Detroit: Welcome Home

После поликлиники Виктор был непривычно неподвижен. Джейс логически связывал это со сломанным костылем, ровно до того момента, когда из кабинета Виктор не вытащил другой. Кажется, он был в доме и раньше — но то, что о нем Джейс не обладал никакой информацией, было нормально. В конце концов, Джейсу был поставлен запрет на посещение кабинета, которого Джейс весьма себе придерживался. Виктор, в конце концов, действительно не доверял андроидам, да и Джейс, ну… он был машиной. Ослушаться приказов — не для него. По крайней мере тех, о которых знает Виктор. А еще, кажется, Виктор не знает о рекомендациях своего лечащего врача, иначе почему бы он так безразлично относился к реабилитирующим процедурам? Оссифицирующий миозит лечится консервативными способами. Необходима иммобилизация конечности с последующей постепенной разработкой без форсирования физической активности. Нагрузка на поражённый сегмент должна быть безболевой. Рекомендуется активная гимнастика. После «созревания» костного включения рекомендованы массаж и физиотерапия. Рекомендации понятны — но совсем не ясно, как в условиях сломанной ноги обеспечить нагрузку и активную гимнастику. К тому же, нельзя понять, снова ли началось окаменение или оставалось на той же стадии — стоит подождать хотя бы еще неделю, чтобы была конкретная информация. От того массаж пока тоже не провести, гипс снимать нельзя — а в то время, когда заживает нога, болезнь может прогрессировать. Рентгенотерапия отпадает по той же причине неопределенности состояния. Джейс вчерашнюю вспышку гнева Виктора не может понять — он андроид; но Джейс может связать активизацию болезни с плохим настроением Виктора. От других болезней Виктор не страдает; а психологические записи в медицинской карте не дают Джейсу никаких инструкций. Социальный модуль совершенен на нынешний момент времени, но он не способен заменить собой психотерапевта — и, судя по заметкам в медицинском деле Виктора, вмешательство в подобное дело андроида лишь усугубит положение. Виктор и к обычной помощи относится с несдерживаемым раздражением, а что уж говорить о тонких материях? Тем не менее, Виктор пребывает в своей комнате — не выходит даже на излюбленный напиток; нонсенс. Джейса от комнаты уже прогоняли — примерно семь раз, ровно столько, сколько к комнате подходил Джейс. Лишь звучали ответы Блицкранка, который без конца крутил музыку и иногда зачитывал куски разных текстов. Проходил по сценариям, которые ранее назначал Виктор и сейчас озвучивал. У Джейса, как у андроида, улучшенный слух; поэтому Джейс записывал в память последовательность действий, которая активируется при том или ином сценарии. Просто потому, что это тоже входило в заботу о Викторе, просто потому, что это было в возможностях его функционала. А еще в возможностях Джейса был доступ в Интернет, а значит — в историю Виктора. В ту, которую он обронил во время своего приступа гнева — Джейс эмоцию классифицировал теперь точно. Виктор говорил о когда-то резонансном деле — не в Соединенных Штатах Америки, а в Российской Федерации, когда двадцать три года назад машина во дворе сбила девятилетнего мальчика. До коматозного состояния, и при этом сбивший не понес никакого практически наказания, потому что у сбившего было прекрасное происхождение, связи и аж две экспертизы подтвердили пьяное состояние мальчика, а не водителя. То, при котором он бы и двигаться не мог — но выбежал на дорогу и бросился под машину. Личные данные в судебном деле были сокрыты — и прошло слишком много времени для того, чтобы что-то сделать. Система правосудия в двух странах отличалась — точно так же, как и отличался Виктор от остальных людей. Джейс новую информацию тоже зафиксировал — дополнил пробелы, которые возникли из-за слов Виктора. Виктор относился к андроидам с опаской и недоверием, поэтому у Джейса не было никакой информации о нем, кроме общедоступной — той, что ему сочли необходимой загрузить, и той… что он сам может отыскать на просторах Интернета. Это даже проще, ведь сеть — хорошее подспорье узнать даже то, что не является официальной информацией. Джейс уже выучил, что такие данные надо перепроверять в нескольких местах, а особо специфичные данные сохранять. У Джейса не было чувства стыда, у Джейса была ясная цель — заботиться о Викторе, даже если это означает его нахождение у двери, прижавшим ухо к стене — так лучше слышно. Виктор не замечал, что делает андроид. Виктор позволил утонуть себе в самоуничижении — в осознании, как теперь будет тяжелее жизнь, как придется ходить с двойной осторожностью. Он буквально чувствовал, как его мышцы каменеют — расползаются мерзкими комками, пытаются паутинными трещинами облачить все тело. Захватить. Поработить. Ха, смешно — мало того, что всю жизнь его забрали, так хотят отобрать и жалкие остатки, которые не могут пойти даже на корм собакам. Хирургическое вмешательство пока противопоказано — ну уж точно до того момента, когда заживет нога и не будет ясно, что творится под гипсом. Виктор привык; привык носить в себе бремя болезни, бремя мира — и боль. Она сопровождала каждое движение, буквально каждый шаг, ведь… При каждом шаге задействуются мышцы — хотя бы приводятся в движение. Те самые, что заменились, те самые, которых больше и нет. Виктор ощущает, как медленно скованность охватывает его движения, а лицо теряется в гримасах боли. …надо дозаказать обезболивающие лекарства. Не в совсем привычном понимании, но Виктор — ученый. Биоинженер. Он знает, где и как добыть некоторые вещи, полезные для его работы — и об этом направляет сообщение. Пока его разум еще цел, пока сам Виктор не угас в самоненависти — надо хотя бы что-то делать. Дышать, к примеру. Весьма полезное занятие. Виктора накрывает не впервые — каждый поход в поликлинику заканчивался примерно таким. На уровни легче, конечно, ведь в такой ситуации он был лишь во время первого своего перелома. Но каждый раз требовалось время на то, чтобы прийти в себя. А после — бурная деятельность. Боль. Дыхание. Доказательство того, что он жив. Что он пока может ходить — творить, оставлять свои следы на бетоне, что отпечатаются в вечности, что всегда будут олицетворять лишь его. Виктор — максималист; для Виктора все или ничего. И Виктор хочет объять все, что этот дрянной мир только может предложить. Обычно хандра действует несколько часов; полтора дня — исключение. И Виктор сделает все, чтобы его мысли занимало нечто иное, чем эта раздражающая конечность, которая портит ему жизнь. Например, разработка ноги на замену. По правде, он уже давно рассматривал подобный проект — он у него и готов. Виктор занимался, в том числе, и протезированием — но доктор Стокманн был категорически против предпринимать какие-либо действия, ведь болезнь может перейти и на другие части тела после того, как ногу отрежут. Это уже было проблемой — все тело Виктор заменить, может, и мог, но это было бы неэффективно, если привело бы только к тому, что болезнь прогрессирует. Поэтому заветная папочка с готовыми чертежами и расчетами протеза лежала вместе с другими нереализованными по каким-то причинам проектами. Таковых… было достаточное количество, чтобы занять шкаф. Виктор много исследовал. Виктор жил страстью к науке. К исследованиям, к вызовам, к тому, за что в Средние века его бы сожгли на костре, считая богохульником. Впрочем, кого бы из современных людей не сожгли бы? Ведь восстать против бога, возомнив себя Творцом человеческим — тяжкий из грехов. Виктор, вновь же, агностик, человек науки; но даже без веры в сердце есть вещи, что идут против природы. Таковых Виктор пытается избегать — как и мыслей о будущем своего тела. Все бренное, тщетное, суетное — недостойное его. Виктор не был собственником, он не ставил клейма на свои изобретения, но его изобретения жили. Долго, много, переживали бы самого Виктора, оставаясь его наследием — оставаясь воспоминанием о нем. Виктор не верил в слова о том, что человек жив до тех пор, пока о нем помнят — но Виктор знал, что он будет жив до тех пор, пока в нем и его работах будут нуждаться. Виктор не был злом — он не оставлял поломки, он не ставил коллег и своих клиентов-пациентов в безвыходное положение; но он был тем, кто единственно мог сделать что-то, что ощущалось бы, как родная конечность. С ощущениями, с контролем, с реалистичностью — в конце концов, он посвятил этому жизнь. Виктор уже был уверен в своей исключительности — пусть она иногда и отрицалась невеждами. Работа — не то, что дает ему средства для пропитания и проживания; работа — его причина умереть. Дозволение. Он будет истязать себя до конца, ведь только тогда он сможет упокоиться; только тогда его мстительный дух не поднимется после смерти, вредя всему, что ему не нравится, лишь тогда он сможет покинуть бренную землю. Ах да. Виктор был агностиком — и в души, в мстительных призраков не верил тоже. Но так ведь намного проще объяснить не человеку науки его одержимость, не так ли? Пребывание в прекрасном царстве законов и логики; тот алтарь, на который Виктор уложил свое бренное и жалкое существование. Наука, собственные мысли и изыскание — единственное, что он может контролировать. Самонадеянно и высокомерно считать, что он может обладать способностью контролировать науку, а не наоборот, но… Виктор был действительно специалистом — и имел все основания для того, чтобы с уверенностью заявлять о своей власти. О своем влиянии. Хоть на что-то в этой гребанной жизни. Виктор мельком просматривает сообщения от Скай — она прислала необходимые данные и просьбу от клиента встретиться на работе. Виктор морщится — он не любит работать непосредственно с людьми, он предпочитает эту часть отдать своей помощнице. Видимо, не в этот раз; на самом деле, будь это обычное дело, Виктор мог бы запросто проигнорировать встречу, сославшись на плохое самочувствие — сославшись, в конце концов, на сломанную ногу — к сожалению, в этот раз так не получится. Прибыльный заказ — не непосредственно платой, а финансированием, которое предоставлялось бы в ответ на удовлетворительный результат. В этот раз клиент — из верхуши; и это раздражает. Только вот, если бы шло все согласно желаниям Виктора в этой жизни, он бы никогда не пошел в науку, удовлетворенный обыденным существованием; все было предопределено. Виктор никогда не откажется от финансирования своих сторонних проектов, которые находятся только в процессе разработки, а от того не приносят прибыли в краткосрочном периоде. Угождать капризным клиентам — дело обыденное; большинство людей представляет собой сборище невежд, которые слишком ограничены, чтобы осознавать важность научной работы. Виктор не был высокомерен — он констатировал факт. И говорил не только про себя, ведь Виктор знал, что он не универсален — что есть области и специальности, до которых не дошел его разум, до которых он и не дойдет. Было много тех, кто достоин уважения, помимо Виктора — только жаль, что уважение это приходилось лишь единицам, лишь единицы становились по-настоящему значимы и узнаваемы. Виктор не переживал из-за этого; он будет жить до тех пор, пока его исследования и пока его протезы никто не сможет превзойти. Виктор почти успокоился — почти настроился на рабочий лад, немного взвинченный, желающий тут же оставить доказательство своего существования. Протез руки — понятное дело; только непонятно, почему клиент захотел в этот протез, помимо функционирования в виде самой конечности, запихнуть дополнительные вещи. Видимо, кажется смешным быть похожим на Железного человека и, например, выпускать из рук оружие. Этого Виктор, конечно, не допустит — но отсек с дротиками согласовал. Как и некоторые другие мелочи, которые возможны в данной конструкции. Клиент — тоже невежда; придется ему объяснять, что не все желаемые модификации возможны. Это — сложно; почему-то считается, что за деньги можно купить все. Принципы Виктора так не продаются — не отдаются, твердые, незыблемые. Поэтому Виктор берется за ноутбук — корректировать по ходу дела 3D модель с разными приписками. Дело — трудоемкое; подогнать под обмеры, обдумать способ крепления… работа монотонная, скучная в некоторой степени — но нужная. Та, которая не требует особых усилий, но требует усидчивости. Не нужна даже специальная программа и компьютер — достаточно того, что находится у Виктора в гостиной. В ходе работы вновь пропадает течение времени — для того, кто ограничен в нем, Виктор поразительно беспечен; Виктор не отвлекается от работы, лишь втыкает шнур от ноутбука в розетку, чтобы зарядка перестала падать, и у него была возможность закончить. В одном положении уже затекают мышцы, а глаза начинают болеть от экрана монитора, но осталось действительно совсем немного до того, как нудные (нет, от них Виктор испытывает восторг, но когда это механическое действие, происходящее не в первый раз — уже скучно) расчеты прекратятся и уже можно будет заняться куда более интересным делом — сборкой. Перед сборкой, конечно, тоже будут некоторые расчеты, но они уже будут проводиться вручную, для них не потребуется ноутбук, можно будет размяться, сделать перерыв, возможно, дать себе возможность выпить воды… Виктор не признает даже в мыслях возможность (необходимость) отдыха — слишком сосредоточен на всем, что не является им самим — человеком. Виктор практически заканчивает — лишь для того, чтобы застать выключившийся экран ноутбука. С темного экрана на Виктора смотрит взлохмаченное, изможденное и исхудавшее лицо — кажется, он и правда выглядит дурно. Виктор со стоном прикрывает глаза, ведет ладонями по лицу, растирая усталость — лишь для того, чтобы прийти в себя. Упереться взглядом в Джейса, который выдернул шнур — наверное, некоторое время назад уже, а Виктор, чересчур поглощенный завершением работы, не заметил этого — небрежно смахнул уведомления, как оно обычно и бывает, а сниженная яркость… всегда оставалась таковой, ведь глаза не терпели огромное количества света. Виктор моргает — пару раз. Ссаживает с колен ноутбук на диван. — Разрешенное время работы без движения закончилось. Вы и так пренебрегли рекомендациями доктора и моими напоминаниями, пришлось принимать срочные меры. А-ха. Блеск. Теперь, кроме этой блядской жизни, еще и машина будет решать, что и как Виктору делать, как поступать с собой и своим временем. Эта блядская машина будет ограничивать его — вмешиваться в работу, которую наверняка придется делать заново. Виктор спокоен — абсолютно; до тех пор, пока подрагивающие пальцы не касаются костыля, пока он не пододвигается ближе к Джейсу. До тех пор, пока костыль не обрушается вновь на Джейса. Яростный; с Виктора схлынул рабочий азарт. С Виктора в очередной раз схлынула пелена самообмана, который помогал ему примиряться с реальностью. В Виктора хлынул гнев — всепоглощающий, пожирающий; Виктор уже много раз в этом гневе вредил себе, заставляя хотя бы за болью физической забыть о боли психической. Виктор, в отличии от Джейса, сломан. Он был таким всегда — нервным, нетерпимым, до отчаяния беспомощным в своей злости — отвратительным. Нет ничего плохого в том, чтобы пинать тумбочку — даже если приложить много сил, она вряд ли пострадает. Нет ничего плохого в том, чтобы таким образом снимать стресс; это же тумбочка. Что может случиться? Разве что ты сам можешь ударить как-то не так и ушибить свою ногу, но это мелочи, не так ли? А есть ли что-то плохое в том, чтобы бить андроида? Ведь он не чувствует боли. Ведь он не более, чем умная кофеварка — просто лицо человека. Тело человека. Изображение понимающего, принимающего лица — будто бы Джейс сам просит Виктора таким образом облегчить бремя. Словно бы Джейс воспринимает это с радостью — может быть полезным таким образом. Виктор бледнеет — белеет; он был жестоким человеком только к себе. Не к другим. Даже если этот другой — андроид. Виктор пятится назад — спотыкается, приземляясь на пуфик, пока Джейс ступает следом. На идеальном лице Джейса — улыбка. Мягкая. Приветливая. — Все в порядке, Виктор. Вам нужно выпустить эмоции. Я помогу в этом, для этого я здесь для вас. Вы можете делать, что угодно. Глаза Виктора расширяются — он опирается локтем о пуфик, пытается приподняться, пока губы беззвучно шепчут что-то — даже Джейс не слышит. Джейс пододвигается ближе, на что Виктор загнанно дышит, вжимаясь в свое убежище — он не может смотреть, взгляд бегает, а слова… слова нечеткие. Хриплые. Испуганные. — Джейс, в покой. — И ничего больше не требуется. В другое время Виктор позабавился бы с того, что на лице Джейса возникло удивленно-недоверчивое выражение, наверняка подсказанное ему своими системами, но не сейчас. Не тогда, когда человекоподобная фигура нависла над Виктором, жалко распластавшимся на мягком креслице, та самая фигура, которую Виктор недавно избивал. Вновь. Виктор никогда не был жестоким человеком. Виктор длинно, со всхлипом выдыхает, упираясь ладонями в лицо. Он никогда этого не хотел. Джейс в следующие несколько дней остается суммарно включенным только жалкие шесть часов.