Тени между нами

Кому-то не хватает одной женщины, и он переключается на пятую, десятую. А другому не хватает жизни, — чтобы любить одну-единственную.

Константин Хабенский.

трек: я буду - The Adresov

      Ксавье осторожно помогает ей одеться, прежде мягко промокнув кожу полотенцем. Затем бережно подхватывает её на руки и несёт обратно в общую комнату. Аккуратно укладывает на кровать, поправляет подушку, накрывает одеялом — её всё ещё пробивает мелкая дрожь.       Он задерживается на секунду, смотрит на её бледное лицо, на тихо вздрагивающие ресницы, и тихо говорит, чтобы она пока отдыхала. После этого уходит обратно в ванную.       Там, собирая осколки разбитого зеркальца, он даже не задумывается о том, что из них может вновь явиться Никстир. Не думает о демоне. Не думает о Маре. И ни о ком из тех, кто будто нарочно проверяет их на прочность. Все его мысли заняты только ею.       Несколько часов назад в дверь постучали. Ксавье стоял на балконе, выкуривая, кажется, уже третью сигарету, когда на улицу вошел Аякс и позвал его. На негнущихся ногах он вернулся с балкона и застыл в дверях.       На пороге стоял Гомес Аддамс, засунув руки в карманы. Его взгляд был прикован к спящей Уэнсдей — бледной, неподвижной, с тихо вздрагивающими ресницами. Губы Гомеса были плотно сжаты, а глаза выдавали тревогу, которую он тщетно пытался скрыть улыбкой.       — Здравствуй, Ксавье, — произнёс он, приподняв уголки губ. Он первым протянул руку. Ксавье, немного растерявшись, пожал её.       — Поговорим?       Они вышли в коридор, оставив остальных в комнате. Энид в этот момент сидела рядом с кроватью Уэнсдей, не сводя с неё глаз. Ксавье, бросив на них взгляд, невольно подумал, что эта кровать уже видела слишком много боли.       — Простите, что мы сбежали… — тихо сказал он, нарушая тишину. — Из-за этого всё и случилось.       Гомес мягко улыбнулся и, положив ладонь ему на плечо, покачал головой.       — Я не за этим здесь, Ксавье. Моя дочь сильная, она справится. — Он сделал паузу и добавил с лёгкой теплотой в голосе: — Более того, когда ты рядом, я уверен, ей лучше, чем в любой больнице.       Брови Ксавье удивлённо приподнялись.       — Я приехал забрать остальных ребят, — продолжил Гомес, — и сообщить тебе, что через несколько часов вернусь за тобой и Уэнсдей. Хочу отвезти вас к нам.       — К вам? — переспросил Ксавье, не до конца понимая.       — Да, мальчик мой. Видишь ли… твой отец носится, как разъярённая птица.       — Он здесь?       — Уже несколько часов как, — вздохнул Гомес. — Сейчас ходит по больнице и ругается со всем отделением. Мортиша пытается его успокоить, но выходит, честно говоря, паршиво, — он усмехнулся, покачав головой. — Полчаса назад Винсент сказал, что едет в Невермор искать тебя.       Воздух будто стал тяжелее. Ксавье замер, чувствуя, как по спине пробежал холод. Он прекрасно знал, что будет, когда отец его найдёт.       — Поэтому я и здесь, — тихо добавил Гомес.       Ксавье несколько секунд смотрел в одну точку, собираясь с мыслями.       — Через сколько вы вернётесь? И куда заберёте остальных? — наконец спросил он.       — Через несколько часов, — ответил Гомес. — Пока в больницу. Винсент вызвал полицию — хотят разобраться в вашем побеге. Ребят опросят, но я скажу им, что нужно сказать. Не переживай, — в уголках губ мужчины мелькнула короткая, почти успокаивающая улыбка. — Вас не найдут. А когда будете у нас — займёмся вашей проблемой.       Прошло уже около двух часов. Собрав осколки зеркала, Ксавье аккуратно заворачивает их в старую тряпку и выбрасывает в мусорное ведро. После короткой паузы решает закурить ещё одну — последнюю на сегодня — и заодно собрать всё необходимое для предстоящего отъезда.       Осень стремительно сдаёт позиции. Холодный воздух, пробирающийся через щели окон, тянет по коже ледяными нитями. Сигарета не помогает — ни успокоиться, ни хоть немного снять усталость. Последние дни словно высасывают из него все силы. И не только из него. Самое пугающее — он не понимает, почему.       Никстир? Может быть, демон питается слишком быстро. Странно, ведь в последний раз им удалось его ослабить — или хотя бы так казалось. Он больше не появлялся.       Или всё дело в другом. В семейном проклятии. В Узле — том самом, что связывает его и Уэнсдей. Если силы убывают… значит, близится момент свадьбы? Но как? Почему именно сейчас? И что будет после?       Ничего не ясно.       Ксавье — Торп, как называла его Уэнсдей, — решает не будить девушку. Пока она спит, он тихо собирает вещи.       Первым делом он берёт книгу «Мифические существа и кто они такие», затем конверты с письмами близняшек. Почему-то рука тянется и к печатной машинке с выгравированными инициалами Уэнсдей — как будто этот предмет теперь тоже часть их общего мира, и оставить его просто невозможно.       Когда всё собрано, парень глубоко вздыхает и направляется вниз, в «Белладонну» — старую библиотеку с пыльными полками и запахом потухшего камина. Найти книги о самых влиятельных семьях и парочку томов о родовых проклятиях оказалось несложно. Всё словно само ложилось в руки, будто кто-то заранее знал, что он придёт именно за этим.       Вернувшись в комнату, Ксавье ставит книги рядом с остальными вещами и подходит к кровати. Уэнсдей выглядит крошечной — такой беззащитной, какой он её ещё не видел. Она больше не спит на спине, скрестив руки, как раньше. Сейчас она свернулась в плотный комочек, укрывшись одеялом почти с головой. Её всё ещё бьёт мелкая дрожь.       — Уэнсдей… проснись, — мягко шепчет он, осторожно откидывая край одеяла.       Бледная кожа покрыта мурашками — по ней видно, что девушке нехорошо. Ксавье хмурится и, коснувшись пальцами её лопаток, ощущает под ними горячую, обожжённую кожу.       Он действует быстро и аккуратно. Переворачивает её на спину, бегло осматривает, затем прижимает губы к её лбу. Температура. Высокая.       — Чёрт…       Он почти неслышно выдыхает и уходит в ванную. Возвращается с градусником и жаропонижающими. Уэнсдей, кажется, где-то между сном и явью: глаза полуоткрыты, дыхание сбивчивое.       Ксавье осторожно приподнимает её руку, вставляет градусник и ждёт.       102,9 °F.(39,4.)       — Как же так… — шепчет он, поднимаясь с кровати.       Наливает в стакан тёплой воды, садится рядом и пробует разбудить её. Получается не сразу — она едва реагирует на голос, будто издалека.       — Ты горишь, — тихо говорит он, стараясь не выдать паники. — Сейчас выпьешь таблетку, а потом, когда приедем к тебе домой, там уже помогут как следует.       «Домой?» — голос, хриплый и едва слышный, звучит в его голове.       — Твой отец приезжал, — объясняет он спокойно. — Сказал, через несколько часов приедет за нами. Я расскажу всё позже, хорошо? А сейчас — вот вода, вот таблетка. И нужно одеться потеплее, тут и правда ужасно холодно.       Уэнсдей лишь слабо кивает. Пытается подняться сама, но сил нет совсем. Ксавье помогает ей — поддерживает, даёт выпить лекарство, помогает натянуть одежду.       — К сожалению, твоя куртка не пережила сражение с твоей кровью, — говорит он с усталой улыбкой. — Так что, боюсь, придётся завернуть тебя в плед. Как маленького котёнка.       Она тихо фыркает, не в силах сдержать улыбку, и ничего не отвечает. Позволяет ему аккуратно укутать себя в тёплый плед и устроить удобнее на кровати.       Через полчаса в дверях появляется Ларч. Он молча забирает собранные вещи и спускается вниз. Ксавье берёт Уэнсдей на руки — она почти невесома. Голова мягко ложится ему на плечо, дыхание обжигает кожу, а из-под пледа доносится слабый запах лаванды и дыма.       Он спускается по лестнице следом за Ларчем, стараясь не смотреть в окна — ноябрьский холод за стеклом кажется слишком похожим на то, что происходит внутри него самого.       Ноябрь слишком холодный.       Всю дорогу Ксавье думал о том, что ждёт их дальше. Уэнсдей, завернувшись в плед, спала у него на коленях — крошечная, беззащитная ведьма. Та самая невыносимая ведьма, в которую он влюбился много лет назад, теперь тихо спала, положив голову ему на грудь.       Ему хотелось коснуться её волос. Они всегда завораживали его. Сейчас они были заплетены в одну аккуратную косу — его рук дело. Когда он держал в пальцах эти мягкие пряди, едва дышал, боясь нарушить хрупкость момента. С ней всё было слишком… интимно. Даже то, что не должно было быть. И каждый из этих моментов значил для него больше, чем он готов был признать.       Он хотел закрыть её собой — своей спиной, руками, всем телом, отгородить от мира, не позволить даже взгляда, не принадлежащего ему. Хотел, чтобы она была только его. Его первая и последняя любовь. Та, которой невозможно напиться. В которой хочется потеряться — и с которой хочется забыться. И он забывался.       Сейчас он просто медленно перебирал кончик её косы, пока она спала, обессиленная и хрупкая, будто из стекла.       Когда впереди показались ворота, Ксавье отвлёкся от своих мыслей. Он много раз представлял себе особняк Аддамсов, но никогда не думал, что он окажется именно таким.       Ворота внушительных размеров, украшенные готической вязью, встречали их массивной надписью Addams, словно предупреждая, что дальше начинается другой мир. Они открылись сами, едва катафалк семейства подъехал ближе. Древняя родовая магия — не иначе.       Дорога, выложенная серым камнем, вела сквозь густой туман. Ксавье не мог рассмотреть всё вокруг, но догадывался, насколько огромна территория.        Сначала в тумане проступили очертания оранжереи — там, должно быть, миссис Аддамс выращивала свои знаменитые кроваво-красные розы. Чуть дальше, на холме, виднелась старинная беседка, а за ней — кладбище. От одного его вида по телу Ксавье побежали холодные мурашки.       На пороге особняка уже стояли Гомес и Мортиша. Лицо Мортиши было тревожным, с печальной мягкостью во взгляде; Гомес же, напротив, улыбался своей фирменной, почти беззаботной улыбкой.       Пока Ларч выносил их немногочисленные вещи, Ксавье осторожно высвободился из-под Уэнсдей и, не желая её будить, подхватил на руки.       — Ах, моя девочка, — первой заговорила Мортиша, когда Ксавье поднялся по лестнице и оказался рядом. — Кто же посмел так изуродовать твоё личико?..       Её изящная ладонь с длинными пальцами коснулась щеки дочери. Ксавье сжал губы в тонкую линию и отвёл взгляд. Смотреть на это было невыносимо — в её голосе звучала такая боль, будто ранили и её саму.       Гомес, заметив напряжение, мягко тронул жену за спину и улыбнулся:       — Мортиша, дорогая, на улице холодно. Неправильно заставлять гостей мёрзнуть.       Он деликатно подвёл её к дверям, и Ксавье последовал за ними.       Дом встретил неожиданной теплотой. Это было странно, почти противоестественно, учитывая мрачную атмосферу, витавшую вокруг. Старинная мебель, тяжёлые портьеры, антиквариат, картины с потускневшими рамами — всё дышало элегантностью и историей, но не отталкивало. Здесь было… живо.       — Поднимайся на третий этаж, — сказал Гомес, ведя жену под руку в сторону столовой. — Комнату Уэнсдей ты узнаешь сразу, не ошибёшься.       Ксавье кивнул и направился вверх по лестнице, прижимая девушку крепче. Она чуть шевельнулась, едва слышно пробормотала его имя и снова уткнулась носом ему в плечо.       Он улыбнулся краешком губ. И впервые за весь день почувствовал, как изнутри возвращается что-то похожее на тепло.       Шаги глухо отзывались в старом деревянном пространстве, где стены были сплошь уставлены портретами — десятки безмолвных глаз следили за ним с холодным, почти оценивающим любопытством. Свет из высокого окна падал неровно, выхватывая то суровые черты лиц, то тусклый блеск позолоченных рам. Лестница, изогнутая и узкая, скрипела под каждым шагом, но Ксавье держал равновесие, крепко прижимая к себе Уэнсдей.       Её голова покоилась у него на плече, дыхание было тихим и ровным, будто мир наконец отпустил её. Тёплые пряди волос щекотали его шею, и от этого мелькало странное, почти болезненно-нежное чувство.       Когда он поднялся на третий этаж, коридор встретил его звенящей тишиной и слабым запахом воска — будто здесь недавно гасили свечи. Воздух был плотным, неподвижным. Он шёл осторожно, почти бесшумно, взгляд скользил по одинаковым дверям, каждая из которых хранила в себе чью-то историю. Но только последняя выделялась.       Она была чуть приоткрыта, в нижней панели виднелась тонкая трещина, а на дверной раме кто-то приколол чёрную ленточку. Ксавье понял сразу — это её комната. Она словно дышала Уэнсдей: строгая, упорядоченная и вместе с тем пропитанная мраком, как будто сама впитывала тишину.       Он толкнул дверь плечом и вошёл.       Комната встретила его мягким полумраком. Сквозь огромное арочное окно пробивались тонкие лучи лунного света, ложась на старый деревянный пол и выхватывая из тени детали — аккуратно застеленную кровать, комод с серебряной фурнитурой, листы пергамента и идеально выстроенные перья на письменном столе.       На стенах висели картины — не пейзажи и не портреты в привычном смысле. Всё в серых и глубоких тонах: анатомические наброски, силуэты тел, фрагменты лиц, будто вырезанных из чужих снов. От этого веяло чем-то тревожно-прекрасным, болезненно знакомым. Настолько по-уэнсдеевски, что он невольно усмехнулся.       В углу, у самой стены, стоял странный металлический предмет — миниатюрная гильотина для кукол. Изящная, выверенная, с идеально отполированным лезвием. Он слышал о ней — легендарная вещь, будто символ её мрачного творчества. Теперь убедился: она и правда существует.       Ксавье подошёл к кровати и бережно опустил Уэнсдей на подушки. Поправил сползший плед, аккуратно убрал прядь с её лица. Её черты, обычно холодные и собранные, сейчас казались почти беззащитными. Он задержался на ней взглядом дольше, чем следовало, вслушиваясь в её дыхание, и впервые за долгое время позволил себе просто быть рядом.       Он наклонился, оставил невесомый поцелуй на её щеке — жест, полный тихого благоговения, — и, выпрямившись, ещё раз оглядел комнату. Всё здесь, от идеально заправленной кровати до мрачных рисунков на стенах, было ею. Её отражением, её душой, её тайной.       Затем он медленно вышел, прикрыв за собой дверь. Тишина снова обвила коридор, будто пряча их обоих от мира.       Дорогу до столовой он нашёл без труда — особняк был огромным, но будто сам подсказывал путь. В большом зале уже собрались Аддамсы: за длинным, тёмным столом мерцали свечи, а в воздухе стоял терпкий аромат кофе и дыма.       Мортиша, увидев Ксавье, подняла на него взгляд — спокойный, но с отчётливым напряжением в глубине глаз.       — Как она? — тихо спросила она, когда он сел рядом с Пагсли.       — Не знаю… — голос Ксавье прозвучал хрипло. — Думаю, ей нужен врач.       Миссис Аддамс едва слышно ахнула. Изящным движением она стёрла со щеки одинокую слезу, будто не желая показывать слабость при гостях. Гомес же встал почти сразу, не говоря ни слова, и быстро вышел из комнаты. Вернулся он через пару минут — на лице его вновь играла привычная решимость.       — Наш семейный доктор уже в пути, — сообщил он, снова садясь рядом с женой.       Пагсли, до этого молчавший, подался вперёд:       — Что там вообще произошло? — спросил он взволнованно.       Ксавье повернулся к нему. Вид у парня был напряжённый: пальцы нервно барабанили по столу, губы сжаты в тонкую линию, взгляд метался между родителями и гостем.       Ксавье провёл рукой по лицу, словно пытаясь собрать мысли в кучу.       — Чёрт… — выдохнул он устало. — Всё случилось слишком быстро. Когда мы нашли Уэнсдей… над ней стояла та вампирша. Мара, кажется. Она что-то бормотала про месть… и про любовь.       — Мара? — тихо повторила Мортиша, и её глаза расширились.       Ксавье кивнул.       — Что? Кто такая Мара? — сразу спросил Пагсли, глядя то на мать, то на Ксавье.       Мортиша с Гомесом обменялись коротким, напряжённым взглядом — тот редкий случай, когда даже мистер Аддамс не пытался скрыть тревогу.       — Это не разговор за ужином, — мягко, но твёрдо произнёс он. — Пагсли, отведи себя и Ксавье наверх. Ему нужно отдохнуть с дороги. Вечером, когда Уэнсдей придёт в себя, обсудим всё спокойно.       В голосе Гомеса не было ни тени сомнения, и Ксавье не стал спорить.       Он кивнул и поднялся. Мир вдруг стал каким-то гулким, усталым. Мысли путались, а усталость накрыла с головой.       Добравшись до комнаты Уэнсдей, он тихо прикрыл за собой дверь. Девушка всё так же лежала, укутанная в плед, дыхание её было ровным. Ксавье опустился рядом, чувствуя, как всё напряжение дня уходит из тела.       Он ещё хотел сказать себе, что просто посидит немного… но стоило голове коснуться подушки, как глаза сами собой закрылись.       Мир растворился в тишине и запахе её волос.

🜔 🜔 🜔

      Он стоял и видел смерть.       Не свою — чужую.       Перед ним — Мара. Рыжие волосы, впитавшие отблески огня, растрёпаны, глаза полны ужаса. Перед ней, на коленях, стояла другая девушка — черноволосая, с холодным, безжалостным лицом. Её губы беззвучно шевелились, словно она шептала древние слова, обращаясь к той по имени:       — Элиара…       Мара плакала, умоляла, захлёбываясь рыданиями:       — Прошу… отпусти меня… пощади…       Но ведьма не реагировала.       В следующее мгновение в её руке появился нож. Лезвие блеснуло в тусклом свете, когда она поднесла его к ладони Мары. Капля крови сорвалась и упала на землю — и будто само пространство содрогнулось.       Мара задыхалась от боли, пытаясь вырваться, но ведьма лишь наклонилась ближе, продолжая шептать что-то.       — Ты видишь память, но не кровь. А без крови всё сгниёт.       Голос эхом прокатился в голове Ксавье. Он обернулся — и замер.       Перед ним стояла Селин. Её лицо было молодым, но измождённым, перепачканным в крови и грязи. Однако в глазах светилась странная, почти умиротворяющая улыбка.       — Что… это? — выдохнул он.       Селин сделала шаг к нему.       — Ксавье, — произнесла она мягко, но уверенно. — Ты сосуд. Тот, кого не хватает Астелии, чтобы завершить ритуал крови. Только ты можешь спасти всех.       Она взяла его за руки. Мир вокруг будто дрогнул. Через пальцы Ксавье прошёл мощный поток энергии, тёплый и болезненный одновременно.       — Спаси её, — прошептала Селин. — Она не должна умереть.       — Кто… она? — спросил он, хотя в глубине души уже знал ответ.       Селин чуть склонила голову, глядя ему прямо в глаза:       — Ты знаешь. Та, чья улыбка заставляет твоё сердце биться чаще. Вы связаны узлом, который медленно убивает вас обоих. Ты должен его разорвать.       — И… если я это сделаю? — голос Ксавье дрогнул.       — Она потеряет часть души, — тихо сказала Селин. — Потому что вы становитесь одним целым. Но…       — Но?.. — торопливо переспросил он.       — Но она останется жива. Сможет снова чувствовать, снова любить. Найдёт семью. В противном случае сосудом станешь не ты, а она. Если узел не разорвать вовремя — Астелия заберёт её.       Ксавье побледнел.       — Сколько у нас есть времени? И где ты сама сейчас?       Селин посмотрела куда-то вверх — туда, где над мрачным небом мерцал призрачный свет.       — Неделя. Ритуал состоится в момент соединения трёх лун.       — Где нам искать Мару? Тебя? Астелию? — его голос стал жёстче. — Уэнсдей слишком слаба, она не выдержит дороги.       Селин усмехнулась — грустно, почти с материнской нежностью.       — Не переживай, мальчик мой. — Она подошла ближе, коснулась его щеки. — Уэнсдей станет лучше уже завтра. Просто будь рядом с ней. Это всё, что нужно. Ваша любовь питает вас обоих. А сейчас — позволь мне восполнить твою силу.       Он почувствовал, как тепло разливается по телу, будто в венах закипает жизнь.       — Когда проснёшься, всё станет яснее, — добавила она. — Слушай семью Уэнсдей. И… свяжись с отцом, Ксавье.       Он нахмурился.       — С отцом?             — Да, — кивнула Селин. — Он знает гораздо больше, чем кажется. Винсент сделал всё, чтобы защитить тебя, но Астелия и Элиара оказались сильнее. Не вини его — просто поговори. Он поймёт.       — Хорошо… — выдохнул Ксавье. — Но скажи… какова твоя роль во всём этом?       Селин опустила взгляд.       — Моя кровь — ключевая часть ритуала. Без неё его нельзя завершить.       Он замер, чувствуя, как всё сжимается внутри.       — Значит… Астелия уже добралась до тебя, да? — спросил он с горечью.       Она поджала губы, но не ответила. Только тихо произнесла:       — Найди Кайуса. Он расскажет тебе всё.       — В «Царапине»? — уточнил Ксавье. — Разве она уже открыта?       — Да. Мой брат работает там администратором. Он ждёт тебя.       — Хорошо, — кивнул он, глядя ей прямо в глаза. — Но кто ты на самом деле, Селин?       Она мягко улыбнулась, отпуская его руки. Сделала несколько шагов назад — туда, где в тени лежало безжизненное тело Мары.       — Когда ты проснёшься, ты вспомнишь, кто я, Ксавье Торп, — прошептала она. — Береги себя. И её.       Её голос дрогнул. Последние слова растворились в тумане, будто их унес ветер.

🜔 🜔 🜔

      Он ещё не успел открыть глаза, как почувствовал чьё-то горячее дыхание у себя на шее — и резкую боль в висках.       «Как только ты проснёшься, ты вспомнишь, кто я такая, Ксавье Торп…»       Селин. Селин Морроу.       Имя пронзает память, будто игла. Та самая рыжая девочка с веснушками, чьи звонкие смешки звучали в его детстве. Их семьи дружили, они играли вместе — и однажды просто перестали.       Перед глазами вспыхивает воспоминание: солнечный день, она тянет его за руку, босиком по траве, смеётся… и исчезает.       — Ксавье? — мягкий, но хрипловатый голос вырывает его из воспоминаний.       Он открывает глаза и видит Уэнсдей. На её щеке — аккуратный пластырь, закрывающий шов, оставленный Марой. Кожа вокруг чуть воспалена, и даже через пластырь видно, как она побледнела от усталости и боли.       Семейный доктор уже приходил — обработал рану, проверил швы, наложил пластырь и строго запретил Уэнсдей слишком много говорить. Её губы теперь двигаются осторожно, слова звучат довольно тихо, будто сквозь сжатые зубы, потому что неосторожное движение могло бы разорвать шов.       В этот раз Ксавье не будет молчать.       — Я только что разговаривал с Селин во сне, — произносит он негромко, но отчётливо. — И она мне всё рассказала.       Через несколько минут они уже сидят в гостиной, напротив камина. Тишина плотная, почти вязкая. Уэнсдей сидит в кресле, скрестив руки. Каждый раз, когда она поворачивает голову, лицо болезненно дёргается. Ксавье видит, как ей тяжело — и от этого его собственная тревога только растёт.       Спустя десять минут в гостиную входят Мортиша и Гомес, за ними — Пагсли. Миссис Аддамс держит в руках старую пыльную книгу, пальцы с длинными алыми ногтями тихо постукивают по обложке. Гомес выглядит расслабленно, но слишком демонстративно — это настораживает. Пагсли же явно на нервах: он то и дело переводит взгляд с Ксавье на сестру, сжимая кулаки.       — Признаться честно, — первой нарушает тишину Мортиша, — я даже не знаю, с чего начать.       Уэнсдей тяжело вздыхает. Её голос звучит с хрипотцой, низко, тихо, почти шёпотом — говорить неприятно. Но молчать она не собирается.       — Начнем хотя бы с того, — произносит она, слова даются с легким усилием, — кто такая эта чёртова Селин. И… — она морщится от боли, на секунду закрывает глаза, — все остальные женщины, которые так и норовят влезть в твою жизнь.       Она кашляет, и Ксавье мгновенно оказывается рядом, подхватывая её за плечи.       — Осторожнее, — тихо шепчет он, но она резко вырывается, едва не сорвав повязку.       — Не трогай меня, Торп, — шипит она.       В гостиной становится звеняще тихо. Даже пламя в камине будто стихает. Никто не смеет вмешаться.             Ксавье смотрит на неё, сжимая пальцы так, что побелели костяшки. Он видит, как трудно ей говорить, и всё равно она не сдаётся. Он обещал больше ничего не скрывать — и теперь держит слово.       — Чёрт, — выдыхает он, потирая лицо ладонями. — Селин Морроу — девочка, с которой я вырос. Наши семьи дружили, и мы проводили вместе почти каждое лето. Она младше меня на пару лет. У неё есть брат Кайсу и сестра… Мара.       Имя Мары звенит в воздухе, будто удар. Брови Уэнсдей взлетают вверх — она уже открывает рот, чтобы что-то резко ответить, но Мортиша поднимает ладонь.       — Уэнсдей, — её голос мягкий, но властный, — успокойся. Ксавье не виноват.       Уэнсдей отворачивается, прижимая пальцы к щеке, где пульсирует боль. Глаза её блестят, но не от слёз — от злости, обиды и чего-то ещё, чего Ксавье не может назвать.       Он остаётся смотреть на неё, и впервые за долгое время понимает — страх за неё сильнее страха перед правдой.       Комната будто застыла. Воздух стал вязким, как чернила, и даже пламя в камине горело теперь тише, словно само прислушивалось. Мортиша медленно опустила ладонь на обложку старой книги, которая, казалось, помнила больше, чем любой из присутствующих.       — Семья Морроу… — начала она почти шёпотом. — Их история теснее связана с нашей, чем я бы хотела.       Ксавье не шелохнулся. В груди все сжалось, а под рёбрами дрожью отзывались слова Селин: «Ты сосуд… Без тебя всё сгниёт…»       — Речь идёт не просто о древнем роде, — продолжила Мортиша, поднимая глаза. — Всё началось задолго до разделения миров, когда ещё не существовало ни магического, ни человеческого. Тогда правила одна ведьма — Элиара Варрон.       Она произнесла имя так, будто само его звучание тревожило воздух.       — Элиара пыталась победить смерть. Совершила запретный ритуал, чтобы удержать душу в теле вечно. Но магия жизни и смерти не терпит нарушения равновесия. Её душа не выдержала и разорвалась на три части: Память, Кровь и Силу.       Ксавье слушал, едва дыша.       — Память — та, что хранит сознание, воплотилась в Маре Морроу. Кровь — в Селин, её сестре. А Сила… — Мортиша перевела взгляд на Ксавье, — в тебе. Ты — потомок рода Торпов, и твоя линия несёт в себе сосуд, предназначенный для удержания этой силы.       — Что? — он выдохнул едва слышно. — То есть всё это… предопределено?       — Возможно, — ответила Мортиша. — Но есть ещё одна, последняя часть этой истории. Элиара имела потомков. И одна из них — Астелия Варрон. Прямая наследница. Она знает о расколе души и всю жизнь посвятила одной цели — собрать три части воедино.       Уэнсдей подняла глаза. Говорить ей было больно — кожа на щеке тянулась под повязкой, шов пульсировал тупой болью. Но молчать она не могла.       — Чтобы вернуть Элиару? — спросила она тихо, почти не размыкая губ.       — Да, — Мортиша кивнула. — Чтобы вернуть её и обрести бессмертие через неё.       — И Мара… — Ксавье сглотнул, чувствуя, как в груди поднимается горькое понимание, — пыталась это остановить.       — Мара несла в себе Память. Она знала, чем всё закончится, если части соединятся. Её сознание сопротивлялось, но кровь и сила уже пробудились. Астелия не сможет завершить ритуал без сосуда — без тебя.       Повисла тишина. Гомес нервно прошёлся по комнате, будто ища, куда деть руки. Пагсли, побледневший, сидел неподвижно, глядя в стол.       — Значит, — нарушил тишину Ксавье, — если я не позволю Астелии добраться до себя, ритуал не состоится?       — Не всё так просто, — покачала головой Мортиша. — У тебя и Уэнсдей теперь есть связь. Узел. Это не просто эмоциональная привязанность, это магическая спайка. Никстир — обломок сознания Элиары — уже пробудился и ищет путь к завершению.       — Никстир? — переспросила Уэнсдей, морщась от боли.       — Да, но… — Мортиша посмотрела на неё серьёзно. — Он не демон. Он… остаток. Фрагмент воли Элиары, вырванный во время неудачного ритуала. Он не злой — он просто не понимает. Он ищет завершение, не осознавая, что если ритуал завершится, он сам исчезнет.       — Как программа, которая должна выполнить задачу, даже если умрёт после, — глухо произнёс Ксавье.       Мортиша кивнула.       — Именно так. Никстир тянется к вам обоим, потому что вы — ключи. Ты, Ксавье, — сосуд. А ты, Уэнсдей, — узел. Ваша связь питает его.       Уэнсдей тихо фыркает, губы едва двигаются:       — Великолепно. Я, значит, проклятый узел, а ты — сосуд. Прямо как романтическая драма с элементами катастрофы.       Она пытается усмехнуться, но рана на щеке дергается, и она резко втягивает воздух сквозь зубы. Ксавье мгновенно оказывается рядом, осторожно касаясь повязки.       — Не говори, — шепчет он. — Пожалуйста.       Она смотрит на него, глаза сверкнули — не от слёз, а от упрямства.       — Я… — голос срывается, но она всё же выговаривает, — хочу знать, как это остановить.       Мортиша встаёт, подходит ближе.       — Единственный способ — разорвать узел. Но сделать это можно только ценой части души. Одна потеряет, чтобы вторая выжила.       — И кто решает, кто из нас… — Ксавье не договаривает, но Мортиша отвечает без промедления:       — Вы сами.       С этими словами она уходит, закрывая за собой тяжёлую дверь. Остальные уходят следом, оставляя их одних.        Комната снова погружается в тишину. Только слабое потрескивание огня и тихое дыхание Уэнсдей.       Ксавье садится рядом, опускает голову в ладони.       — Всё, во что я верил… всё оказалось частью чужого плана.       — Возможно, — тихо отвечает Уэнсдей, почти шёпотом, чтобы не порвать швы. — Но, может быть, именно из-за этого у нас есть шанс его переписать.       Он поднимает взгляд, встречаясь с её глазами. И впервые за долгое время — верит.

🜔 🜔 🜔

      Комната Уэнсдей погружена в полумрак. Единственный источник света — свеча на прикроватной тумбе, её неровное пламя дрожит, отбрасывая зыбкие тени на стены. Воздух пропитан чем-то тихим и тягучим — будто само время здесь замедлило ход.       Ксавье сидит на краю кровати, руки сцеплены в замок, взгляд опущен вниз. Уэнсдей наблюдает за ним, не произнося ни слова. Её щека всё ещё болит — свежий шов тянет кожу, а пластырь холодит под светом свечи. Разговаривать трудно, но она всё равно заставляет себя произнести, глухо и с усилием:       — Расскажи мне о ней. О Селин.       Он моргнул, будто не сразу понял, что именно она хочет услышать. Потом медленно вдохнул, взглянул на неё и заговорил:       — Она была… хорошей. — Голос его тих, чуть хрипловат. — Всегда смеялась. Слишком громко для меня тогдашнего. Мы проводили вместе почти всё лето, я приезжал с родителями к ним — наши семьи дружили много лет. Селин была младше, но казалось, что именно она старше меня. Знала, чего хочет. Всегда тянула за собой.       Он усмехается, но быстро гасит улыбку, будто вспоминает что-то неуместное.       — А потом… — он замолкает, пальцы нервно сжимают край одеяла. — Потом появилась Мара. Точнее… она была всегда. Просто я тогда не замечал. Она будто тень. Всё время рядом, наблюдает, не говорит. Мог стоять спиной и всё равно чувствовать её взгляд. — Он невольно поёжился. — Она часто задавала странные вопросы. Смотрела так, будто знала обо мне больше, чем я сам.       Он проводит рукой по волосам, медленно выдыхает.       — И однажды… что-то случилось. Я не помню что. Просто помню — крик. Селин плачет. Кровь. И тишина. После этого наши семьи внезапно прекратили общение. Родители ничего не объясняли. Только говорили, что «так будет лучше». — Ксавье поднимает взгляд на Уэнсдей. — А я пытался вспомнить, но в голове пусто. Как будто кто-то вырезал кусок памяти.       Некоторое время они просто смотрят друг на друга. В глазах Уэнсдей отражается пламя свечи — тревожное, дрожащее. Она осторожно, словно преодолевая боль, тянется к нему и берет за руку.       В тот же миг её пальцы сжимают его ладонь сильнее. Зрачки расширяются, дыхание сбивается. Голова резко откидывается назад.       — Уэнсдей! — Ксавье успевает подхватить её, прежде чем она сползает с кровати. Он крепко удерживает, чувствуя, как её тело обмякает, как холод пробегает по коже.       Свеча вспыхивает ярче, будто реагируя на что-то невидимое, а потом резко гаснет, погружая комнату в темноту.

🜔 🜔 🜔

      Уэнсдей чувствует, как что-то невидимое тянет её взгляд вдаль, будто её сознание покидает тело и оказывается среди воспоминаний, которые никто больше не видел.       Она стоит, словно сама, а перед глазами разворачивается сцена из детства.       Ксавье — десять лет, маленький мальчик с любопытными глазами, стоит рядом с восьмилетней Селин. Они смеются, играют, обмениваются шутками, а их руки едва соприкасаются — и в этом простом жесте доверие, дружба, теплота.       Но рядом тень — Мара, двенадцать лет. Она наблюдает, глаза горят ревностью. Кажется, её тревожит даже лёгкая улыбка Селин. Каждый шаг её словно выверен на контроль, на обладание вниманием Ксавье.       Вдруг Мара резко бросается вперёд. Селин, заметив приближение, инстинктивно обнимает Ксавье. В руках Мары блестит нож. Уэнсдей видит, как маленький клинок мгновенно выскакивает, как будто направленный самой ревностью.       Нож касается края платья Селин — боль едва коснулась кожи. Кайус , старший брат, замечает это мгновенно. Он бросается в толпу, хватает Селин и Ксавье за руки, резко уводя их в сторону, едва клинок коснулся настоящей кожи Селин.       Мара замирает, глаза расширены, дыхание сбивается. Уэнсдей ощущает ужас и растерянность, сжатые в маленьком комке эмоций.       После этого образ меняется. Холод, страх, тьма. Она видит родителей Мары. Их лица строги и бесстрастны, но в глазах читается страх.       — Она сошла с ума, — говорит мать Мары, голос ровный, но резкий.       — Она опасна, — добавляет отец, руки дрожат, будто сами не знают, что делать.       — Мы должны… — начинает мать, но отец перебивает её. — В психбольницу. Пока… пока она не сделает что-то хуже.       Мара, испуганная и обезоруженная, проходит через двери, ведущие в холодный мир изоляции.

🜔 🜔 🜔

      Кайус Эверхарт всегда знал — правда рано или поздно всплывает наружу. Вопрос был только во времени. Поэтому он совсем не удивился, когда на пороге его любимой «Царапины» появился Ксавье Торп.       Они не виделись много лет. Казалось, прошла целая жизнь. Ещё мальчишкой Ксавье всегда был рядом с его младшей сестрёнкой — Селин. Кайус часто наблюдал, как они играли в саду их семейного дома: смех, солнечные пятна на траве, лёгкий ветер. Всё это казалось теперь сном.       Родителей Ксавье он помнил плохо — особенно отца. Тот редко говорил с детьми, предпочитая общаться только со старшими, и даже тогда его слова звучали сухо, как будто сказанные не человеку, а стене.       А вот сам Торп изменился. Повзрослел. Стал выше, крепче. В его движениях чувствовалась уверенность, в глазах — усталость и что-то почти хищное, что приходит лишь после долгих испытаний. Художник-экстрасенс. Да, Кайус помнил. Тот самый мальчишка, который видел больше, чем позволено.       — Привет, — с лёгкой улыбкой сказал Эверхарт, протягивая руку. — Кайус. Если помнишь.       Ксавье сжал ладонь в ответ, коротко кивнул и слегка улыбнулся уголками губ. Рядом с ним стояла девушка, и Кайус сразу узнал её — Уэнсдей Аддамс. Он знал о ней всё, что обычно знают те, кто вырос среди изгоев: дочь легендарной пары, девушка, за которой следят с любопытством и опаской.       — Пойдёмте, присядем, — предложил он, пропуская их вперёд.       Уже через минуту они устроились за небольшим столиком в глубине зала. Кайус отметил, что оба выглядят измотанными. Особенно Уэнсдей — бледная, с лёгкими тенями под глазами. На её щеке он заметил аккуратный пластырь. От этого вида что-то неприятно сжалось внутри, будто от чужой боли защемило и его собственное сердце.       Ксавье помог Уэнсдей устроиться поудобнее — она недовольно фыркнула, но всё же негромко поблагодарила. Кайус заказал всем кофе, спросив, что они предпочитают, и, вернувшись, сел напротив.       — Я прошу прощения, Кайус, — тихо, но уверенно произнесла Уэнсдей, не сводя с него взгляда. — Можем сразу отбросить вежливости?       Он моргнул пару раз, немного растерявшись, но кивнул.       — Отлично. Просто… — она устало выдохнула. — Мы буквально умираем, если так можно выразиться. Так что хотелось бы узнать всё побыстрее — кто, что и зачем. Чтобы, возможно, хоть что-то исправить из того, что натворили чокнутые изгои.       Кайус едва заметно улыбнулся краешком губ. Да. Она и правда такая, какой о ней ходят слухи.       — Прости её прямоту, — вмешался Ксавье, — просто за последние часы на нас обрушилось слишком много.       Он на мгновение отвёл взгляд и постучал пальцами по столешнице — нервная привычка, которой у него раньше не было.        — Сначала твоя сестра появилась у меня во сне. Она… многое рассказала. Потом миссис Аддамс добавила кое-какие детали. И Селин сказала, что мы должны найти тебя. Что ты сможешь дать ответы.       В голосе Ксавье звучала усталость, но и надежда. Кайус перевёл взгляд с него на Уэнсдей. Они сидели рядом — два совершенно разных мира, соединённые какой-то непостижимой силой.       Он откинулся на спинку стула, сцепив пальцы перед собой. Немного помолчал.       — Откровенно говоря, не знаю, с чего начать…       — Я слишком часто слышу эту фразу, — раздражённо бросает Уэнсдей, скрестив руки на груди.       Кайус усмехается, уголки его губ чуть дрожат, а Ксавье виновато улыбается — как будто извиняется за поведение подружки.       — Тогда начну с главного, — тихо говорит он. — Нас с Селин не было в Джерико почти год. После смерти родителей… — он делает паузу, тяжело выдыхает. — Они погибли в автокатастрофе. Странной, если честно. После этого мы уехали к родственникам в Швейцарию. Но это не важно. Важно другое — как только мы вернулись, прошло всего два дня, и мою сестру похитили.       Он замолкает. В воздухе повисает глухая тишина. Взгляды Уэнсдей и Ксавье становятся настороженными, словно слова Кайуса вдруг прорезали воздух ножом.       Ксавье оказывается прав.       «— Значит… Астелия уже добралась до тебя, да? — сказал он тогда, с горечью во взгляде.       Она лишь поджала губы, но не ответила.»       В этот момент к ним подходит официант, ставит на стол три кружки горячего кофе. Аромат поднимается в воздух, немного разбавляя тяжёлую атмосферу.       — Что-то ещё? — спрашивает он вежливо.       — Нет, спасибо, — коротко отвечает Ксавье.       Официант кивает и уходит, растворяясь в фоне.       Кайус берёт кружку, делает глоток, словно пытается собраться с мыслями, и продолжает:       — Я знаю, кто её похитил. Но не знаю, где её держат.       — Бьюсь об заклад, где-нибудь в подземельях, — фыркает Уэнсдей, закатывая глаза. Её сарказм звучит почти защитно, но взгляд Ксавье внезапно цепляется за пластырь на её щеке.       — Возможно, ты права, — спокойно соглашается Кайус, чуть пожимая плечами. — Уже второй день пошёл, а полиция, как обычно, молчит.       — Ты пытался искать её сам? — осторожно спросил Ксавье, наблюдая за ним исподлобья.       — А как, Ксавье? — он поднял на него глаза, в которых усталость, злость и беспомощность переплелись в одном взгляде. — У меня нет с ней такой связи, как у вас.       Мгновение — и воздух будто сгустился. Уэнсдей напряглась, Ксавье замер, словно перестал дышать.       — Откуда ты это знаешь? — наконец произнёс он, тихо, почти шёпотом.       Кайус усмехнулся — без тени иронии, с холодной обречённостью, будто смирившись с чем-то, что давно не поддаётся изменению.       — Недавно понял, — ответил он. — И, как оказалось, всё уже давно предрешено.       Уэнсдей чуть приподняла бровь, и этого оказалось достаточно, чтобы он продолжил.       — Думаю, вам стоит знать всё, — произнёс Кайус, сцепив пальцы перед собой. Голос его звучал ровно, но глаза выдавали тревогу. — Особенно теперь, когда всё начинает повторяться.       — Ты про Мару, — догадался Ксавье.       — Да, — коротко кивнул Кайус. — Про неё… и не только.       Он взял кружку, сделал глоток остывшего кофе, будто собираясь с духом.       — В детстве Мара… никогда не подходила к вам. Она просто наблюдала. Часами. Сидела у окна, в саду, за книжной полкой — где угодно, лишь бы видеть, как вы с Селин бегаете по двору. Она почти не говорила. Иногда — записывала что-то в свои тетради. А когда я спрашивал, что она делает, она отвечала: «смотрю, как время течёт через людей».       Уэнсдей прищурилась.       — Поэтично. Или тревожно.       — Тогда я не понимал, — продолжил Кайус, будто не услышал её. — Но теперь уверен, что Астелия уже тогда влияла на неё. Мара не была злой. Она просто… попала под чужую волю. Её использовали.       Ксавье медленно выдохнул, провёл рукой по лицу.       — Значит, всё это время она была пешкой.       — Именно. Пешкой в игре Астелии Варрон, — подтвердил Кайус. — Когда родители узнали о её ночных блужданиях и странных записях, они испугались. Сначала пытались скрыть, потом — отрицали. А потом случилось то самое с тобой и Селин… — он сжал губы. — Я едва успел вырвать вас из её рук, когда Мара стояла с ножом.       Он на мгновение умолк, будто перед глазами вновь вспыхнула та сцена.       — После этого родители решили, что она сошла с ума. Отправили в лечебницу. Официально сказали, будто Мара уехала к тётке за границу. Фамилию сменили, чтобы ни один из влиятельных родов не связал её с нами. Но она… — он криво усмехнулся, горько. — Она всё равно осталась Морроу.       Он говорил тихо, почти с горечью, будто до сих пор не простил родителей.       — Когда мы вернулись в Джерико, нашли записку от Мары. — Кайус говорил негромко, будто не хотел, чтобы его слова кто-то лишний услышал. — Она просила быть осторожными… и оставила дневник.       Он достал из сумки потёртую книгу с выцветшей обложкой. Края страниц были пожелтевшими, а на корешке виднелись следы старого пепла.       — Этот дневник принадлежал Элиаре Варрон, — продолжил он. — В нём подробно описан ритуал, который Астелия пытается завершить. Здесь есть всё: схема, роли, символы. Но дальше — лишь мои догадки. — Он поднял взгляд, задержав его на каждом из них. — Я не утверждаю.       Уэнсдей кивнула коротко.       — Мы слушаем.       Кайус аккуратно развернул страницу. Буквы, полустёртые временем, поблёскивали слабым серебристым светом, будто чернила были впитаны чем-то живым.       — Если верить записям, ритуал держится на шести ключевых силах: Память, Кровь, Сосуд, Узел, Жрица и Проводник.       Он загибал пальцы по мере того, как произносил.       — Мара — возможно, Память.       — Селин — Кровь.       — Ксавье — Сосуд.       — Уэнсдей — Узел.       — Астелия — Жрица, манипулятор.       — Никстир — Проводник между мирами.       Ксавье нахмурился, сжав кулаки на коленях.       — Узел?!       Кайус замер на секунду, подбирая слова. Видно было, что Ксавье не устраивает его предположение — в голосе звучало беспокойство, почти страх.       — Узел — это не просто связь, — объяснил он спокойно. — Это то, что соединяет и удерживает силы в равновесии. В вашем случае, — он перевёл взгляд на Уэнсдей, — узел — это объединение двух энергий. Он усиливает магию Сосуда, делает твою связь со снами, Ксавье, не просто видением, а реальностью. Ты не только видишь сны — ты их создаёшь.       Ксавье нахмурился сильнее.       — В каком смысле «создаю»?       — Твои сны — не отражения, — тихо сказал Кайус. — Это конструкции. Фрагменты возможных миров, которые ты формируешь интуитивно. А Узел… направляет их, делает осязаемыми.       Он перевёл взгляд на Уэнсдей.       — Для тебя, Уэнсдей, эта связь питает видения. Делает восприятие тоньше, глубже. Ты чувствуешь потустороннее, потому что Узел держит дверь открытой. Но у этого есть цена.       — Какая? — спросила она ровно, хотя пальцы крепче сжались на подлокотнике.       — Узел — не вечен, — ответил Кайус. — Он жив, пока две души дышат в одном ритме. Но если одна начинает разрушаться — другая гибнет вместе с ней.       На несколько секунд в кафе воцарилась звенящая тишина. Даже кофемашина, казалось, притихла.       Ксавье отвёл взгляд, ощущая, как под рёбрами нарастает тяжесть.       — То есть… если что-то случится с ней…       — То ты почувствуешь это до последнего вздоха, — закончил за него Кайус. — И наоборот.       Уэнсдей не шелохнулась. Только уголок её губ едва дрогнул — не то от раздражения, не то от отчаянного сарказма.       — Великолепно, — произнесла она тихо. — Связаны судьбой, смертью и, очевидно, дурным чувством юмора Вселенной.       Кайус невольно усмехнулся, но тревога в его глазах не исчезла.       — Может, и так, — сказал он. — Но пока вы живы, Узел — это не только приговор. Это сила. И защита. Вопрос лишь в том, сколько у вас осталось времени, прежде чем Астелия решит использовать его против вас.       Он закрыл дневник. Щелчок замка прозвучал глухо, почти как приговор.

🜔 🜔 🜔

      — Что думаешь? — спросил Ксавье, когда они медленно шли по дорожке сада.       Он предложил Уэнсдей прогуляться — семейный врач настоятельно советовал девушке чаще бывать на свежем воздухе, чтобы восстановить силы.       — Думаю, что нас определённо хотят наебать, — с усмешкой произнёс Торп.       — У тебя тоже есть это чувство, — отозвалась Уэнсдей. Уголки её губ дрогнули, будто собираясь сложиться в улыбку, но она не позволила себе этого.       Они молча продолжили путь по территории старого особняка Аддамсов. Ксавье сам попросил показать ему всё вокруг. Уэнсдей сначала решила, что он просто из вежливости, но потом поняла — нет, ему действительно интересно. И, пожалуй, она не была против этого внимания.       — Покажешь оранжерею? — вдруг спросил он.       — Оранжерею? — переспросила она, бросив на него короткий взгляд.       — Да, — кивнул он. — Мне нравятся растения. Они идеальны для рисования: неподвижные, терпеливые… и при этом живые. В них больше жизни, чем во многих людях.       Он говорил спокойно, но с какой-то тихой страстью. Уэнсдей слушала его, затаив дыхание. Это было непривычно. Раньше она не задумывалась о том, какой он на самом деле — что его вдохновляет, что зажигает в нём этот странный блеск в глазах. А сейчас ей вдруг захотелось узнать всё.       Она коротко кивнула, и они свернули к стеклянному куполу оранжереи.       — Вау… — выдохнул Ксавье, переступив порог.       Оранжерея действительно выглядела впечатляюще. Воздух здесь был влажным, пахло мятой, землёй и чем-то сладким — может, жасмином.       — Мама очень любит это место, — сказала Уэнсдей, остановившись у высоких, почти человеческого роста лилий. — Все растения здесь она посадила сама. И ухаживает за ними тоже сама.       Ксавье провёл рукой по стеблю папоротника, осторожно, словно боялся нарушить хрупкий покой.       — Раньше оранжерея была прямо в доме, — продолжила Уэнсдей, — но когда у отца началась аллергия, мама решила построить для своих цветов отдельный дом. Говорит, растения должны дышать свободно, иначе они начинают чахнуть.       Она замолчала, наблюдая, как Ксавье рассматривает каждое растение с почти детским восхищением. И впервые за долгое время Уэнсдей поймала себя на мысли, что в его присутствии ей… спокойно.       Ксавье оставил Уэнсдей сидеть в изящном кресле, а сам неторопливо зашагал по мраморной плитке, с любопытством осматривая растения, тянущиеся к стеклянному куполу.       — А правда, что Венерина мухоловка кусается? — с детским интересом спросил он, выглядывая из-за большого папоротника, который почти полностью скрывал его фигуру.       Уэнсдей приподняла бровь, глядя на него так, будто сомневалась, серьёзен ли он. Но когда заметила, что Ксавье действительно протянул руку к растению, поняла — да, серьёзен.       — Если ты собираешься сунуть туда палец, не удивляйся, если она решит, что ты — обед, — сухо заметила она, но даже не пыталась его остановить.       Ей вдруг стало интересно, чем это всё закончится. Она поднялась и медленно подошла ближе — как раз в тот момент, когда пасть растения сомкнулась вокруг пальца Ксавье.       — Ты видишь?! Видишь же?! — воскликнул он с восторгом. — Вот это да!       Мухоловка лишь замкнула створки ловушки, не причинив боли — она реагировала на движение, но зубцы едва касались кожи. Ксавье аккуратно освободил палец, стараясь не повредить растение. На лице — неподдельный восторг, глаза светятся, будто он только что увидел чудо.       Уэнсдей почувствовала, как внутри что-то странно и тепло дрогнуло. Этот его детский восторг… она не ожидала, что увидит его таким.       Ксавье подошёл ближе.       Она смотрела ему в глаза. В них плясали знакомые смешинки, но теперь они не раздражали — наоборот, вызывали лёгкое, непонятное волнение. Его улыбка была той самой — неуверенной, искренней, до глупости настоящей.       Уголок её губ дрогнул. Сейчас или никогда, подумала она. Может, это и ошибка. А может — единственное правильное решение.       Она поднялась на носочки, осторожно положила ладони ему на шею и, потянувшись, мягко поцеловала. Аккуратно — чтобы не задеть пластырь на щеке, не разрушить хрупкое равновесие момента.       Ксавье будто замер на секунду, а потом, рефлекторно, коснулся её талии, отвечая на поцелуй. Когда она чуть отстранилась, увидела его взгляд — тёплый, немного растерянный, но с тем самым блеском, который делает его таким живым.       Он не дал паузе затянуться. Осторожно, боясь причинить боль, притянул её обратно. Его губы были немного шершавыми, но Уэнсдей это даже понравилось.       Он был выше, и ей приходилось стоять на носочках, держась за его шею, чтобы не потерять равновесие. Её пальцы чувствовали тепло его кожи. Его руки скользнули по её спине — нерешительно, но с каждым мгновением увереннее.             Он прижимал её к себе, доминировал, но делал это с такой бережностью, что ей не хотелось сопротивляться.       И впервые за долгое время Уэнсдей Аддамс призналась себе в том, что даже её мрачное сердце может биться чаще. Ей нравился Ксавье Торп — как бы она это ни отрицала.

🜔 🜔 🜔

      Влажный воздух оранжереи был пропитан ароматом роз и земли. Где-то высоко под стеклянным куполом собирался тёплый пар, а по стеклу медленно стекали капли воды, переливаясь в лучах солнца. Листья шелестели от лёгкого сквозняка, будто перешёптывались между собой, не решаясь нарушить тишину.       — Мне нравится здесь, — произнёс он, проводя пальцами по бархатному лепестку алой розы с длинным, почти колючим стеблем.       Уэнсдей стояла чуть поодаль, облокотившись о прохладную стену, заросшую диким плющом. Свет скользил по её лицу сквозь мутное стекло, оставляя пятна золота и зелени на коже. Он повернулся к ней и заметил, что её внимание приковано не к пышным бутонам, а к одинокой чёрной розе. Рядом с ней стояла маленькая табличка: «Wednesday».       — Возможно, я сейчас скажу что-то совершенно не в своём духе… — тихо произнесла она, не отводя взгляда. — Но я устала от всех этих загадок. И, пожалуй, впервые за долгое время согласна просто… остаться здесь. Хотя бы ненадолго.       — Так давай останемся, Уэнс, — мягко ответил он.       Она перевела взгляд на него, и в её глазах отразился зелёный свет оранжереи — густой, словно отфильтрованный листьями.       — Мы не можем, — произнесла она, сдержанно.       Он сделал несколько шагов вперёд. Теперь между ними оставалось не больше тридцати сантиметров — достаточно, чтобы ощутить её дыхание.       — Не можем, — повторил он, уголки его губ дрогнули, превращаясь в хищно-мягкую улыбку. — Но… — он обхватил ладонями её лицо и, наклонившись ближе, закончил шёпотом: — пару часов у нас точно есть.       В её чёрных, как безлунная ночь, глазах вспыхнул огонь.       — Сейчас мы просто стоим здесь и… — его губы едва коснулись её щеки, чуть выше пластыря, — абсолютно ничего не делаем. Но… — следующий поцелуй лёг на линию скулы, — абсолютно точно скоро найдём себе занятие.       Он мурлыкал, словно довольный кот, касаясь её кожи с той осторожной настойчивостью, от которой по спине бежали мурашки. Ксавье чувствовал, как Уэнсдей медленно тает в его руках — с каждым новым движением, с каждым поцелуем. И понял: эта девчонка, вопреки всему, падка на нежность. По крайней мере — на ту, что исходит от него.       В такие мгновения она менялась на глазах. Её колючая сдержанность уступала место хрупкости, почти светлой. И, пожалуй, никто из тех, кто знал Уэнсдей, не узнал бы её сейчас. Но Ксавье это было неважно. Такой она будет только с ним. И только.       Где-то в глубине оранжереи послышался мягкий скрип двери. Воздух дрогнул, и по стеклянным панелям пробежала тонкая рябь отражений. Ксавье не сразу отстранился, продолжая держать ладонями лицо Уэнсдей, будто стараясь удержать их мгновение от распада.       Шаги приближались — неторопливые, уверенные, в меру громкие. Те самые шаги, от которых даже растения будто выпрямлялись.       И прежде чем он успел что-то сказать, из-за ряда розовых кустов показалась Мортиша. Она была как часть самой оранжереи — высокая, изящная, в длинном чёрном платье, которое мягко скользило по полу, словно тень. В руках она держала садовые ножницы, кончики которых сверкали серебром.       — Какая трогательная сцена, — произнесла она с лёгкой улыбкой, останавливаясь в нескольких шагах. — Я надеюсь, вы не собирались вырезать для гербария ту самую чёрную розу, дорогие мои?       Ксавье отдёрнул руки, стараясь выглядеть спокойно, но лёгкая растерянность всё же мелькнула в его взгляде.       — Конечно нет, миссис Аддамс, — пробормотал он, будто ученик, пойманный за шалостью.       Мортиша чуть склонила голову набок.       — Прекрасно. Потому что эта роза слишком… личная, чтобы ею делиться. — Она перевела взгляд на Уэнсдей, и в её глазах скользнуло что-то тёплое, но требовательное. — Ужин готов. Гомес ждёт вас обоих.       На секунду наступила тишина. Ксавье всё ещё не мог заставить себя сделать шаг назад — слишком хотелось задержать этот момент, хотя бы взглядом.       Уэнсдей тихо выдохнула, прикрыла глаза и с едва заметной усмешкой произнесла:       — Даже пару часов у нас нет.       — Пару часов? — переспросила Мортиша с лёгким удивлением. — Дорогая, будь честна — с твоим отцом это тоже никогда не удавалось.       Ксавье невольно усмехнулся, но тут же осёкся под взглядом Мортиши — мягким, но таким, от которого любой разумный человек предпочёл бы не спорить.       — Мы сейчас придём, мама, — ответила Уэнсдей спокойно, выпрямляясь.       — Прекрасно. — Мортиша чуть улыбнулась уголками губ. — И, Ксавье… — она на мгновение задержала на нём взгляд, в котором таилась ирония и лёгкое предупреждение, — не опаздывайте.       Она плавно развернулась и ушла, оставив за собой лёгкий аромат жасмина и звенящую тишину.       Уэнсдей посмотрела на Ксавье, её взгляд был по-прежнему спокойным, но в нём читалось скрытое удовольствие.       — Кажется, тебе только что повезло остаться живым, — сказала она.       — А я-то думал, твоя мать меня уже мысленно закопала где-то под этими розами, — усмехнулся он, глядя ей вслед.       — Возможно, — ответила она сухо, и уголки её губ дрогнули. — Но, как минимум, на ужин она тебя всё же пригласила.       Ксавье тихо рассмеялся, качнув головой.       — Прекрасное начало вечера, Аддамс.       — Не обольщайся, Торп. — Она бросила через плечо холодноватый, но чуть живой взгляд. — Ужин у нас — не менее опасная традиция, чем всё остальное.       И, не дожидаясь ответа, Уэнсдей направилась к выходу из оранжереи. Он последовал за ней, чувствуя, как тёплый влажный воздух постепенно сменяется прохладой коридора — но внутри него всё ещё тлел тот же тихий огонь, начавшийся среди роз.

🜔 🜔 🜔

      Когда они вошли в столовую, воздух словно стал плотнее — пропитанный ароматом запечённых овощей, свечного воска и чего-то странно сладкого, что, по всей видимости, было «фирменным блюдом» Мортиши.       Столовая выглядела так, будто время в ней остановилось: тяжёлые портьеры почти полностью скрывали окна, на стенах горели десятки свечей, чьё пламя мерцало в отражении серебряных приборов. В центре длинного стола — огромный подсвечник, вокруг которого витала тень от самого лоска фамильного безумия.       Гомес Аддамс сидел во главе стола, с неизменной гаванской сигарой в руке. Мортиша — изящно, почти статно, рядом с ним, с бокалом тёмного вина. Пагсли уже вовсю резал мясо, напевая себе под нос какую-то жутковато-весёлую мелодию.       — Ах, вот и наши запоздавшие, — с восторгом воскликнул Гомес, вскакивая со стула, словно рад видеть старых соратников после долгого похода. — Моя колючая вреднючка и её… спутник!       Уэнсдей не изменилась в лице, лишь слегка приподняла бровь.       — Я не опоздала, — спокойно заметила она, садясь на своё место. — Мы просто размышляли над тем, что значит «остаться здесь».       — Прекрасно! — воскликнул Гомес, радостно хлопая в ладони. — Главное, что ты размышляешь, mi pequeña espina! А размышляющая Уэнсдей — значит, всё идёт как надо.       Он наклонился к ней, с искренней теплотой взглянув в глаза: — Как ты себя чувствуешь, дочь? Всё ли у тебя хорошо? Никто не осмелился оскорбить, разозлить или, не дай тьма, обнять без разрешения?       — Пока что — нет, — сухо ответила она, но в её голосе проскользнула едва заметная нотка мягкости.       Ксавье, устроившись рядом, непроизвольно улыбнулся — сдержанно, почти невидимо. В этой странной, готически уютной атмосфере, где даже мрачность звучала как форма любви, он вдруг ощутил нечто, чего давно не чувствовал. Тепло. Заботу. Простую, безусловную близость.       Он посмотрел на Гомеса — тот говорил с дочерью с таким восхищением, будто каждая её фраза достойна тоста. Ксавье поймал себя на мысли, что немного завидует. Его отец редко смотрел на него с такой гордостью. Редко вообще смотрел.       Он откинулся чуть назад, позволив себе короткий вдох — и вдруг, сам не зная почему, обратился к Гомесу:       — Мистер Аддамс, можно вопрос?       Гомес поднял на него внимательный взгляд, искренне заинтригованный.       — Конечно, мой мальчик! Только если он не о налогах. Это слишком приземлённая тема для ужина.       Ксавье усмехнулся.       — Не о налогах, обещаю. Просто… — он запнулся, подбирая слова, — вы всегда так говорите с Уэнсдей. Так… свободно. И тепло. Это… — он чуть пожал плечами, — редкость. Мой отец был другим. Совсем другим.       Гомес слегка наклонил голову, в глазах его мелькнула тень понимания.       — О, понимаю, — сказал он спокойно, без насмешки. — Быть отцом — значит, любить не ради удобства, а несмотря на всё, что делает твой ребёнок неудобным.       Он сделал паузу, отложив сигару.       — Мой отец тоже не всегда понимал меня, Ксавье. Но, знаешь… — Гомес улыбнулся своей фирменной широкой, почти театральной улыбкой, — я всегда знал: если ты хочешь тепла, сначала подожги свой собственный факел. Даже если это факел в аду.       Ксавье на секунду замолчал, глядя на него. И впервые за долгое время ощутил, как что-то тяжёлое в груди становится чуть легче.       — Спасибо, мистер Аддамс, — тихо произнёс он.       Гомес мягко улыбнулся.       — Зови меня просто Гомес! И да, никогда не недооценивай силу ужина в хорошей компании. Даже если эта компания — слегка мрачноватая.       Мортиша изящно повернула бокал, бросив на мужа влюблённый взгляд.       — Слегка, дорогой? Я надеялась, что мы всё ещё пугаем соседей.       — И вдохновляем, mi amor, — ответил он с горящими глазами.       Пагсли захихикал, не поднимая головы от тарелки. А Ксавье — просто улыбнулся, глядя на эту странную, прекрасную семью.       Впервые за долгое время он чувствовал себя не гостем. А будто частью чего-то настоящего.       И ужин продолжился под треск свечей и тихий шёпот розового вина в бокалах.

🜔 🜔 🜔

      — Твоя семья удивительная, Уэнсдей, — сказал Ксавье, когда они поднялись к ней в комнату.       — Думаю, ты прав, — кивнула девушка, опускаясь на кровать. — Не поделишься, о чём с тобой разговаривала моя мать?       В её взгляде мелькнула искра любопытства — редкая, почти незаметная, но Ксавье уловил её. Он усмехнулся.       После ужина Мортиша задержала его в гостиной, сказав, что хочет поговорить наедине.       — Ксавье, думаю, ты, вероятно, не совсем понимаешь, зачем я хотела с тобой поговорить, — начала Мортиша спокойным, почти ласковым голосом, присаживаясь рядом с ним на диван.       — Вы правы, — ответил он сдержанно.       — Мы с твоим отцом учились вместе. Иногда он… пугал нас, — она поджала губы и на мгновение опустила глаза. — Он был груб, замкнут, не склонен к дружбе. А если и находил друзей, то, скажем, весьма… своеобразных.       — Миссис Аддамс, к чему вы ведёте? — осторожно спросил Торп, слегка склонив голову.       Она вздохнула и посмотрела ему прямо в глаза.       — К тому, что ты совершенно другой. И это удивительно.       Ксавье чуть вскинул брови, не скрывая удивления.       — Я не знала твою мать, но, смею предположить, что ты пошёл именно в неё.       — Вы снова правы. — Он коротко усмехнулся, но в его голосе слышалась горечь. — Отец… даже не знаю, как сказать помягче. Он воспитывал меня достаточно жёстко.       Мортиша снова поджала губы. Очевидно, она не одобряла такого подхода. Хотя Ксавье понимал: в каждой семье свои страхи и свои способы защиты. У него не было права судить — он не был родителем.       — В нашей семье, к сожалению, роль строгого родителя всегда доставалась мне, — тихо сказала она. — Было трудно, признаюсь. Уэнсдей… особенная. Непростой ребёнок. С Пагсли всё было иначе — он мягче, теплее, куда больше привязан к нам с Гомесом.       Ксавье кивнул — он действительно понимал, что она имела в виду.       — Я знаю, что Уэнсдей держит на меня обиду, — продолжила Мортиша. — С отцом она другая. И с тобой тоже.       Ксавье невольно перестал дышать, услышав последние слова.       — Простите?..       — Ксавье, ты хороший мальчик, — сказала Мортиша мягко, но с той особой уверенностью, которая не требует доказательств. — Я рада, что именно ты проходишь всё это безумие вместе с моей дочерью. Но…       — Но, миссис Аддамс? — осторожно повторил он.       — Прошу вас, будьте осторожны. Я знаю, что Уэнсдей не станет слушать меня — она всегда лезет в самое пекло.       — Да, и делает это регулярно, — не удержался Ксавье, закатив глаза.       Мортиша сдержанно улыбнулась, протянув руку и коснувшись его ладони. Её пальцы были прохладными, мягкими, словно бархат.       — Береги её, Ксавье. И себя тоже.       Он кивнул, чувствуя странное тепло от её слов.       — Обещаю, миссис Аддамс.       Уэнсдей продолжала смотреть на него, явно ожидая ответа.       — Нет, Уэнсдей. Ты ведь слышала, что это личный разговор, — улыбнулся он одним уголком губ.       Она резко выдохнула и закатила глаза.       — Ясно.       Ксавье тихо рассмеялся — глухо, почти беззвучно, чем только сильнее вызвал её раздражение.       — Что?       — Ты забавная, когда сердишься, — он облокотился на стол, слегка наклонившись вперёд. — Не понимаю людей, которые боятся тебя.       Она поднялась с кровати — уже заметно бодрее, чем вчера. Семейный доктор прописал ей какие-то сильные лекарства, и, судя по всему, они действовали быстро и эффективно. Ксавье даже не хотел знать, что именно ей дали.       — То есть я никогда не вызывала у тебя страха? — уточнила она, скрестив руки на груди.       — Нет, — он лениво пожал плечами. — Я по уши влюблён в тебя с детства. Как думаешь, мог ли я тебя бояться?       Уэнсдей прищурилась, изучая его взгляд.       — Не понимаю, о чём ты.       — Думаю, понимаешь, — тихо ответил он. — Просто кто-то боится собственных чувств и предпочитает отрицать их.       — Я не отрицаю.       — Не отрицаешь? — усмехнулся он, глядя на неё с явным вызовом.       — Нет. Зачем отрицать очевидное?       — И что же ты тогда чувствуешь ко мне, Аддамс? — голос его стал мягче, но в нём сквозила любопытная напряжённость.       — Ну… влюблённость, определённо. — Она пожала плечами. — Хотя, возможно, это просто наша связь. Кто знает.       Ксавье снова рассмеялся, качнув головой.       — Связь тут ни при чём. Просто признай, что втрескалась в меня. В этом нет ничего сложного, — он поставил руки на край стола и посмотрел на неё из-под ресниц, чуть прищурившись.       — Хорошо.       — Хорошо? — он вскинул бровь.       — Да. — Уэнсдей произнесла спокойно, без привычной насмешки. — Я признаю, что втрескалась в тебя. Как девчонка.       Ксавье замер, а потом прикрыл лицо руками. Его плечи затряслись — от смеха, облегчения, неверия.       Он едва мог поверить, что это произошло. Только что ему призналась в чувствах Уэнсдей Аддамс.

трек: Sexymental — Bruises

      Резко выпрямившись и шагнув к ней, Ксавье наклонился ближе, впиваясь в неё взглядом. Уэнсдей встретила этот взгляд без малейшего колебания — глаза полыхали упрямым огнём.       — Ты не могла просто так это признать, Аддамс, — произнёс он низко, почти с вызовом.       Она слегка склонила голову влево, как кошка, играющая с добычей.       — Могла, — спокойно пожала плечами.       Ксавье прищурился — слишком уж спокойно.       — Врёшь.       — Я никогда не вру.       — Докажи.       Он не успел даже усмехнуться, как она поднялась на носочки и легко коснулась его губ — почти невинно, словно противореча самой себе.       Огонь в груди вспыхнул с новой силой. Не выдержав, Ксавье притянул Уэнсдей ближе, крепко обхватив её за талию — теперь уже без колебаний, без сомнений.       Их поцелуй нельзя было назвать страстным — в нём было что-то иное: затаённое, сдержанное, но не менее опасное. Тихое пламя, которое разгоралось медленно, как будто боялось спалить всё вокруг. Лёгкие прикосновения губ — в щёку, в уголок рта, к шее. Он целовал её туда, куда мог дотянуться, будто боялся упустить хоть одно мгновение, хоть вдох.       Отстранившись на секунду, Ксавье развернул её и мягко, но настойчиво толкнул к столу. Дерево глухо застонало, когда её спина ударилась о край. Уэнсдей тихо выдохнула — скорее от удивления, чем от боли, — и сильнее вцепилась пальцами в его плечи, словно удерживая реальность.       Её приглушённый стон эхом отразился в комнате, когда его губы нашли её ключицу. Кожа обжигала — особенно там, где её ногти оставляли на его спине алые следы. Он весь горел, а она — едва тёплая, как холодное пламя.       — Это точно не сон? — выдохнул Ксавье между поцелуями, дыхание сбивалось, слова едва вырывались наружу.       Уэнсдей усмехнулась, глаза блеснули тёмным светом. Её пальцы скользнули под его футболку, цепляясь за кожу, потом помогли стянуть ткань через голову. Под светом лампы показалась та самая татуировка, уходящая вниз под пояс. Она задержала взгляд на миг — не дольше, чем позволяла ситуация, — прежде чем он снова опустился губами к её коже.       Он двигался медленно, почти мучительно, скользя поцелуями от скул до ключиц. Уэнсдей глухо застонала, прижимаясь ладонью к столешнице, голова запрокинулась назад, волосы соскользнули с плеч.       — Да, непривычно, что это происходит между нами, — прошептала она прерывисто, глядя в его глаза — расплывшиеся, хищно блестящие, почти непослушные.       Ксавье не ответил — лишь усмехнулся уголком губ, и, не прекращая целовать её, поднял на руки, будто это было самым естественным движением на свете.       Он опустил её на кровать, навис сверху, и вдруг Уэнсдей почувствовала резкий укус в шею. Её дыхание сбилось. Он тут же смягчил боль, скользнув туда влажными поцелуями. Его пальцы поддели край её топа, тянули вверх. Она приподнялась на локтях, помогая ему стянуть ткань.       Оставшись в одном лифчике, Уэнсдей ощутила, как его губы находят путь чуть ниже ключиц, оставляя горячие следы — засосы, укусы, поцелуи. Всё это было безумной смесью боли и удовольствия, от которой кружилась голова.       Ксавье медленно спускался вниз, целуя внутреннюю сторону её бедра. Каждое прикосновение оставляло лёгкий холодок на коже, смешиваясь с дрожью, которая пробегала по всему телу Уэнсдей.       Рука Ксавье коснулась ее промежности, и Уэнсдей, закинув голову, уставилась на потолок, пока его пальцы скользили по ее влажным складкам.       Уэнсдей не знала, что делать со своими руками. В конце концов, она позволила своей левой руке просто лежать рядом, а правой — скользнуть по его спине.       Когда его пальцы приблизились ближе к входу, она инстинктивно напрягалась.        — Все в порядке? — спросил Ксавье, заметив напряжение.       — Не задавай глупых вопросов, — прохрипела она в ответ.       Он улыбнулся, наклоняясь к ней. Его губы нашли её. Пока его пальцы кружили около входа, Уэнсдей решила сосредоточиться на вкусе его губ. Горечь — сигареты. Буквально пол часа назад он выходил курить. Ей нравилась эта горечь. Терпкость — кофе. За ужином он пил кофе. Она давно заметила, что он любит этот напиток слишком сильно, возможно сильнее неё. Один палец медленно вошел в неё, она выдохнула прям в его губы, ощутив приятную боль.        Удивительно как сильно ей нравился контраст между болью и нежностью. Торп вел себя с ней… как ей нравится. Будто знал, что она любит. Возможно так и было. И хотя её пугала его осторожная грубость по отношению к ней, она растворялась в этом.       Его пальцы наращивали темп, а жар внизу разрастался с каждой секундой все больше. Боль смешалась с удовольствием. Хотелось больше. Хотелось ближе. Хотелось его. Полностью. Сейчас казалось важным только это. Он, она, и момент между ними.        Не было сказанных слов… о вечной любви и подобной ерунды. Этого было не нужно. Каждый из них и так все прекрасно понимал.        Она думала о том, что готова к большему. Она, черт возьми, хотела больше. Уэнсдей открыла рот, чтобы сказать ему это, и в эту секунду он вынул пальцы и надавил на ее клитор.       Бедра девушки непроизвольно сжались, и она вздохнула ему в грудь. Пальцы второй руки сжали её бедро, и она почувствовала, как дрожат ее ноги.       Она задержала дыхание, когда он начал тереть клитор длинными пальцами, его взгляд был сосредоточен между ее бедер. Нахмурившись, Аддамс потянула его за волосы на себя, однако он оставался непреклонен. Его свободная рука скользнула по ее ноге, заставив колено согнуться. Теперь он видел, как двигаются его пальцы.       Щеки девушки непривычно вспыхнули алым. Она почувствовала, как его горячее дыхание касается ее самого сокровенного, а ладонь, лежащая на ноге, уговаривает расслабиться.       Уэнсдей вновь предприняла попытку дотянуться до него, но он лишь прикусил внутреннюю поверхность ее бедра.       Она прижала руки к лицу, пока он продолжал. Его пальцы медленно кружили по клитору, а губы целовали бедро.       Она должна заставить ему сказать. Должна предложить…       Затем его пальцы переместились ближе к ее входу, и все мысли разом улетучились. Уэнсдей подавила стон, и ее бедра начали двигаться сами собой, поспевая за ним.       Она оторвала руки от лица и впилась пальцами в простыни, когда он начал посасывать бедро, сливаясь с ее кожей в единое целое. У нее кружилась голова от этого давления, она терлась о его дразнящие пальцы.       Ксавье поднял голову в тот момент, когда начал медленно и уверенно входить в нее одним пальцем. Уэнсдей посмотрела на него в ответ. Он входит слишком медленно…       Она снова откинулась на подушку, сжав пальцы ног и тихо заскулив.       Торп на мгновение отстранился и снова вошел.       Ее бедра задрожали. Он потянулся, чтобы потереть ее клитор. Уэнсдей пошевелила бедрами, выгнув спину и глухо застонала, глядя на деревянный потолок.       Он развел ее ноги в стороны, и она вздрогнула от того, насколько открыта была перед ним. Ксавье поцеловал живот чуть ниже пупка.       — Ты невероятна, — промурлыкал он, и ее глаза закрылись.       Уэнсдей разводила ноги все шире по мере того, как приближалась разрядка. Его палец скользнул глубже, он ускорил темп, и они начали двигаться в унисон.       — Ксав…       Гортанный стон сорвался с ее губ, когда он сильнее надавил на клитор. Она металась по кровати, возбуждение нарастало…       Как вдруг невидимая нить напряжения порвалась, ее веки задрожали, а пальцы сжали простыни. Она слышала собственный стон, когда ее бедра изо всех сил пытались удержать его внутри себя.       Когда белый свет погас за ее веками, Уэнсдей открыла глаза и посмотрела на потолок. Его пальцы продолжали двигаться, пока перед глазами ещё стояла пелена.       Наклонив голову в сторону, она заметила, что он смотрит прямо на нее, и неловко поджала губы.        Ксавье поцеловал ее бедро, и его глаза потемнели, когда он вынул палец. Он скользнул по ее телу, поцеловал грудь сквозь кружевной лиф, ключицы, щеки.       Уэсндей провела руками по его спине, впиваясь ногтями в мышцы. Он уткнулся лицом в ее шею, и живот девушки дрогнул, когда она ощутила его эрекцию. Потребность в большем все еще била через край, распространяясь по телу, словно огонь.       — Ты, должно быть, устала, — его голос был прерывистым, будто он только что вернулся с пробежки.       Девушка нахмурилась, глядя на потолок. Она не хочет спать.       Она жива. Они оба живы. Ещё живы.       — Я не устала, — прошептала она, начав ерзать под ним. Руки Уэнсдей скользнули вниз по его животу, и она услышала его судорожный вздох.       — Уэнс…       Она остановилась у его штанов в ожидании. Ксавье вздохнул и медленно кивнул в ее плечо, и Уэнсдей продолжила свой путь. Она шевелила бедрами и ласкала его рукой.       А Ксавье тем временем тяжело дышал ей в шею. Они неудобно лежали, и она могла двигать только запястьем. Однако бедра парня двигались в такт с ее рукой, и спустя некоторое время она почувствовала, как он толкнулся в ее ладонь и замер.       Уэнсдей приложила немало усилий, чтобы перевернуть его на спину, после чего подползла к нему и заглянула в светящиеся глаза. Его ребра размеренно расширялись, пока он скользил руками по ее бедрам.       — Уверена, что хочешь продолжить? Ты не обязана, — прохрипел он.       — Вполне уверена, — она стаскивала с него брюки, вместе с боксерами, высвобождая член.        Ксавье, хмыкнул, закрыл глаза ладонью и ударил кулаком по матрасу.       Она оседлала его бедра, сжав твердый член в кулак и принялась двигать рукой, так как могла. Как знала. Знала она немногое, но кажется Ксавье было довольно приятно. Плюсом ко всему он помогал ей, толкаясь в руку сам, хоть и едва ощутимо.       Это было странное чувство, но довольно интересное. Её кожа полыхала от возбуждения, и недавно полученного удовольствия. Ей хотелось больше, и она планировала сделать то, чего хотела.       Ксавье продолжал глухо стонать, сжимая простынь, когда она все решила для себя.       — Ксавье, — прошептала она, все ещё хрипя.       Его губы мягко приоткрылись, когда Уэнсдей снова сжала его член и провела рукой по нему.       — Ксавье, — ее сердце бешено билось за ребрами. — Я готова.       Он открыл глаза.       — Что?       — Я готова ко… всему.       Девушка отвела взгляд.       — Что?       Член дернулся под ее пальцами, и Уэнсдей вздрогнула.       Ее уши горели, когда она сглотнула, крепко сжав его ствол.       — Я хочу тебя всего.       Ксавье приподнялся на локти и взял ее за руку.       — Что ты такое говоришь?       Уэнсдей наклонилась вперед и поцеловала его, ее язык сладко скользнул в его рот, прежде чем она отстранилась.       — Я готова. Если ты хочешь…       Его глаза казались бездонными, пока он смотрел на нее с открытым ртом.       — Уэнсдей, ты сейчас не в состоянии мыслить здраво... Ты, вероятно, устала…       — Я, — она выдохнула в его волосы. — Я действительно устала. Устала думать о том, выживем ли завтра.        Его зрачки были чернее черного, а глаза метались по ее телу.       Уэнсдей не двигалась.       — Мне остановиться?       Почти незаметное качание его головы из стороны в сторону, и тепло разлилось по ее телу. Уэнсдей пошевелилась, прижавшись к нему всем телом.       Ксавье закатил глаза и обратно упал на кровать.       — О, черт…       После нескольких неумелых попыток Уэнсдей-таки приставила его член ко входу. Она видела, как напрягаются мышцы живота Ксавье, когда он касается пальцами ее лица, тяжело дыша.       Едва войдя внутрь, он схватил девушку за бедра и перевернул на спину, словив губами ее сдавленный писк.       Он целовал ее, прижимая к себе, накаляя воздух вокруг. Свободная рука Торпа бродила по ее телу, дразня и доводя до изнеможения.       Он был так близко, прижимался к ее сердцу. Однако он не двинулся дальше. Уэнсдей развела ноги в стороны и обняла его за шею.       — Пожалуйста, — прошептала она.       Он вздрогнул.       После чего он коснулся пальцами ее подбородка и впился в губы, устроившись между ног. Ксавье был на грани, но до сих пор колебался.       — Я не… — он сглотнул и посмотрел в ее глаза. — Я не хочу лишать тебя этого.       Кровь горела в ее венах. Она искала его глазами, пока он дрожал от попытки сдержаться. Уэнсдей внезапно почувствовала, как что-то сдавило ее горло. Какие-то глухие глупые слова, застрявшие там уже давно, изо всех сил пытались вырваться наружу.       — Я хочу, чтобы это был ты.       От этих слов у Ксавье, казалось, закружилась голова. Он прижался лбом к ее лбу и схватил рукой свой член.       Уэнсдей изо всех сил пыталась дышать, когда он двинулся вперед. Она подумала о коротком временем, которое у них осталось вместе, и о том, как много оно значило для нее сейчас, когда Ксавье медленно входил внутрь.       Она коснулась его плеч, когда он раздвинул шире ее ноги. Колени Уэнсдей прижались к его бокам, и она закусила губу, чтобы не закричать.       Она открыла рот, чтобы попросить его попробовать еще раз…       Но его глаза были зажмурены, а губы приоткрыты в безмолвном удовольствии. Аддамс сосредоточилась на его дыхании, он буквально задыхался. И когда Ксавье резко вошел, он издал низкий стон, который походил на освобождение от бесконечной агонии.       Его голова коснулась ее шеи, а руки скользнули под спину девушки, чтобы прижать ее к себе, когда он вышел и снова вошел внутрь.       Уэнсдей смотрела на деревянный потолок, стараясь не извиваться под давлением его тела. Она сосредоточилась на том, как он мелодично стонал при каждом вдохе. Напряжение в ее теле уменьшалось с каждым толчком.       Это был... секс.       Она сжала губы, когда он притянул ее еще ближе к себе, навалившись всем телом.       Ей казалось, что все в порядке.       И Ксавье похоже это определенно нравилось.       Его бедра двигались все быстрее.       А глаза Уэнсдей расширялись. Это могло бы быть… приятно.       Он застонал ей в ухо, уткнувшись лицом в ее шею и волосы.       — Че… Черт…       Казалось, что-то происходит в ее животе.       Ксавье замер, тяжело вздохнув, и отстранился, чтобы посмотреть на нее.       — Все хорошо? — его голос дрожал, лицо порозовело от напряжения.       Девушка кивнула, словно загипнотизированная наблюдая за волосами, падающими ему на глаза. Она провела пальцами по ним, и он спустя секунду прижался к ее губам, осторожно углубив поцелуй, и снова начал двигаться.       Теперь было лучше. Она могла сосредоточиться на том, как он скользит внутри нее.       Его губы были настойчивыми, он терзал ее рот, не жалея, однако сильно не заигрываясь. Уэнсдей запустила пальцы в его волосы и наклонила голову, дабы контролировать поцелуй. Он прижимался к ней губами, иногда останавливался, будто вовсе забывался. Его поцелуи становились все более грубыми с тем, как нарастал темп движения его бедер.        Он стонал ей в рот, тяжело дыша при каждом толчке.       А потом на мгновение отстранился и посмотрел на нее. Его взгляд скользил по ее грудям, наблюдая, как они подпрыгивают с каждым его движением. Его дыхание было поверхностным, и он стиснул зубы.       Уэнсдей подняла ногу выше, и Ксавье внезапно скользнул глубже и, тихо выругавшись, зажмурил глаза. Его руки дрожали.       — Черт возьми, — простонала она, утопая в пропасти удовольствия и сладостной боли.       Ксавье снова опустился на локти, внимательно наблюдая за ней, пока его рука скользнула меж их разгоряченными телами. Первое прикосновение его пальцев к клитору заставило девушку расслабиться на подушках.       — Лучше?       Она кивнула, и Ксавье удвоил усилия. Его пальцы скользили между складок, массируя самую чувствительную точку.       Его бедра двигались, рот Уэнсдей приоткрылся…       — Еще?       — Еще.       Его взгляд метнулся к ней, черный уже напрочь вытеснил зеленый. Он в очередной раз вошел в нее, и ее веки задрожали.       Глаза Ксавье закрылись, а бедра начали двигаться быстрее. Пальцы, лежащие на клиторе, также ускорились, небрежно теребя мягкие складки.       Все ее мышцы напряглись, когда он начал всерьез трахать ее. Ее спина выгнулась, а ногти впились в его плечи.       — Черт… Я не могу… — челюсти Торпа сжались, и его толчки вжимали Уэнсдей в матрас. Кровь кипела, когда он врезался в нее, доставляя восхитительные ощущения.       Уэнсдей вцепилась в его спину, прижимая ближе к себе. Ее бедра задрожали. Затем внезапно Ксавье оторвал от себя ее руки и резким движением прижал к матрасу, переплетая их пальцы.       Ее губы приоткрылись в немом крике, когда он снова врезался в нее. Она уже знала, что такое оргазм, но сейчас…       — Черт, Ксавье, — вздрогнув, она застонала.       Бедра были напряжены до предела, а колени практически прижаты к груди. Ее руки боролись под его мертвой хваткой, однако он лишь крепче сжал их, тяжело дыша в ее волосы.       — Давай, Уэнс.       Его член внезапно замер внутри нее, словно наткнулся на что-то. В этот же момент стенки ее влагалища начали сокращаться, и он сжал челюсть.       Вся кожа девушки покрылась мурашками, она жадно глотала воздух. Она сжималась вокруг его члена, и ее зрение затуманилось, когда Ксавье резко вышел из неё, и излился со стоном в свою руку.       У Уэнсдей перехватило дыхание. Ее грудь была мокрой от пота, а пальцы — до сих пор переплетены с его пальцами.       Ксавье поднял голову и посмотрел на нее. Его глаза снова были яркими и зелеными. Казалось, он что-то искал… Спустя мгновение, отпустив ее руку, он прикоснулся пальцем к ее челюсти, вглядываясь в ее лицо. Может быть, он искал там сожаление, или нечто подобное.       Ее глаза были ясными, когда она смотрела на него, позволяя ему видеть себя насквозь. Никакого холода. Никакого закрытого сознания. И она видит то же самое в нем.       Ксавье нежно поцеловал ее в щеку, в сам пластырь, словно напомнил, что помнит о её боли, и отстранился.

🜔 🜔 🜔

      Её кожа была мягкой, словно бархат. Она покрывалась мурашками, когда он водил пальцами по голым плечам. Глаза Ксавье смотрела на трепещущие ресницы девушки. На пластырь, который помог поменять ей полчаса назад. На легкую улыбку на пухлых губах, и бледную кожу.       — Спасибо, — не нарушая тишину, прошептал он, касаясь её щеки.       Она приоткрыла один глаз, поднимая ту же бровь.        — За что?       — Ты доверилась мне. Это ценно для меня, Уэнсдей.       Её губы дрогнули в улыбке.       — Я доверилась тебе, потому что знала, что тебе можно доверять такое.       Он молча кивнул, закрывая глаза.       — Ты ведь не веришь во все, что нам сказала мама и Кайус? — её шепот заставил его открыть глаза.       Ксавье поджал губы, отводя взгляд. Его рука мягко коснулась её предплечья.       — Не знаю, Уэнс. Но это слишком напоминает правду, хоть и кажется полным бредом.       Её смешок заставил его нахмурится.       — Если все действительно так, то у нас осталось меньше недели прежде, чем мы умрем.       — Либо найдем разгадку, и спасем несколько жизней, что кстати больше в твоем стиле, — усмехнулся Ксавье, касаясь своим лбом ее. Её рука легла на его, сжимая.       — Ты слишком сильно восхищаешься мной, Торп, мне стоит беспокоится?        — М-мм… Думаю нет, но если вдруг я буду таким же, как Мара, прошу не бросай меня, — глухо рассмеялся он. — Я не переживу потерю моей девушки.       Он резко замолк, осознавая, что сказал. Уэнсдей, кажется, тоже замерла.       — Девушки? — едва слышно спросила она.       Черт.       — Ну…да?       Ответа так и не последовало, ни через несколько секунд, ни через минуту, ни через пять. Он практически уже засыпал, когда на краю сознания услышал «да, девушки». Сонно улыбнувшись, Ксавье ближе притянул девушку к себе, зарывшись рукой в её распущенные волосы, и окончательно засыпая вдыхая родной аромат.