это что-то меняет?       Уэнсдей кладёт руку ему на шею, чуть наклоняясь. Она протягивает сигарету снова. Он затягивается и в тот же момент выхватывает её из её рук, выбрасывая за балкон.       — Вряд ли с таким видом я смогу соревноваться с Кэсси, — ухмыляется она.       Ксавье глухо смеётся.       — Кажется, ты слишком зациклена на Кэсси.       Она наклоняет голову набок.       — Разве? А мне казалось, я слишком зациклена на тебе.       Его брови поднимаются от такой откровенности, но быстро опускаются обратно.       — Тогда… — губы растягиваются в улыбке, он наклоняется ближе. Левая рука ложится на её поясницу, притягивая к себе. — У неё нет шансов.       Её губы больше не сладкие. Там горечь — алкоголь, сигареты и едва ощутимый вкус клубники. Но это не мешает, а наоборот — нравится ему.       Ксавье осторожно подхватывает её на руки и в одно движение усаживает на каменный бортик балкона, становясь между её ног. Несмотря на напряжение момента, они никуда не торопятся. Поцелуй медленный, нежный, как будто они пытаются распробовать друг друга на вкус.       Её маленькие ладошки, которые до этого лежали на его шее, вдруг стягивают резинку с его волос и зарываются пальцами туда.       — Ты так отвратительно всегда делаешь хвостики, — сквозь поцелуй шепчет она.       Он тихо смеётся.       — Если хочешь, можешь делать сама, — говорит Ксавье, улыбаясь и отстраняясь первым.       — Хорошо, — тихо отвечает она. Голос удивительно мягкий, движения аккуратные и нежные.       Они молчат некоторое время, потом Торп решает задать вопрос, который мучил его почти всю ночь:       — Почему ты всё-таки решила дать отпор?       Уэнсдей поднимает на него усталый взгляд.       — Потому что я не могу просто наблюдать, как он мучает вас.       — А ты?       — А я привыкла, Ксавье, — тихо.       Их лбы соприкасаются. Дыхание одно на двоих. Глаза в глаза. Душа к душе. Возможно, это последний момент, когда они могут быть вот так вдвоём, но сейчас это не важно.