Слишком близко, чтобы уйти

Белые стены больницы раздражающе блестели в утреннем свете, который пробивался сквозь жалюзи, отбрасывая на пол полосатые тени. Эти тени больше были похожи на тюремную решетку. Джиён с трудом открыл глаза. Веки были тяжелыми, а в горле стоял привкус чего-то чужеродного и горького. Вероятно, коктейль из лекарств и спирта, как напоминание о вчерашнем провале.  Всё тело было парализовано тяжелой душевной ношей, только боль в висках напоминала о том, что он ещё жив, как ни парадоксально. Как он мог позволить себе вот так сорваться уже второй раз? Неужели, он совсем себя не контролирует? А что сейчас скажет компания? Они явно будут не в восторге. А вдруг в клубе его кто-то заметил, залил в сеть, и его репутация стремительно упала вниз? Любая мысль сейчас была только о плохом. И сам Джиён даже не знал, почему.  Сознание возвращалось обрывками. За дверью палаты, почти не заглушающей звуки коридора, прозвучали уверенные шаги. Шаги, которые Джиён узнал бы из тысячи. Дверь распахнулась без стука. В проеме стоял Сынхён. Сейчас он был как грозовая туча, которая внезапно перекрыла солнце. Среди белых стен стоит, красавец, в черном пальто.. Только накинутый на плечи белоснежный халат свидетельствовал о том, что тот все-таки в больнице, а не на показе в модельном.  — Ты вообще с ума сошёл? — резко начал он, — Джиён, ты.. ты спятил, скажи мне? Джиён попытался приподняться и опереться на локти, но тело отказалось слушаться. Губы дрогнули в попытке что-то сформировать и сказать в свое оправдание: — Я.. не хотел.. — это вышло тише шепота. Джиён на большее сейчас не способен. Ему страшно. И плохо.  — Не хотел? — повторил Сынхён и шагнул ближе. В его голосе, прежде сдержанном, теперь все сильнее проскакивала искренняя злость, копившаяся, судя по всему, очень долго. — Поверь, я тоже много чего не хотел. Например, снова получать этот блядский звонок от менеджера, мол, «он в больнице»? — Я просто.. — Джиён опустил взгляд, изучая больничное одеяло. Говорить было невыносимо трудно. — Я не хотел больше ничего чувствовать.. Вообще ничего.. Сынхён раздражённо выдохнул. Он слишком хорошо понимал, к чему клонит Джиён. Ему ничего не оставалось делать, кроме как отвернуться и устремить свой взгляд в окно. Он пытался собрать волю в кулак.  — Ты обещал. — он произнес это уже гораздо тише, будто не Джиёну, а самому себе, — После всего, что мы пережили. После того, что было в студии, после той самой ночи.. Ты говорил, что это в последний раз. — Я знаю.. — отозвался младший, — Я просто не справился. — «Не справился»?! — Сынхён резко обернулся. — А я, по-твоему, справляюсь? Думаешь, мне легко смотреть, как ты медленно, но верно себя уничтожаешь? Я тоже человек, Джиён! У меня тоже есть предел!  Он выкрикивал слово за словом, уже не пытаясь себя удержать. Джиён пересек черту, курок спущен, назад дороги нет. И он правда мог его понять. Хён не обязан таскаться за ним, приезжать на первый зов менеджера в больницу, параллельно отменяя все запланированные дела. Он не обязан ничего из этого, но просто.. делает? Потому что сам хочет или потому что просто считает это своим долгом?  Наконец, закончив свою тираду, Сынхён замер. Он прикрыл глаза ладонью, пытаясь стереть ужасную картинку у себя перед глазами. Молчание, наступившее следом, было куда страшнее, чем его крики.  — Я боюсь, — признался Джиён, нарушая тишину своим голосом, в котором было одно отчаяние. — Каждый раз, когда ты отдаляешься, я думаю, что это всё. Окончательно. Что тебя уже нет, а осталась только эта.. эта оболочка, которую я не могу пробить. А потом снова вот так. Больница, капельницы. Я просто.. просто хотел, чтобы ты.. заметил! По-настоящему заметил!..  — Я замечаю. — перебил его Сынхён, подняв взгляд. В его глазах не было ничего, кроме усталости, боли и заботы, не знающей, как себя проявить. — Боже, Джи, я всё вижу, я не идиот. Но ты не оставляешь мне шанса помочь. Ты хочешь, чтобы я спасал тебя снова и снова, но.. — голос в секунду поменялся, — Я сам уже тону, пытаясь тебя вытащить. Я не каменный. — Прости.. я просто хотел.. хотел не думать.. Ни о чём, мать твою, не думать.. — судорожно шептал Джиён. — Не думать, значит? Ага.. — Сынхён горько усмехнулся.  — Так ты решил просто вычеркнуть себя из жизни? Отличный, блять, способ не думать. Просто стереть себя в порошок. Удобно. Обо мне ты не подумал? О других? Ты только о себе думаешь, я ведь прав, Джиён?  Повисла тишина, которую вскоре первым нарушил Джиён:  — Тебе какая разница, — выдохнул он, отводя взгляд к окну, где беззаботно светило солнце. — У тебя же дела. Важные встречи, улыбочки в сторис с компанией друзей, которые так легко заняли мое место в твоей жизни .. Ты ведь живёшь полной жизнью, пока я там гнию. Хён замер, будто его очень больно ударили. Даже не ударили, а пырнули ножом. — Это.. к чему ты.. сейчас.. клонишь? — проговорил он по слогам, впитывая смысл сказанного: — Видел фото, — Джиён сжал пальцы, впиваясь ногтями в ладони, пока не стало больно, — Вчера. Ты улыбался. С ними. Тебе, кажется, неплохо было, пока я в нашем общем прошлом умирал. В глазах Сынхёна мелькнуло что-то новое. Не злость, не презрение, а настоящая боль, словно ему уже второй раз воткнули нож в грудь и провернули на 360 градусов. Он сделал шаг, потом ещё один, подойдя почти вплотную к кровати. Его фигура заслонила весь свет: — Ты не имеешь права.. — голос дрогнул, выдавив наружу всё, что он так тщательно скрывал. — Не имеешь права говорить так. Никогда. Я сутками на телефоне, Джи, сутками! Пытаюсь хоть что-то решить, договориться, работать и жить, в конце концов! А ты..  — Я устал, Хён, — выдохнул Джиён, перебивая его, — Устал видеть, как ты движешься вперёд и живёшь дальше, будто.. будто нас не было. Будто ничего этого не было. Хён вновь отвернулся к окну. Казалось, что он вот-вот разобьёт стекло и выплеснет наружу всю эту ярость и горечь. Но вместо этого он обречённо опустился на край кровати, склонив голову. — Я не живу, — выпалил Сынхён, — Я просто делаю вид, что умею. Каждый день. Это моя работа, Джи. Эти слова такие простые, но одновременно такие страшные. Джиён поднял взгляд, впервые за весь разговор действительно глядя на Сынхёна, а не на его образ в своей голове. — Тогда зачем ты злишься? — спросил он голосом, в котором была искренняя детская растерянность. — Потому что я не хочу тебя потерять! — сейчас Сынхён смотрел на него без привычной маски. — Я не смогу, если это повторится. Я просто сломаюсь. Окончательно. — Тогда.. не отпускай?.. — почти неслышно выдохнул Джиён, вкладывая в эти три слова всю свою надежду. Сынхён поднялся с кровати. Он отступил на шаг, создавая между ними дистанцию. — Это не так просто. Всё давно не так просто, — голос снова стал отстранённым. Джиён опять потерял своего Сынхёна.  Тот стоял, глядя на Джиёна сверху вниз. В его глазах был целый мир: и усталость, и страх, гнев, как щит против собственной беспомощности, и сожаление. Казалось, он вот-вот скажет что-то ещё значимое. Обвинит, крикнет.. Но вместо этого он лишь выдохнул и добавил: — Выздоравливай. И повернулся, чтобы уйти. Спина его была таким же прощанием, как и хлопнувшая дверь. Он сделал два шага, пальцы уже сомкнулись на холодной металлической ручке, но вдруг.. он замер. Рука бессильно опустилась и Хён обернулся. В этом движении была нерешительность, которую Джиён видел в нём очень редко. — Знаешь, — начал тот, обнажая все внутренние чувства. — Я ведь правда пытался тебя понять и влезть в эту пустоту,  как ты говоришь, что тебя пожирает. Но каждый раз, когда ты исчезаешь в ней без предупреждения.. это ощущается так, будто кто-то вырывает у меня кусок меня самого. Я остаюсь с дырой на месте сердца, которую нечем заткнуть. Джиён прикусил губу, чтобы не разрешить всхлипу вырваться наружу. Он сглотнул подступающие слёзы и комок в горле. Видеть в Сынхёне такую искренность удастся крайне редко.  — Я не исчезаю, — начал Джиён, — Я просто.. теряюсь. В себе. И не могу найти дорогу обратно. Темнеет, Хён. И я остаюсь один в этой темноте. — Это и есть исчезать, — тот ответил спокойно, но в этой констатации факта было место и для горечи. — Для тех, кто остаётся при свете и ждёт. Он постоял ещё мгновение, взвешивая что-то в уме, а потом, с тяжёлым вздохом, словно преодолевая собственное сопротивление, подошёл к тумбочке. Кувшин с водой стоял там. Хён налил в стакан воды и поставил его на тумбочку рядом с кроватью. Делал это все он с таким видом, будто совершал что-то бессмысленное, но до жути необходимое. — Пей. Тебе нужно прийти в себя. Эта жалкая попытка заботы разорвала что-то в Джиёне.  — Зачем тебе вообще это? — голос Джиёна дрогнул и сломался на полуслове. — Ведь тебе.. тебе уже всё равно. По-настоящему. Сынхён не ответил сразу. Он поднял на него пристальный взгляд, смотря на него так, будто видел не просто человека на больничной койке, а всю их общую историю. Все взлёты, падения, громкие ссоры.. Все те миллионы моментов, что сплелись в целый клубок. — Если бы мне было всё равно, — произнёс тот, — я бы не стоял сейчас здесь, чувствуя, как от твоих слов у меня внутри всё буквально умирает.  Он чуть отступил назад, к двери.  — Но если ты снова это сделаешь.. — он замолчал, ища нужные слова, но не находя их. Были только факты. — Я, правда, не знаю, смогу ли я прийти в следующий раз. Во мне просто не останется ничего, из чего можно было бы прийти. И Сынхён вышел. Дверь не захлопнулась с грохотом. Джиён остался один, но он не плакал. Он просто лежал и смотрел в белый, идеально ровный потолок.  Пусто. Всё, что он хотел сказать и что он чувствовал, но так и не смог облечь в слова, осталось невысказанным комом, который теперь будет медленно отравлять его изнутри. Джиён повернул голову и уставился на стакан с водой. На последнее движение руки того, кто всё ещё пытался, но уже почти перестал верить.