Сначала вы

Зал был залит мягким светом свечей и люстр, хрустально переливающимся на отполированных до зеркального блеска полах. По кругу неспешно двигались пары в вальсе, шелест атласных блуз, мерцание брошей, приглушённые голоса, всё сливалось в привычную какофонию светского вечера. В одной из ниш у стены стояли Ханыль и Тэхен. Тэхен держал бокал лимонада, от которого отпил едва ли пару глотков. Его взгляд то и дело скользил по залу, будто он всё ещё не мог привыкнуть к атмосфере бала, несмотря на многолетний опыт. Где-то рядом пронеслись близнецы с воодушевлёнными криками, за которыми немедленно последовал окрик от Дону. Тэхен усмехнулся. – Так ненавидишь балы? – с лёгкой улыбкой спросил Ханыль, наблюдая за выражением его лица. – Не совсем. Сегодня... терпимо, – отозвался Тэхен, и уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. – Вероятно, потому что рядом знакомые лица. В стороне, у колонны, Чонгук, в строгом чёрном сюртуке с серебряной вышивкой, стоял рядом со своими родителями: Чонсоком и Дону. Его глаза неотрывно следили за Тэхеном. Он не скрывал своего взгляда. Чонсок, проследив за его взглядом, тоже перевёл глаза на Тэхена. Он тихо наклонился к сыну и проговорил: – Ты смотришь на него дольше, чем позволяют правила приличия, сын. Если не пригласишь его, это сочтут невежливым. Чонгук вздохнул почти неслышно. Он и сам это знал. И всё же, словно собравшись с духом, сделал шаг вперёд, отделяясь от родителей. Но не успел пройти и нескольких метров, как к Тэхену подошёл кто-то ещё. – Тэхен? – удивлённый голос пронзил лёгкий гул бала. Тэхен обернулся и тут же распахнул глаза чуть шире. – Ходжун? Альфа в светлом костюме с золотистыми пуговицами улыбался широко и искренне. Сон Ходжун, его старый знакомый по институту. Он был одним из тех, кого Тэхен всегда считал... приятным, но слишком громким. – Вот так встреча! – воскликнул Ходжун, чуть приблизившись и приобняв его за плечи по-дружески. – Я и подумать не мог, что ты здесь. – Это неожиданно, – Тэхен улыбнулся в ответ, по-настоящему тепло. – Ты выглядишь почти так же, как тогда. Только теперь больше золота на груди. – А ты, как с портрета. – Ханыль, позволь представить – Сон Ходжун, мы учились вместе, – сказал он, поворачиваясь к омеге рядом с ним. Ханыль кивнул вежливо, но его взгляд скользнул к Чонгуку, который теперь стоял в нескольких шагах, не двигаясь. Его руки были сжаты в кулаки, а взгляд прямой, без единой эмоции. – Если позволите, я украду Тэхена у вас на один танец, – обратился Ходжун с лёгким поклоном. – Конечно, – легко ответил Ханыль. – Тэхен? – Почему бы и нет, – кивнул тот и протянул руку. Они влились в вальс, двигаясь в середине зала. Тэхен улыбался, говорил что-то Ходжуну, даже смеялся коротко, сдержанно, но искренне. И всё это время за ним наблюдали чёрные глаза Чонгука. Он не двигался, не моргал, не сводил взгляда. Его челюсть была сжата, взгляд острый, почти болезненный. Внутри него что-то ворочалось, тяжелое, расползающееся, словно гудение под кожей. Он и сам не знал злость это или... ревность? А в центре зала Тэхен вращался в танце в руках другого альфы. И улыбался. Не ему. Тихий сад за домом был словно другим миром. Музыка бального зала доносилась едва слышным эхом, перемешанным с журчанием фонтана и шелестом листвы. Ночная свежесть успокаивала, и воздух был наполнен ароматом белых цветов, цветущих у дорожек. Чонгук стоял у края галереи, спиной к колонне, взгляд его упирался в тёмные очертания деревьев. Он стоял недвижимо, но руки, спрятанные за спиной, выдавали напряжение, пальцы то сжимались в замок, то расслаблялись. Из-за поворота сада, неспешно, появился Тэхен. Он не сразу заметил Чонгука, шёл, любуясь лунным светом на поверхности фонтана. Но, подняв глаза, остановился. Его лицо прояснилось: видимо, он не ожидал здесь никого увидеть, но и не был против этой встречи. – Господин Чон, – мягко произнёс Тэхен, подходя ближе, – кто бы мог подумать, что вы тоже ищете тишины в саду. Чонгук поклонился слегка, не двигаясь с места. – Иногда молчание куда желаннее музыки, – произнёс он сдержанно. – Особенно, когда вечер столь... насыщен впечатлениями. Тэхен чуть улыбнулся. – Признаюсь, я устал от разговоров и комплиментов. Хотя должен сказать, встреча со старыми знакомыми всегда приносит тепло. – Да, вы выглядели весьма... оживлённым, – голос Чонгука оставался вежливым, но в нём проскользнула тень холода. – Ваш друг, кажется, был рад нашему балу ничуть не меньше вас. Тэхен нахмурился. – Простите, но не понимаю, к чему вы клоните. Чонгук повернулся к нему. Их взгляды пересеклись, и Тэхен заметил: в его глазах было то, что невозможно было скрыть, ревность, смешанная с обидой. – Разумеется, вы свободны делать что пожелаете. Танцевать с кем угодно, улыбаться как вам заблагорассудится... – Он сделал паузу. – Я не имею права вмешиваться. Ведь между нами нет ничего, верно? Тэхен выпрямился, в лице его появилась сдержанная холодность. – Вы позволяете себе слишком многое, господин Чон, – голос его стал тверже. – Или вы привыкли делать выводы, не удосужившись задать вопрос? – А если я боюсь услышать ответ? – вдруг глухо сказал Чонгук. Тэхен вздохнул, отвёл взгляд. – Мы с вами... не обязаны ничем друг другу. И тем более, я не обязан объяснять, почему я танцую со старым приятелем. Но, признаюсь, ваше поведение вызывает у меня недоумение. – Возможно, я был слишком прям. Простите, если мои слова показались вам грубыми, – сказал Чонгук, но в голосе его всё ещё чувствовалась колючесть. – Показались? – переспросил Тэхен, посмотрев ему в глаза. – Вы оскорбили меня, господин Чон. И сделали это в манере, недостойной вас. Или, быть может, я ошибался в ваших манерах. Он собирался уйти, но Чонгук вдруг сказал: – Мне неприятно видеть, как вы улыбаетесь другим. Так просто. Так... легко. Эта улыбка редкость. Мне казалось, она принадлежит не каждому. Наступила тишина. Тэхен замер. А потом без слов поднял руку и с размаху ударил Чонгука по щеке. Пощёчина была звонкой. Не грубой, но достойной. Чонгук не отпрянул, не прикрылся. Только замолчал. – Простите, – сказал Тэхен, дрожащим от волнения голосом. – Но вы переступили границу. Мы не настолько близки, чтобы вы позволяли себе ревновать меня. И уж точно не настолько, чтобы говорить со мной таким тоном. Он поклонился коротко, по всем правилам вежливости, но с ясным окончанием разговора и быстро скрылся в аллее, уводящей обратно к дому. Чонгук остался один. На щеке всё ещё горело. А в груди глухо ныло. Он всё испортил. Чонгук всё ещё стоял на том же месте, где Тэхен оставил его. Его щеку жгло не от удара от стыда. В груди боролись желания: догнать, остановить, сказать всё... и страх, что любое слово лишь усугубит. Он шагнул было вперёд, но остановился. Сжал пальцы в кулаки, опустил взгляд и остался стоять в тени, среди запаха ночных цветов и недосказанных чувств. А тем временем Тэхен, быстрым, почти стремительным шагом, покидал сад, проходя через зал. Ему не хотелось видеть ни гостей, ни огни, ни музыку. Сердце било в груди с болезненной скоростью, ладони дрожали. Он даже не заметил, как столкнулся с кем-то в арочном проходе. – Тэхен! – голос был знакомым, родным. Чимин встал прямо перед ним, глаза расширились, когда он увидел брата. Тэхен стоял, опустив голову, губы плотно сжаты, плечи напряжены. Его руки были сжаты в кулаки так крепко, что ногти оставили лунки на коже. Грудь вздымалась дыхание было слишком глубоким и слишком резким. А в глазах стояли слёзы, ещё не пролившиеся, но уже горькие. – Тэ... что случилось? Кто посмел... – Чимин мгновенно шагнул ближе, но не закончил фразу, потому что Тэхен всхлипнул, коротко, едва слышно и положил лоб ему на плечо. Чимин обнял его, бережно, как только мог, и прижал к себе, словно защищая от всего света. – Всё хорошо, я рядом. Пожалуйста, скажи мне… Что случилось? – шепнул он, гладя брата по спине. Они отошли в сторону, в пустой боковой коридор, где не было ни музыки, ни людей. Только двое братьев в полутьме, рядом с тонким кружевом занавесок и мерцанием свечей. Тэхен молчал несколько секунд. Потом, тихим, прерывистым голосом, начал рассказывать. Он говорил о разговоре в саду, о том, как Чонгук смотрел, как ревновал, как язвил. Как его слова ранили. О том, как он не понял, за что. И как не смог сдержаться. Чимин слушал молча. Его лицо было сосредоточенным, напряжённым, но он не перебивал. – Он говорил так… словно я принадлежу ему. А потом словно я чужой. Словно я сделал что-то постыдное. Я… я не понимаю, – выдохнул Тэхен. – И это обиднее всего. Несколько мгновений только тишина. Чимин мягко сжал его плечо. – Быть может… он просто не справился с собой. Иногда чувства вырываются наружу прежде, чем разум успевает остановить их. Возможно, он… извинится позже. Если у него есть хоть капля чести, он поймёт, что был неправ. Тэхен опустил глаза. Его подбородок дрожал. Он тихо прошептал: – Но почему это должно быть так больно? Он отвёл взгляд, будто пытался спрятаться даже от брата. Чимин прижал ладонь к его щеке, заставляя взглянуть на себя. – Было давно заметно, что он не ровно к тебе дышит. Ты злишься и обижен. Но… скажи мне, Тэ… он тебе нравится? Тэхен не ответил сразу. Слишком многое сжималось в груди, мешая словам пробиться наружу. А потом он прошептал: – Моё сердце… Оно ведёт себя совсем непристойно. Оно волнуется, путается и бьётся так, будто хочет вырваться. Я не знаю, можно ли назвать это чувством, но… покоя в нём нет. Чимин смотрел на него долго. А потом вновь обнял. – Тогда позволь времени всё расставить. Или… дайте друг другу шанс объясниться. Но не сегодня. Сегодня ты заслуживаешь покоя. И они остались в этом уголке, вдали от света и музыки, вдвоём, как в детстве, когда один всегда защищал другого. Чонгук сидел в библиотеке. В комнате было тихо, только огонь в камине потрескивал, освещая углы старинных книжных полок. Он поставил чернильницу на стол и провёл пальцами по краю пергамента. Письма, единственное место, где он не терялся в словах. Где мог быть честен до боли. Где не нужно было смотреть в глаза. Он обмакнул перо в чернила и, задержав дыхание, начал писать: Почтенный господин Ким Тэхён, Я долго колебался, позволяя времени и здравому смыслу спорить в тишине моей души. Однако, несмотря на все усилия, я не могу, да, уже не в силах, молчать о том, что терзает меня. Позвольте мне, быть может, в последний раз, выразить свои чувства, столь неприглядно обнажившиеся в тот вечер. Я сожалею. Так глубоко и искренне, что стыд сжёг меня прежде, чем я смог осознать всю тяжесть произнесённых слов. Простите. Я не имел права говорить с Вами так. Впервые я увидел Вас на балу. Быть может, Вы не заметили моего взгляда тогда. Но мне казалось, что Вы вошли и воздух изменился. Вы говорили и отвечали с холодной, хлёсткой учтивостью, и я наблюдал, как острота Вашего ума оставляет собеседника безоружным. Я был… поражён. Не только манерой, не только взглядом, но внутренним светом, который, смею надеяться, не всем доступен. Я долго отказывался признать, что это чувство имеет власть надо мной. Я называл его раздражением. Забавой. Я сам себя обманывал, господин Ким. С каждым днём я наблюдал Вас вновь и вновь. Видел, как Вы двигаетесь с клинком в руках, как точно и легко ложится в цель стрела, выпущенная из Вашего лука. И тогда, сам не заметив, понял: её полёт пробил не только мишень. Он достиг самого уязвимого уголка моего сердца. Я вспоминаю ту минуту под навесом, где мы с Вами укрылись от дождя. Как вы тогда были прекрасны. Вы смеялись, лицо Ваше светилось, и уголки губ складывались в ту самую, ни с чем не сравнимую, квадратную улыбку. Невыразимо тёплую. И тогда, мой разум умолк, а желание прикоснуться к Вашим губам стало тягостной, прекрасной пыткой. Я не позволил себе. Как трус, я отступил. Вы самый пронзительный, необычайный омега, кого мне довелось встретить. Ваш ум, Ваши принципы, Ваша гордость и независимость... всё это пленило меня куда сильнее, чем любая из Ваших физических черт, хотя, да простит меня скромность, и они безупречны. Я люблю Вас, господин Ким Тэхён. С любовью безграничной, безмерной, не имеющей ни берегов, ни дна. Это чувство, не покой, а буря. Оно не ласкает, оно рвёт. Но я не хочу иного. И если бы я был достоин, если бы имел право… быть рядом с Вами, я бы стал самым благодарным из живущих. Но нет. Сейчас я имею лишь позор. И это письмо, которое, быть может, Вы никогда не прочтёте. С почтением и глубоким раскаянием, Чон Чонгук Он поставил точку. Рука дрожала. Не перечитывая, Чонгук аккуратно свернул пергамент, будто в нём хранилась часть его собственной души, и вложил его во внутренний карман фрака. Он знал: это письмо останется при нём. Он не решится отдать его адресату. По крайней мере не сейчас.

На следующее утро всё было тихо, но в воздухе витало лёгкое напряжение, свойственное прощаниям. Слуги аккуратно закрывали дорожные сундуки, укладывая последние свёртки. Карета стояла под навесом, лошади переступали с ноги на ногу, предчувствуя дорогу. Юнги помогал Чимину подняться в карету, пока Тэхен, стоя рядом, прощался с Хинамом и Уильямом. Супруги держались сдержанно, но с явной теплотой. Уильям обнял Чимина чуть крепче, чем дозволяла этикетная лёгкость, и сказал: – Приезжайте почаще. Вы приносите в этот дом радость. Хинам лишь кивнул, сдержанно, но взгляд его задержался на лице Юнги, в нём читалась гордость. Когда карета отъехала, оба мужчины махали вслед, стоя плечом к плечу у ворот, пока силуэт экипажа не скрылся за поворотом дороги. По приезде в поместье Кимов их уже встречали на крыльце. Намджун первым вышел навстречу, за ним Сокджин, а затем и младшие, Ёнджун и Ыну, с сияющими от радости лицами. – Добро пожаловать домой, – с улыбкой произнёс Намджун, помогая Тэхену выйти из кареты. – Надеюсь, дорога была не слишком утомительной? – Вы не представляете, как я рад снова оказаться в этих стенах, – ответил Тэхен с усталой, но искренней улыбкой. Юнги, немного задержавшись у ступеней, обнял Чимина, мягко коснувшись затылка, как делал всегда, когда хотел сказать нечто нежное, но без слов. Затем повернулся к нему и тихо произнёс: – Отдохни. Я навещу тебя завтра. Чимин кивнул. Глаза его сияли. – Буду ждать. Юнги сел в карету и, попрощавшись кивком с остальными, уехал к себе в поместье, оставив Чимина и Тэхена в заботливых руках родни. Позже, в гостиной, Чимин сидел, укутавшись в лёгкий плед, и делился впечатлениями. Вокруг него расселись братья. – Дом семьи Минов, это, право слово, словно старинная картина, – мечтательно сказал он, взяв чашку чая, которую подал ему Ёнджун. – Просторный, залитый светом. Всё украшено со вкусом и не вычурно, как бывает у некоторых, а благородно. – А их библиотека, – подал голос Тэхен с другого кресла. – Я бы остался там жить, если бы мне позволили. Ыну с интересом приподнял брови: – Правда? А они строгие? – Наоборот, – ответил Чимин мягко. – Господин Хинам и Уильям поразительно добрые люди. Очень заботливые. Я не ожидал… – он замолчал, на его лице появилась улыбка. – А главное они оба так любят Юнги. Видно, с каким уважением они к нему относятся. Они не просто хорошие родители, они союзники. Ёнджун понимающе кивнул: – Тогда я спокоен. Значит, твой выбор правильный. Ыну поставил чашку на блюдце и посмотрел на Чимина, сдерживая довольную улыбку: – Ты светишься, Хен. В твоём взгляде больше тепла, чем когда-либо. Чимин смутился, но не отвёл взгляда. – Возможно… Потому что я больше не один. Тэхен слушал молча, будто отдалённый. Он смотрел в окно, где сад лениво раскачивался под лёгким ветром. Ему всё ещё было тяжело после вчерашнего. Но он радовался за Чимина, искренне, от всей души.