Тени между нами

Мы часто собираем тех, кого однажды сами разрушили, и называем это искуплением.

трек: больно — зануда, Ангелина Рай.

      Он смотрит вслед Ксавье и Уэнсдей. И улыбается. Завидует? Возможно. Ему бы хотелось, чтобы его любили так же сильно — просто, без условий, без страха. Чтобы кто-то смотрел на него с тем же теплом, как она на Ксавье.       Он видит любовь во всём — в том, как они держатся за руки, как молча понимают друг друга. В каждом взгляде, в каждом случайном касании. Иногда кажется, что вокруг него мир состоит из сплошных пар, связанных чем-то, чего он никогда не почувствует.       Они готовы порвать мир ради друг друга. А ради него… что ж, не всем везёт.       Возможно, где-то, в какой-то другой вселенной, его квантовый двойник сейчас счастлив. Живёт без этой пустоты, без ощущения, что стоит в стороне от жизни. А может, ни в одной вселенной он так и не нашёл ту самую. Может, в каждой он просто наблюдатель — вечный зритель чужих историй.       Он поворачивает голову вбок и смотрит на Энид. Сбоку видно плохо, но достаточно, чтобы понять — не спит. Интересно, почему? После всего, что случилось внизу, после кошмаров и паники, они вымотаны настолько, что Аякс сомневается: смогут ли они вообще подняться утром. Но и он сам не может уснуть. Голова гудит от мыслей, которые не дают покоя.       Сон не идёт, несмотря на усталость. Ксавье с Уэнсдей давно вернулись с балкона, и теперь лежат, прижавшись друг к другу на кровати у окна. За стеклом снова льёт дождь — будто кто-то сверху моет этот проклятый день. Рядом тихо сопит Бьянка, отвернувшись к стене. В комнате стоит звенящая тишина, и только редкие порывы ветра напоминают, что мир всё ещё жив.       Проходит ещё час. Аякс не выдерживает. С раздражением вылезает из горы мягких игрушек, хватается за пачку сигарет, что оставил Ксавье, и выходит на балкон.       Первая затяжка приятно обжигает горло. Вторая расслабляет тело. Третья заставляет задуматься. На четвёртой мысли начинают заворачиваться в петлю. После пятой курить больше не хочется.       Он бросает окурок, наблюдая, как крошечная искра гаснет внизу, и облокачивается на холодный бортик. Воздух пахнет мокрым камнем и дымом. Город дышит под дождём, медленно, тяжело.       Где-то вдали уже светлеет. Скоро утро. Но кажется, что оно никогда не начнётся. Эта ночь — бесконечна.       Он закрывает глаза. Иногда ему кажется, что где-то, в другой жизни, он бы всё сделал по-другому. Но здесь, сейчас — он просто стоит под дождём, с пустыми руками, и слушает, как стихает чужая любовь за стеной.       Аякс часто просыпается в холодном поту. Кошмары не отпускают. Слишком часто, слишком навязчиво. Иногда он видит нечто фантастическое — то падает в бездну, то бежит от кого-то, кого никогда не видел в жизни. Но в последнее время один и тот же сон возвращается снова и снова, будто заезженная пластинка: густой, вязкий, тёмный лес. Он бежит по нему, спотыкаясь, вдыхая сырой воздух, и где-то впереди виден слабый свет. Он бежит к нему, отчаянно, до боли в груди. И в конце — всегда одно и то же: Энид. Стоит посреди леса, освещённая мягким мерцанием, смеётся ему в лицо — звонко, будто издеваясь, — и поворачивается, уходя в гущу деревьев.       Аякс просыпается каждый раз в тот момент, когда она исчезает. И с каждым разом этот сон оставляет всё более мерзкое послевкусие — смесь злости и тоски. Он устал видеть это. Устал до дрожи, до отвращения. Перспектива поспать ещё хоть немного вызывает у него почти физическую тошноту.       Иногда кажется, что он сходит с ума. Что все эти дни — просто вымысел его надломленного сознания. Но потом он видит спящих рядом ребят — и реальность снова возвращается. Ксавье и Уэнсдей лежат, спина к спине, и даже во сне оберегают друг друга. Два красных отпечатка на их кистях — доказательство того, что это всё действительно произошло. Что он не выдумал. Что этот день был ужасно, мучительно настоящим.       Аякс отталкивается от бортика и переворачивается, упираясь локтями в холодный камень. Капли дождя, липкие и ледяные, бьют по лицу и рукам. Но сейчас это кажется мелочью. Он не чувствует холода. Его тело здесь, но голова далеко.       Мысли крутятся, как воронка. Всё возвращается к одному и тому же — к ней. И это бесит. Бесит до зубовного скрежета, до желания что-то разбить, выбросить из головы, сжечь. Он бы рад всё забыть — стереть, вычеркнуть, вырвать из себя с корнем. Но не выходит. И, чёрт возьми, никогда не выйдет.       Он вспоминает, как ещё в Швейцарии Ксавье сказал ему тихо, почти с жалостью:       — Это не давало ей права изменять тебе, Аякс.       И ведь он был прав. Он тысячу раз прокручивал это в голове, разбирал по частям, как сложное заклинание. Тысячу раз утверждался в одном — её поступок был отвратителен. Был, есть и останется.       Он влюбился в овечку. В ту, что казалась мягкой, доброй, почти светлой. А под этим — гнилая волчица, скрытая за красивыми глазами и ласковыми словами. Он смеётся — коротко, хрипло, безрадостно.       Да, демон тогда оказался прав. Как бы ему ни хотелось отрицать это — прав. И, может быть, именно эта правда, обнажённая колкая, что-то в нём надломила. Щёлкнула где-то внутри, окончательно превращая то, что осталось от сердца, в пустоту.       Оказалась. Гнилой. Волчицей.       Он тихо усмехается, опуская голову на руки.       — Демон, блядь, оказался прав, — шепчет он в полголоса, глядя в мокрые перила.       Дождь льёт всё сильнее. И Аякс чувствует, как вместе с этими каплями из него будто вымывает всё — гнев, боль, даже память. Остаётся только тишина. И где-то глубоко — еле заметная надежда, что, может, завтра он проснётся без снов.

трек: поздно говорить — мэвл

      — Аякс?..       Голос за спиной заставляет его вздрогнуть. Он даже не заметил, как открылась створка окна — настолько глубоко утонул в собственных мыслях.       Не оборачивается. Не нужно. Он и так знает, кто стоит позади. И, признаться, не рад этому.       Синклер тихо приближается — шаг за шагом, едва слышно, будто боится спугнуть тишину. Останавливается справа. Мнётся, переминаясь с ноги на ногу. Видимо, разговор всё равно состоится, хочет он того или нет.       Аякс вздыхает и медленно поворачивает голову. Смотрит на неё из-под ресниц — взгляд усталый, тусклый.       — Что ты хочешь, Энид? — спрашивает он, проводя рукой по лицу. Голос низкий, хрипловатый от недосыпа. Наконец-то накатило что-то похожее на сонливость — и, конечно, именно сейчас ей пришло в голову заговорить.       Энид мнётся, кусает губу. Несколько секунд она явно борется с собой, потом выдыхает и решается. Поднимает глаза. В них — ни привычного блеска, ни озорства. Только неловкость и что-то похожее на вину.       — Я… — она запинается, — я просто хотела… ну… в общем… извини.       Он приподнимает бровь. Не ожидал.       — За что? — произносит спокойно, даже немного сухо.       Теперь очередь Энид удивляться.       — Как за что? — растерянно переспрашивает она. — Ну… за всё, что я сделала.       Он смотрит на неё пристально, почти без эмоций.       — Что сделала? Говори прямо, — произносит он, чуть прищурившись.       Конечно, он прекрасно понимает, к чему она клонит. Но почему-то хочет, чтобы она сказала это сама. Хочет услышать, как эти слова сорвутся именно с её губ.       — Петрополус! — вспыхивает она, — ты же прекрасно понимаешь, о чём я!       Ему хочется усмехнуться — губы предательски дёргаются, но он сдерживается.       — Не понимаю, — спокойно отвечает он, скрестив руки на груди.       Энид тяжело вздыхает, опускает взгляд, потом снова поднимает глаза. В них — растерянность, усталость и отчаянная решимость. Она будто собирает всё мужество, что у неё есть, и выдыхает одним потоком:       — Прости меня за то, что я так поступила с тобой! Да, мы были в отношениях, а я… — она запинается, — я заинтересовалась другим. — Аякс приподнимает брови, но молчит. — Да, я поступила ужасно, отвратительно, но я признаю это. Я виновата. Просто… я чувствую, как воздух между нами стал тяжёлым, и мне это невыносимо. Я не хочу этой вражды. Мы ведь договорились остаться друзьями — помнишь? Тогда, в лесу. Но… — она нервно сглатывает, — я чувствую, что эта дружба осталась только у меня. Что я стараюсь, а ты… будто больше не можешь даже смотреть на меня без злости.       Он молчит. Ветер тихо колышет деревья. Дождь всё ещё не унимается.       — Это тяжело, — продолжает Энид тише. — Тяжело чувствовать, что человек, который когда-то был тебе дорог… теперь смотрит на тебя так, будто ты чужая. Я не хочу, чтобы между нами всё выглядело именно так. Я не пытаюсь что-то вернуть, — она чуть хмурится, — просто хочу, чтобы ты знал: мне правда жаль. Я не права. И если бы могла всё повернуть назад, я бы хотя бы объяснилась… не вот так, не тогда.       Тишина тянется мучительно долго. Аякс смотрит на неё, но взгляд его пустой. Он будто что-то решает внутри себя, но решение давно уже принято.       — Я понимаю, Энид, — говорит он тихо, почти без интонации. — Но уже поздно.       Её взгляд дрожит, рассыпается, как битое стекло. В нём мелькает всё сразу — страх, отчаяние, вина, обида. И что-то ещё — то самое чувство, которое когда-то заставляло его сердце биться чаще.       Теперь — нет.       Чтож. Бывает.       Он опускает глаза, отворачивается и медленно уходит. Не оборачивается. Не говорит больше ни слова.       А за спиной остаётся только Энид — стоящая посреди балкона под шум дождя, растерянная, мокрая, с дрожащими пальцами и несказанным «прости», которое теперь уже никому не нужно.

***

трек: хватит — Dones

      Уэнсдей идёт медленно, почти бесшумно, вдоль длинного, чернильно-чёрного коридора. Кажется, ему нет конца. Стены глотают свет, потолок растворяется в темноте, а под ногами гулко отдаются собственные шаги.       Тишина здесь звенящая — не обычная, а такая, что будто давит на уши. Она неприятно морщится. Её кожа покрывается мурашками, а где-то глубоко внутри просыпается то чувство, которое она ненавидит сильнее всего — тревога.       Чем дальше она двигается, тем гуще становится воздух. Из теней медленно выползает серый туман, стелется по полу, обвивает ноги, словно живой.       Уэнсдей прекрасно понимает: это не просто сон. Слишком реально. Слишком осознанно. Но и видения никогда не приходили к ней в таком виде. Что ж. Значит, стоит посмотреть, чем это закончится.       Свет впереди появляется внезапно. Яркая полоса в конце бесконечного коридора — дверь. Одна-единственная. Она ускоряет шаг, чувствуя, как сердце бьётся быстрее. Пальцы ложатся на холодную ручку, но что-то внутри останавливает её. Неприятное предчувствие? Нет, скорее… странное волнение. Как будто она уже знает, что увидит — и боится этого.       Она всё-таки открывает дверь.       И сразу понимает, почему сердце сжалось ещё до того, как она вошла.       Перед ней — Ксавье. Только не тот, что она знает сейчас, а взрослый, старше, уверенный, спокойный. Его лицо мягче, взгляд теплее. Он сидит на полу, склонившись над маленькой рыжей девочкой. Девочка что-то оживлённо рассказывает, машет руками, заливается смехом, а он — смеётся вместе с ней. Легко, искренне.       — Родной, — доносится за спиной женский голос.       Уэнсдей вздрагивает и резко оборачивается. Перед ней стоит высокая девушка — красивая, с мягкой улыбкой и яркими глазами. Её лицо не вызывает у Уэнсдей ни единого узнавания, но сердце всё равно неприятно сжимается.       — Ещё немного, и мы идём, Селин, — говорит Торп, не отрывая взгляда от девочки.       — Хорошо, у вас пять минут, — смеётся рыжая и прикрывает за собой дверь.       В комнате снова становится тихо. Слишком тихо.       Уэнсдей стоит, не в силах пошевелиться. Она видела немало видений, но никогда — таких. В них всегда было действие, символ, предупреждение. Но это… это слишком реально. Слишком обыденно. Почти домашне.       — Пойдём, Амели, — говорит Ксавье, мягко поднимая девочку на руки. — А то мама будет ругаться.       Малышка звонко смеётся, обнимает его за шею, и они исчезают за дверью. Дверь хлопает.       Мир вокруг мгновенно дрожит и рассыпается. Комната словно выцветает — краски текут вниз, как по стеклу, а потом всё резко обрывается.       Она больше не наблюдатель. Теперь она внутри сцены.       Всё снова складывается, только теперь она видит себя — юную, стоящую напротив Ксавье. Тот моложе, чем в предыдущем видении. Смущённый, раздражённый, с прижатыми к вискам руками. Кажется, это её комната. На стенах — чёрно-белые рисунки, знакомые до мельчайших деталей.       — То есть тебе приснилась какая-то Селин, с которой у тебя семья, а потом ты встретил её в жизни? — холодно произносит Уэнсдей. — Здорово.       Ксавье отходит на шаг, хмурится.       — Это ничего не значит, Уэнс!       Она морщится. Почему-то это прозвище — Уэнс — звучит особенно неприятно.       — Может, пока ничего не значит? — усмехается она, приподнимая бровь.       — Нет, — резко отвечает он. — Она абсолютно ничего не значит для меня, Уэнсдей.       И в этот момент что-то происходит. Воздух будто сжимается, звук исчезает. Уэнсдей ощущает, как сердце делает резкий скачок — и мир рушится.       Она подрывается с кровати, тяжело дыша. Всё вокруг реальное. Комната. Тьма за окном. Слабое утро, только-только пробивающееся сквозь стекло. Всё спят.       Она проводит рукой по лицу — ладонь влажная, будто после дождя. В висках гудит. Что это было? Видение? Предупреждение? Или просто очередная игра разума, уставшего от ночей без сна?       Она не знает. Но впервые за долгое время Уэнсдей чувствует не холод, не злость, а странное, едкое ощущение… обиды.       Можно ли этот сон толковать как подсказку? Или это всё-таки видение? Если первое — то что тогда она вообще видела? Какую-то абсурдную картинку, которая не имеет смысла? Но если второе — тогда всё гораздо хуже. Видения никогда не бывают случайными. Они всегда — предупреждение, знак, приговор.       Дыхание сбивается, грудь сжимает. Она откидывается обратно на подушку, чувствуя, как тонкий холод ночи проникает сквозь простыню. Поворачивает голову вбок. Ксавье спит. Лицо расслаблено, дыхание ровное, спокойное. Как будто его не касаются ни её сомнения, ни этот проклятый сон.       А вот её касается всё.       До боли.       Что она чувствует? Злость? Ревность? Обиду? Или всё сразу? Она не знает. Не может разобраться в этом хаосе, который клубится внутри, сжимая сердце до боли.       «Что значит — ничего не значит?».       Эти его слова, произнесённые в видении, режут память, как лезвие. Если не значит — тогда почему в её сне они вместе? Почему у него в руках ребёнок, почему он смеётся — искренне, тепло, так, как не смеялся с ней?       Она сжимает кулаки. Челюсти сводит от напряжения.       Чёрт.       Что это вообще было? Подсказка? Предупреждение? Или насмешка судьбы? Кэсси… Селин… теперь ещё Амели. Сколько ещё имён? Сколько ещё лиц из чужих жизней ей придётся увидеть, чтобы понять — всё кончено?       «Почему они, а не я?» — думает она, и эта мысль звучит внутри почти вслух. Её собственный голос кажется чужим, надломленным, будто не принадлежит ей.       Он — повсюду. В её снах, в голове, даже в воздухе рядом. Его длинные волосы, пахнущие краской и дымом. Тяжёлый, притягательный запах. Тепло плеч, под которыми она временами чувствовала себя защищённой. Его ухмылка — раздражающая и любимая. Его острые слова, которые больнее любого удара, но честнее всего, что она слышала.       Она ненавидит это. Ненавидит его за то, что он заставляет её чувствовать. Ненавидит себя — за то, что не может перестать.       Её взгляд снова скользит к нему. Ксавье лежит на боку, дыхание ровное, грудная клетка спокойно вздымается и опускается. Он не подозревает, что рядом с ним сейчас бушует шторм.       Всё в ней кричит: убей. Не буквально — нет. Но убей это чувство, вытрави, выжги. Стань снова той, кто не зависел ни от кого.       Она сжимает зубы. Так же было с Тайлером. Тот же тупой круг — привязанность, боль, разочарование.       Любовь — слабость. Слабость, которая делает из неё жалкое подобие самой себя.       Ей нельзя влюбляться. Она не создана для этого. Уэнсдей Аддамс не про любовь. Она про контроль. Про холод. Про ясность.       И всё же… Мысль предательски всплывает: или может? Может ли она любить — по-настоящему, как её мать? Ту, чьи чувства были вечным пламенем, которое жгло и освещало?       Или уже любит?       Она резко зажмуривает глаза, будто от этого можно спрятаться. Перед внутренним взором снова мелькает чужое счастье — Селин, Амели, Ксавье, смех.       Её смех — чужой. Его — не для неё.       Чёрт. Чёрт! Чёрт!       Она резко садится в кровати, выдыхая сквозь сжатые зубы. Сердце стучит, будто пытается вырваться наружу. Серое утро начинает медленно подсвечивать комнату. Мир ещё спит, а она снова на войне — с собой.

🜔 🜔 🜔

      Свет окончательно пробивается сквозь плотное стекло. Комната окрашивается в холодно-серебристые тона. Воздух неподвижен, будто боится нарушить хрупкое равновесие между снами и реальностью.       Уэнсдей сидит на краю кровати, босые ступни касаются холодного пола. Волосы спадают на плечи, тёмная прядь прилипла к виску. Она чувствует себя так, будто не спала вовсе. Внутри всё гудит — глухо, невыносимо.       За спиной кто-то шевелится. Ксавье тихо тянется, сонно приподнимается на локте.       — Ты уже встала? — голос хриплый, ещё не до конца проснувшийся.       Она не отвечает сразу. Просто кивает, не оборачиваясь. Руки автоматически находят резинку, волосы собираются в небрежный хвост — механическое движение, за которым удобно прятать мысли.       — Ты плохо спала, — говорит он после короткой паузы. Это не вопрос.       — А ты, кажется, слишком наблюдателен, — холодно отзывается она.       Он чуть усмехается, но без привычной иронии.       — Я просто рядом, Уэнс. Это видно.       Она поворачивает голову. Их взгляды пересекаются — на секунду, но этого хватает. Он видит усталость в её глазах, но не решается спросить, почему. Она видит мягкость в его, и это раздражает.       — Не нужно быть рядом, — тихо произносит она. — Иногда это мешает дышать.       Он отводит взгляд.       — Понял.       Тишина снова заполняет комнату. Слышно только, как за окном кричит ворон. Уэнсдей встаёт, медленно натягивает рубашку, застёгивая пуговицу за пуговицей, как будто каждое движение даёт ей время вернуть контроль.       — Тебе снилось что-то, да? — вдруг спрашивает Ксавье. Его голос осторожен, почти нежный.       Она резко замирает. Плечи напрягаются.       — Почему ты решил?       — Ты ночью… — он замолкает, подбирая слова, — шептала имя.       Она оборачивается. В её взгляде — угроза.       — Имя? — губы растягиваются в сухую усмешку. — Надеюсь, хоть не твоё.       Он смотрит внимательно, слишком внимательно.       — Нет. Не моё.       Она отворачивается, не давая ему увидеть, как на секунду дрогнули пальцы.       — Тогда забудь, — отрезает она. — Всё, что снится, — не имеет значения.       — Иногда имеет, — тихо говорит он.       Она молчит. Он встаёт, подходит ближе, словно собирается что-то сказать, но останавливается на полпути. Расстояние между ними кажется невыносимо коротким и бесконечно далёким одновременно.       — Уэнсдей, — его голос звучит мягче обычного, почти просьбой, — если что-то не так…       — Всё так, — перебивает она, слишком резко, — просто не ищи смысл там, где его нет.       Он вздыхает.       — У тебя талант отрицать очевидное.       — А у тебя — раздражать, — спокойно парирует она, но в голосе слышится усталость, не привычный сарказм.       На мгновение между ними повисает тишина. Не враждебная, не неловкая — просто тяжёлая. Та, где слова уже ничего не решают.       Она смотрит на него — на этот силуэт в лучах света — и ловит себя на том, что хочет его коснуться. Но не двигается.       Она поднимает взгляд на окно — где-то там, за холодным небом, её собственные видения, её тьма, её ответы. Если это была подсказка… она разберётся. Если предупреждение — тем более.       Главное — не показать, что ей страшно.       Она выпрямляется, берёт со стула куртку и направляется к двери.       — Я ухожу.       — Куда?       — Подальше от того, что мешает дышать.       Он хмурится.       — Я тебе мешаю?       — Всё мешает, — тихо отвечает она и выходит, не глядя назад.       Дверь тихо закрывается. Ксавье остаётся один. Несколько секунд просто стоит, глядя в пустоту, потом устало опускается на кровать. На подушке рядом с ним — отпечаток её головы. Холодный.

🜔 🜔 🜔

      Уэнсдей не помнит, как оказалась в мастерской. Ноги будто сами привели её сюда. И, возможно, она догадывается — почему. Точнее, из-за кого.       Сны, что пришли под утро, никак не отпускают голову. Её будто гонят — она бежит и бежит, но от судьбы ведь не убежишь, верно? Ха. Плевать. Она будет пытаться снова и снова.       Глянув на наручные часы, она понимает: позорно сбежала из комнаты два часа назад. И за это время уже получила несколько угроз — в своей голове, от когда-то своего Ксавье?..       «Где ты?!»       «Это не смешно, Уэнсдей, прошло уже больше часа!»       «Если ты сейчас не отзовёшься, я буду тебя искать!»       «Ты знаешь, что ты жутко раздражительна? А ещё совершенно глупа, раз думаешь, что я не достану тебя из-под земли при сильном желании».       Это было последнее, что она помнит, прежде чем что-то тяжёлое со всего размаху ударило по её голове.       Потом — темнота. Абсолютная, вязкая, давящая. Та, в которой даже дыхание звучит чужим. Противная.       Теперь она здесь. В каком-то сыром подземелье, где воздух пахнет плесенью, металлом и чем-то чужим — старым, мёртвым. Каменный пол холодный, спина упирается в стену, а тело будто чужое: каждая мышца ноет, каждая кость тянет болью.       Руки и ноги связаны грубой верёвкой. Настолько туго, что кожа под ней вспорота до крови — она чувствует, как по запястьям медленно ползут липкие капли, пропитывая рукава. Верёвка не просто сдерживает — она словно врастает в кожу, не давая шевельнуться даже на сантиметр.       Она сидит ровно, на заднице, не имея возможности ни привалиться, ни лечь. Всё тело затекло, ноги пульсируют тупой болью, а спина словно превратилась в камень. С головы медленно стекает кровь. И если она когда-нибудь выберется отсюда, тело точно не скажет спасибо.       Слабость накатывает волнами. Не просто физическая — будто кто-то высасывает из неё остатки сил. В груди что-то странно гудит, неприятно отдаваясь под рёбрами. Она чувствует, как что-то тонкое, невидимое, связывает её с Ксавье — как едва ощутимая боль под кожей, как тянущаяся нить проклятия, обвивающая их обоих.       И вдруг в голове вспыхивает воспоминание — его голос, грубый, раздражённый, но всё же такой знакомый:       «А ещё совершенно глупая, раз думаешь, что я не достану тебя из-под земли при сильном желании».       На губах медленно появляется кривая, упрямая ухмылка.       — Что ж, — шепчет она в темноту. — Доставай.

***

      — Прошло больше двух часов. Куда она, чёрт возьми, делась?!       Ксавье прикрывает глаза, делает глубокий вдох и отворачивается от окна. Его взгляд скользит по комнате, по лицам друзей — и он усмехается. Глухо, зло.       Блядство какое-то.       — Я чувствую её, — шепчет он, будто самому себе, сжимая пальцы в кулак, стараясь удержать ту тонкую нить, которая до сих пор связывает их.       С момента, как Уэнсдей сбежала, Торп не находил себе места. Он решил не бежать за ней — пусть подумает, пусть выдохнет. Он ведь понимал: ей тяжело. Им обоим тяжело.       Но когда прошёл час, а от неё не было ни единого сигнала — ни намёка, ни отклика — он начал терять терпение. А когда полчаса назад связь между ними оборвалась, Ксавье сорвался. На кого? Конечно же, на Аякса.       — Слишком уж ты нервный, брат, — сказал тот, откидываясь на подушку. — Не переживай. Подумаешь, решила отдохнуть от тебя.       А Ксавье ответил, как последний мудак:       — Ну конечно! Тебе-то нечего терять! Подумаешь, какая-то девчонка в опасности — или уже валяется трупом где-нибудь в лесу! У тебя-то нет никого близкого!       Уже через две секунды после этих слов он пожалел. Особенно когда увидел, каким взглядом на него смотрят друзья.       Придурок, блять.       — Ксавье! Ау! — голос Энид прорезает тишину. — Не время витать в облаках!       Он моргает, будто возвращаясь издалека. Перед ним — Энид, хмурится, руки в боки, глаза сверкают.       — Извини. Я… — начинает он, но вдруг резко замирает. Лицо бледнеет. — Сука…       Он сгибается пополам, сжимая голову. Боль накрывает волной, рвущей внутренности. Аякс тут же подскакивает, подхватывая его.       — Что с тобой?! — восклицает он, помогая добраться до кровати. — Эй, дыши!       — Кровь… — сипит Ксавье.       — Что кровь?!       — Во рту. Вкус… крови, — стонет он.       — Блядство! — ругается Бьянка, закрывая лицо ладонями.       Боль наконец отпускает, но ненадолго. Через секунду его голову снова прошибает будто электричеством. И в какой-то момент он понимает — это не его боль. Это чувствует она.       — Ксав, — тихо произносит Аякс, поглаживая его по спине, — попробуй понять, где она. Почувствуй. Ты можешь.       Руки друга, сильные и тёплые, немного успокаивают. Перед ним на коленях Энид, шепчет что-то ободряющее, гладит его по ноге, стараясь удержать его в реальности. Ксавье закрывает глаза, стараясь заглушить боль. Он прислушивается — не к телу, а к пустоте между ударами сердца. К той тонкой нити, что соединяет его с ней.       В комнате воцаряется тишина. Только дыхание — тяжёлое, сбивчивое — заполняет пространство.       «Пожалуйста… ответь. Где ты?!» — мысленно шепчет он, цепляясь за связь, словно за воздух. — «Ты мне нужна, Уэнс.»       Несколько мучительно долгих минут — и вдруг он чувствует. Не боль. Не страх. Запах.       Сырость. Камень. И… тяжёлый аромат духов.       Что, блять?..       Ксавье резко распахивает глаза и уставляется на Энид.       — Синклер! Быстро! Какими духами пользуется Уэнсдей?! Какие у них ноты?       Энид теряется, ошарашенно хлопает ресницами, но тут же отвечает — быстро, почти на одном дыхании:       — Gris Dior Intense. Верхние ноты — бергамот. Ноты сердца… мм… роза и ирис. А базовые… кедр, сандал, дубовый мох, пачули… А зачем ты…       — Чёрт… — перебивает он, и бледнеет. — Чёрт!       Никто не успевает ничего спросить. Он уже вскакивает, почти спотыкаясь, и выбегает из комнаты.       Дверь хлопает так, что стены дрогнули.

🜔 🜔 🜔

      Она морщится от яркого света. Всё-таки так себе пытка — когда тебе в лицо светят слишком ярким фонариком.       Отвратительно.       В следующие пару минут происходит что-то странное. Незнакомка, судя по силуэту, садится на каменные плиты напротив и просто сидит. Да ладно, сидит — она ещё и ногами качает, словно ребёнок.       — Я смотрю, ты не разговорчива… Ах да, у тебя же заклеен рот, — протягивает она, будто это шутка.       Какая дешевая актёрская игра.       — Ладно, давай знакомиться, милашка, — говорит девушка, спрыгивая со своего места и подходя ближе. Опускается на корточки напротив, хватает её за подбородок, крутя голову в сторону, и хмурится. — Что это за серьёзная морда? Ты вообще умеешь улыбаться?       Уэнсдей вскидывает бровь, оценивая её.       — Сколько тебя знаю, никогда не видела тебя улыбающейся. Почти никогда.       Вот это уже интересно.       — Никогда. Ни с кем. Помимо Торпа конечно…       Ахринеть.       — О, я знала, что тебе станет интересно, — усмехается она, снимая капюшон.       Твою мать. Рыжие волосы.       — Дело в том, что мои любимые родители… скажем так, были не в своём уме, когда решили сдать меня в психушку, — продолжает она, с лёгкой усмешкой.       Уэнсдей фыркает. Девушка замечает это и кривится:       — Я знаю, что ты думаешь. Что согласна с ними, но как же они были неправы! — Она наклоняется слишком близко. Уэнсдей ощущает слишком тяжёлый, почти удушающий аромат духов. — Я просто хотела любви, а они…       Она резко встаёт и начинает расхаживать по помещению.       Что касается самого места… Это явно подвал. Каменные стены, холодный запах сырости и плесени. Что-то знакомое. Такого рода катакомбы Уэнсдей уже видела под Невермором. И что-то внутри подсказывает: да, это они и есть.       Аддамс снова переводит взгляд на свою похитительницу, но мысли почему-то далеко отсюда. Сейчас абсолютно точно хочется думать о другом.       Как быстро он найдёт её?       А сможет ли?       Сможет.       Но вот как… Странно, но в голове давно пусто. Ни одной угрозы, ни простого «Где ты?» — ничего. Сначала казалось, что он просто не пытался, но мысль быстро улетучилась, когда он сам попытался — тщетно.       В чём же тогда дело? Дальнее расстояние заглушает связь? Полный бред. Катакомбы? Смешно. Узел разорвался? Как только эта мысль могла прийти в голову? Нет. Пусто. Ни-че-го.       Уэнсдей чувствует ледяной холод пальцев на щеках, будто коготь впивается прямо в плоть. Сердце бешено колотится, кровь стучит в висках.       — Слушай, красавица, — шепчет психопатка, ухмыляясь так, будто ей самой от этого приятно, — я ой как не люблю, когда меня игнорируют! Никогда меня не слушали! Всегда так было! Но ты, дорогуша, будешь меня слушать! И не просто слушать, а радоваться тому, что я говорю. Поняла?!       Уэнсдей молчит. Судя по её лицу, похитительница замечает это и кривится.       — Не поняла? — усмехается та. — Окей, сделаем по-другому.       Нож в её руке блестит в тусклом свете лампы. Уэнсдей сжимает зубы, закатывая глаза.       Первый раз острие касается щеки — едва заметно. Лёгкое прикосновение, но уже заставляет мускулы напрячься. Второй раз — сильнее, с давлением. Боль пронзает скулы и уголки губ, будто кто-то впился иглой в лицо. Уэнсдей ощущает каждое движение ножа, каждый резец разрывает кожу, заставляет дыхание сбиваться, а руки — дрожать.       — Фу… — слышит тихий шёпот психопатки, полный восторга. — Вот это да…       Третий раз — остриё скользит по коже уголка рта. Сильная, режущая боль отдаётся в челюсть, зубы стучат, лицо пульсирует, как будто его хотят разорвать. Кровь — металл на языке, горечь в носу. Уэнсдей чувствует, как мышцы лица поддаются боли, а взгляд инстинктивно ищет спасение.       Психопатка не спешит, словно наслаждается каждой секундой. Её дыхание тяжёлое, ровное, почти гипнотическое. Она наклоняется, шепчет что-то едкое рядом с ухом, и Уэнсдей ощущает весь ужас — слова, близость, запах удушающих духов.       — Ах, прекрасно… — наконец говорит она, отступая на шаг назад. — Настоящий шедевр.       Лицо горит болью, щека расколота ножом, кровь медленно стекает, а шрам уже оставляет след, который будет с ней навсегда.       Дверь с грохотом распахивается, свет фонарей заливает подвал.       — Уэнсдей! — кричит Ксавье, бросаясь к ней.       — Держись, всё хорошо, подруга! — кричит Энид, подхватывая её с другой стороны.       Но Уэнсдей не реагирует на крики. Весь её взгляд прикован к Аяксу, к движению, которое предвещает опасность.       Рыжеволосая психопатка с больной головой, внезапно оказывается в центре хаоса. Она резко начинает дрожать, глаза широко распахнуты, дыхание сбивчивое. Руки дрожат, нож едва удерживается в пальцах. Она точно не уверена, что справится, но инстинкт самосохранения заставляет её сделать шаг вперёд, показать, что она не простая жертва, а вовсе не жертва.       — Я… Мара! — вырывается из её уст, имя вылетает почти случайно, в панике и хаосе, словно признание самой себе.       Она делает резкое движение, пытаясь нанести удар ножом, чтобы отбить приближающихся ребят и обозначить своё место. Но движения неловкие, хаотичные — её тело дрожит, руки не слушаются, дыхание сбилось.       Нож падает на пол, звон разносится по помещению.       Аякс успевает заметить её замешательство. Он реагирует мгновенно: схватывает нож, который Мара уронила в испуге, и замер на долю секунды, оценивая её скорость.       Внезапное движение Мары — бросок к нему, попытка нанести удар — оказывается слишком медленным. Рефлекс Аякса срабатывает быстрее мысли. Нож в его руке мгновенно направляется в её живот.       Психопатка с криком падает на пол, отпуская нож и сжимая живот.       И в этот момент уголок губ Уэнсдей дергается в нервном смешке.

🜔 🜔 🜔

      В последние секунды перед тем, как сознание покидает её, Уэнсдей успевает увидеть, как психопатка Мара вдруг… превращается в летучую мышь.       А потом — снова эта надоедливая темнота.

🜔 🜔 🜔

трек: Heal — Tom Odell

      — Уэнсдей… давай же, очнись.       Веки кажутся свинцовыми. Поднять их — будто попытаться вытащить себя из вязкой трясины. Но настойчивые шлепки по щекам становятся слишком назойливыми, и ей приходится, сквозь сопротивление собственного тела, распахнуть глаза — просто чтобы узнать, кто посмел так нагло её тормошить.       Перед ней — Ксавье.       — Чт… — она едва успевает выдохнуть, как лицо пронзает резкая боль. Воздух застревает в горле.       — Эй, эй, стоп! — мгновенно реагирует он, придерживая её за плечо. — Не говори. Мысленно, ладно?       Её взгляд блуждает по комнате. Пусто. Холодно. Тишина такая густая, что звенит в ушах. Никого — только они вдвоём.       Ксавье выглядит ужасно: под глазами глубокие тени, щёки впали, губы разбиты, а в дрожащих зрачках — бессонные сутки и неослабевающее напряжение. Он помогает ей приподняться, подкладывая под спину подушку. Каждое движение осторожное, будто боится снова причинить боль.       Сил у неё нет совсем. Даже кивнуть — усилие.       — Вот так, — тихо говорит он, помогая ей устроиться удобнее. — Удобно?       Она медленно кивает, решая не испытывать судьбу словами. Потом взглядом показывает на графин воды на столе.       Ксавье встаёт, наливает воду в стакан и достаёт откуда-то соломинку.       «Где ты её только нашёл?» — скептически усмехается она в мыслях.       Он замечает это и чуть улыбается уголком губ.       — Заставил Аякса порыться в комнате мальчиков. Когда-то, лет пять назад, мы строили из этих трубочек домики. Естественно, спорили на деньги, кто сделает лучше.       Он аккуратно приподнимает её голову, дожидается, пока она слегка приоткроет губы, и подносит соломинку. Холодная вода приятно охлаждает пересохшее горло.       Почему-то Уэнсдей вдруг хочется улыбнуться. Абсурдное, непривычное чувство. Но мышцы лица не принадлежат ей. Теперь.       — Может, тебе что-то ещё нужно? — спрашивает Ксавье мягко, убирая стакан. — Скажи, я помогу.       Она молчит несколько секунд, собираясь с силами, потом мысленно произносит:       «Помоги мне в ванную. У меня нет сил… но эту грязь хочется смыть до зуда в костях».       Он не задаёт ни одного вопроса. Просто кивает. Подходит ближе, осторожно подхватывает её на руки. Её голова падает ему на плечо, она слышит его сердце — стук быстрый, беспокойный.       Ни слова, ни взгляда лишнего. Только тихий шаг по полу и шорох ткани, когда он несёт её в ванную.       Помогает ей раздеться — спокойно, без единого взгляда, который можно было бы счесть двусмысленным. Его движения точны, аккуратны, будто он боится причинить боль. Распускает волосы, осторожно проводит щёткой по спутанным прядям. Всё делает медленно, бережно. Словно она — фарфоровая кукла, слишком хрупкая, чтобы к ней прикасаться без опаски.       Он настраивает воду, поддерживая её за талию: без этой опоры она просто не удержалась бы на ногах. Когда ванна наполняется хотя бы наполовину, Ксавье помогает ей сесть в тёплую воду и сам опускается рядом, за бортик.       Из лейки он поливает её плечи, обходя лицо. Кровь и грязь постепенно исчезают, оставляя после себя слишком бледную, почти мраморную кожу, на которой проступают синеватые вены. Уэнсдей отворачивается, не в силах смотреть на это.       «Кто зашивал?» — коротко и прямо.       — Я, — спокойно отвечает он, но уголки его губ дрогнули. Ксавье берёт гель для душа и мочалку. — Во-первых, признаюсь, я очарован тем, что у тебя мочалка в виде уточки, — она невольно усмехается, — а во-вторых, честно говоря, я чуть три раза не грохнулся в обморок, пока зашивал. Потом выкурил целую пачку сигарет, чтобы руки перестали трястись. Но вроде получилось неплохо — шов аккуратный.       Она слушает и не верит, что всё это происходит на самом деле. Всё вокруг кажется сном — слишком мягким, почти чужим. Никогда прежде она не чувствовала ничего подобного. И дело даже не в том, что сидит обнажённой перед парнем. Всё гораздо глубже. Пугающе глубже.       Пока она почти не чувствует своего тела, Торп сидит рядом, ухаживая за ней, будто жизнь её — единственное, что сейчас имеет смысл. Он из последних сил старается держаться, хотя сам выглядит так, будто давно переступил грань. Губы обветрены, пальцы дрожат, под глазами — усталость, похожая на синяки. И всё же он продолжает. Ради неё.       А она вдруг понимает, почему он это делает. И от этого становится мучительно стыдно за свои прежние мысли — о том, что он может любить кого-то другого. Теперь сама идея кажется ей оскорбительной и нелепой. Он сделал слишком многое. И, возможно, сделает ещё больше. Если видение его отца сбудется — она не позволит этому случиться. Даже если придётся ползти в крови, исправляя всё собственными руками.       «Я хочу посмотреть», — еле слышно произносит она мысленно.       Он мгновенно понимает. Молча кладёт уточку-мочалку на край ванны, поднимается и достаёт с полки небольшое зеркало. Возвращается, садится рядом.       — Ты уверена? — тихо спрашивает он, поджав губы.       Уэнсдей не смотрит на него. Не хочет видеть отражение жалости или страха в его глазах. Берёт зеркало дрожащими руками. Ей страшно — по-настоящему, животно. Но она должна. Должна увидеть.       Она делает короткий выдох, взгляд падает на щеку — и…       Зеркало вдребезги разбивается о плитку, разлетаясь в разные стороны. Она закрывает глаза. Когда-то именно здесь лежало другое зеркало, то самое, через которое они видели кошмары друг друга. Но теперь перед ней — осколки нового кошмара. Того, что отпечатался прямо на её лице.