За грязными крышами

«В последнее время мы всё чаще стали слышать шокирующие новости о суициде подростков. Дети в возрасте от 15 до 18 лет совершают попытки самоубийства и часто эти попытки оказываются завершенными...»

«Захлестнула волна самоубийств. Чаще счёты с жизнь сводят подростки, которым не исполнилось и 15 лет... »

«В последнее время число подросковых суицидов растёт... »

Макс выключает телевизор и откидывается на спинку дивана, запрокинув голову. В глазах темно, а в ушах ещё звенит от резко оборвавшейся новостной сводки. «Девять человек за последние два месяца» — проносится в голове. От этой мысли становится не по себе. Холодная волна пробегает по спине, оставляя за собой мурашки. Он устал. Устал от новостей о самоубийствах, от обрывков газетных статей, которые мать оставляет на кухонном столе, от её переживаний. Очень устал. — Когда это уже закончится? — глухо произносит Макс, закрывая лицо ладонями. Его мысли прерывает мать, появляющаяся в дверном проёме. — Ты идёшь с нами? — спрашивает она, всматриваясь в полумрак комнаты. — Алекс всё-таки был твоим одноклассником. «Ключевое слово — "был"», — думает Макс. «Мы не были близки. Просто иногда пересекались у скейт-парка.» Идти к семье Алекса ему не хотелось. Всё внутри сжималось при одной мысли о гробу, о рыдающей матери, о фальшивых соболезнованиях. — Я не пойду, — говорит он, сжимая кулаки. — Не смогу. Вот он был жив, а теперь… Я останусь дома. Мать вздыхает, поправляя складки платья. — Мы часто общались с его мамой. Будет невежливо, если мы придём без тебя. Он же твой однокла… — Уже нет, — резко перебивает Макс, и новая волна холода окатывает его с головы до пят. — То есть... — Тебе страшно? — спрашивает мать тише. Он не сразу отвечает, глядя в пол. — Да. Она закусывает губу. На мгновение в её глазах мелькает что-то болезненное — не разочарование, нет, скорее, собственная беспомощность. Но затем она кидает короткий, резкий кивок. —Ладно, — произносит мать после паузы. Голос её усталый, но твёрдый. Она поправляет сумку на плече, и Макс замечает, как дрогнули её пальцы — будто ей самой не хочется ехать. — Тогда проследи, чтобы Лия вернулась до девяти. И... будь на связи. Он кивает, сжимая подлокотник дивана. «Да, конечно». Но даже это звучит фальшиво. Мать уходит, не оборачиваясь. Макс провожает её взглядом — не печальным, а скорее горьким. Она даже не догадывается, что Лия возвращается домой далеко не в положенное время. Иногда, когда Лия в очередной раз возвращается поздно, Макс стоит у окна и чувствует, как внутри него что-то ломается. Пальцы непроизвольно сжимаются, ногти впиваются в подоконник, а в горле встаёт ком — горячий, ядовитый, полный невысказанных слов. Ему хочется схватить её за плечи, прижать к стене и трясти, трясти, пока она не поймёт: — Ты что, совсем ебанутая?! — вырвалось бы у него, если бы он позволил себе сорваться. — Их уже девять, Лия! Девять! Ты хоть раз смотрела новости? Или тебе плевать, пока это не коснётся тебя лично?! Но вместо этого он просто стискивает зубы. Потому что знает — она закатит глаза, швырнёт рюкзак в угол и буркнет что-то вроде: «Отстань, параноик» или «Ты ведёшь себя, как мамаша». А потом — снова этот взгляд. Пустой. Безразличный. Как будто смерть — это просто что-то, что случается с другими. Макс слышит, как входная дверь захлопывается с глухим стуком, будто ставя точку в сегодняшнем разговоре. Через запотевшее окно он наблюдает, как фары родительской машины медленно растворяются в ночи, оставляя за собой лишь чёрные следы на мокром асфальте. На кухне тикают часы. 20:34. Макс переводит взгляд на телефон — ни сообщений, ни пропущенных. Только чёрный экран и его собственное бледное отражение. — Где её искать? — шёпотом спрашивает он пустую квартиру. Потолок не отвечает, лишь тускло поблёскивает потрескавшейся люстрой. — Когда она, наконец, начнёт понимать? Тени в коридоре удлиняются, сливаясь в причудливые узоры. Макс в сотый раз проверяет замок, хотя знает — Лия никогда не берёт ключ. Она появляется внезапно, как сквозняк — в 22:47, с запахом весеннего дождя и чужих сигарет. — Где ты была? — Макс встаёт в дверном проёме, перекрывая путь вглубь квартиры. Его голос звучит резко, но в нём больше страха, чем злости. Лия даже не смотрит на него. Её пальцы ловко расстёгивают мокрую куртку, капли падают на паркет, образуя тёмные пятна. Обходя Макса она направляется в комнату. — Не твоё дело, — бросает она через плечо, и в этих трёх словах — целая вселенная безразличия. Макс делает шаг за ней: — Ты вообще понимаешь, что... Но дверь в её комнату уже захлопывается. Резко. Окончательно. Макс устало потирает переносицу, ощущая под пальцами шрам, оставшийся после того падения. Где-то в глубине сознания всплывают обрывки былого: детский смех Лии, ее маленькие ручки, цепко державшие его палец, когда он вел ее в первый класс... Теперь между ними — не просто стена. Целая пропасть. Он медленно опускается на край кровати, машинально ощупывая другой шрам — на запястье. Врачи говорили, что ему невероятно повезло. «Один на миллион», повторяли они, качая головами. 365 дней пустоты. Год, вырванный из жизни. Любовь, дружба, доверие — все растворилось в черной дыре амнезии. И только одно воспоминание упорно не дает себя забыть — Тепло. Чьи-то руки, крепко обхватившие его разбитое тело. Сдавленный голос, зовущий на помощь. Запах дождя и... что-то еще. Что-то важное. Макс зажмуривается, пытаясь поймать ускользающий образ. Но там, где должно быть лицо, было только размытое пятно. «Кто ты?» — мысленно спрашивает он уже в сотый раз. За стеной слышится шорох. Лия передвигает стул в своей комнате. Макс вздрагивает. Он снова здесь. В этой новой, чужой жизни. Где сестра не доверяет ему, где родители смотрят с опаской, где в его собственной голове зияют провалы... И где кто-то — кто-то очень важный — продолжает звать его из прошлого.

***

— Я устал сидеть дома, — жалобно простонал Макс, облокачиваясь на стол и сжимая кулаки. Его голос дрожал от бессилия, а взгляд, устремлённый в пол, выражал глухое раздражение. — Это ради твоего блага, — спокойно, но твёрдо ответила мать, не останавливаясь в уборке. Она методично складывала грязные тарелки, будто стараясь не замечать нарастающего напряжения. Её движения были чёткими, почти механическими — словно она боялась, что если остановится, что-то внутри неё сломается. — И какая же польза в моём постоянном нахождении дома? — Макс резко поднял голову, впиваясь взглядом в родителей. Его пальцы нервно постукивали по столу. Отец, не отрываясь от книги, с раздражением бросил: — В том, что у тебя меньше проблем. Его голос прозвучал как холодный удар. Страницы шуршали под его пальцами, но было ясно — он не читает, а просто прячется за книгой. — А какие у меня были проблемы? — Макс едва сдерживал голос, но гнев уже прорывался наружу. Каждое слово он выдавливал сквозь зубы. Отец наконец оторвался от книги, медленно поднял на него взгляд. Его глаза были усталыми, но в них читалось что-то тяжёлое, почти безнадёжное. — Этого мы, увы, не знаем, — тихо сказал он, и в его голосе вдруг прозвучала горечь. — Но, видимо, большие, раз ты выбрал покончить жизнь, прыгнув с восьмиэтажки. Последние слова он произнёс грубо, почти зло, словно хотел ранить. И тут же, словно пожалев о сказанном, резко вернулся к чтению, но пальцы его сжали переплёт так сильно, что костяшки побелели. Макс резко вскочил, стул с грохотом упал на пол. Его дыхание стало прерывистым, в глазах вспыхнули ярость и боль. — Да пошли вы! — прошипел он и, развернувшись, грубо толкнул дверь своей комнаты. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что задрожали стены. В гостиной воцарилась тяжёлая тишина. Мать замерла с тарелкой в руках, её губы дрогнули. Отец больше не притворялся, что читает — он просто сидел, сжав книгу до хруста, его взгляд был прикован к пустой точке перед собой. А за стеной что-то громко упало на пол, будто Макс в ярости швырнул что-то об стену. Или просто рухнул сам. Упав на кровать, Макс спрятал лицо в ладонях. Душно. Слишком душно в этих четырёх стенах, в этой вечной родительской опеке, что обволакивала, как паутина — не разорвёшь, не сбросишь. В горле встал ком, плотный, колючий. Он сглотнул, но ком не исчез — просто опустился ниже, тяжёлым камнем лёг где-то в груди. Свобода. Какое же это смешное слово. Другие гуляют, смеются, целуются в подъездах, а он... Он даже телефон не может держать без того, чтобы мать не залезла в переписки, не проверила, не понюхала, словно искала следы какого-то несуществующего греха. Макс перевернулся на спину, уставился в потолок. Хотел бы он просто выйти. Просто так. Без сопровождения, без этих вечных «ты же понимаешь, мы волнуемся». Сесть на ржавые качели на заброшенной площадке за домом, вставить наушники и слушать — громко, до звона в ушах, — чтобы ни одна мысль не прорвалась сквозь музыку. Взгляд скользнул вниз, к запястью правой руки. Маленькое солнце. Татуировка. Он не помнил, зачем её сделал. Не помнил многое. Провалы в памяти — как чёрные дыры, куда проваливались куски его жизни. Иногда ему снились обрывки: смех, чьи-то руки, ветер в лицо... А потом — пустота. Он схватился за голову, пальцы впились в волосы. «Вспомнить. Надо вспомнить.» Но чем сильнее он старался, тем глубже ускользали образы, словно песок сквозь пальцы. Горло снова свело. Макс резко перевернулся на бок, прижал лоб к прохладной стене. Всхлип, предательский, дрожащий, вырвался наружу, но он тут же закусил губу. Нет. Не сейчас. Не перед ними. Не перед собой. Он устал. Не от бессонницы, не от лекарств — от этой жизни, которая будто чужая. От себя самого, который никак не может собраться в целое. За окном зашуршали листья. Где-то далеко смеялись подростки. А Макс просто лежал. И ждал. Не зная даже, чего. Всегда, когда на душе становилось тоскливо, он слушал музыку с аудиокассет. Этот раз не был исключением. Макс подошёл к стеллажу, заставленному старыми кассетами в потрёпанных коробках. Пальцы скользнули по шероховатым краям, выуживая одну за другой. Пальцы привычно скользнули по корешкам. — Не то! – отшвырнул он первую кассету. Пластиковый корпус со звоном ударился о деревянную полку. — И это не то! — Это тоже не то! Каждая отвергнутая кассета падала на стол с глухим стуком. В голове стоял шум, и только нужная мелодия могла его заглушить. Наконец, пальцы наткнулись на ту самую, желанную. — «Dosed»…– прошептал Макс, снимая прозрачную плёнку с коробки. Он аккуратно вставил кассету в магнитофон. Механизм щёлкнул, лента закрутилась, и через мгновение комната наполнилась знакомыми гитарными аккордами. Взгляд сам собой упал на стол. Среди разбросанных кассет лежал знакомый листок — его собственный каталог, где неряшливым почерком были перечислены все записи. Макс замер, вглядываясь в зелёные буквы. Память упрямо отказывалась работать. Он точно знал каждую кассету в своей коллекции — помнил, где купил, как записывал, даже запах новых плёнок. Но эту... «Limp Bizkit — "behind blue eyes"». От названия щемило под рёбрами, будто кто-то сжал сердце в кулаке. Что-то важное. Что-то, что он обязан был помнить. Но в голове — пустота. Он перевернул листок, будто ожидая найти подсказку на обороте. Чисто. Пальцы Макса дрогнули над зелёной надписью. Чужие буквы. Аккуратные, почти каллиграфические, с лёгким наклоном вправо — совсем не как его корявые, торопливые каракули. Он всегда писал будто на бегу, буквы прыгали, налезали друг на друга. А эти... Эти были идеальны. Как строки из старого дневника, который ведёт человек, привыкший к порядку. Макс нервно оглядел комнату. Всё на месте: постеры на стенах, груда одежды в углу, магнитофон, тихо потрескивающий старым динамиком. Ничего лишнего. Но кассеты не было. И от этого становилось невыносимо обидно. Он чувствовал, что там, на той плёнке, было что-то важное — может, песня, которую он слушал в тот день, или чей-то голос в промежутке между треками... Но память молчала. Макс схватился за голову, сжал виски пальцами. — Вспомни... — прошептал он себе. Тишина. Резкий звон разлетевшихся осколков врезался в тишину, заставив Макса вздрогнуть. — Что случилось?! — его голос прозвучал тревожно, почти резко. Не дожидаясь ответа, он вскочил с кровати и бросился в коридор, босые ступни шлёпали по паркету. Из кухни доносилось шуршание — кто-то подметал осколки. — Кружку разбила... — мама стояла на коленях, собирая черепки в совок. Голос её был тихим, расстроенным. — Мою любимую... Макс нахмурился. Он помнил эту кружку — керамическую, с нежным цветочным узором, из которой мама всегда пила утренний кофе. — Жаль, — вдруг раздался лёгкий, почти воздушный голос. Макс обернулся и увидел Лию. Откуда она взялась? Она стояла в дверях, скрестив руки на груди, и смотрела на маму с мягкой улыбкой. — Ничего страшного, мам, главное — ты в порядке, — участливо сказала она, наклоняясь, чтобы подобрать упавший осколок. Мама вздохнула, но в уголках её губ дрогнула благодарная улыбка. В этот момент в прихожей раздались шаги. В комнату вошёл отец, одетый в тёмно-синий костюм, одной рукой он ловко завязывал галстук. — Дорогая, нам пора, — произнёс он, взглянув на часы и застёгивая ремешок на запястье. — Да-да, минуточку, я уже иду! — мама засуетилась, вытряхивая осколки в мусорное ведро, затем поправила колье, съехавшее набок. Макс стоял, не двигаясь, его карие, почти черные глаза широко раскрылись от недоумения. — А вы куда? Мама уже накидывала пальто, её пальцы быстро застёгивали пуговицы. — На деловую встречу с папиным начальником, — бросила она на ходу, подхватывая сумочку. — Будем поздно. Отец кивнул, поправляя манжеты, и они вместе вышли в прихожую. Дверь захлопнулась.

***

— Прекрати меня контролировать, мне не десять лет! — сквозь зубы бросает Лия, яростно водя расческой по своим длинным светлым волосам. Ее светло карие глаза в отражении зеркала сверкают раздражением. — Еще раз спрашиваю. Куда ты идёшь? — Макс не двигается с места, его плечо уперто в дверной косяк, словно он — живая преграда. Голос ровный, но в нем слышится напряжение. — Еще раз говорю, тебя это не касается. — Лия с силой швыряет расческу на туалетный столик, подхватывает с кровати маленькую сумочку и резко разворачивается к брату. — Дай пройти. Она толкает его плечом, но Макс лишь слегка отклоняется, не сходя с места. — Время позднее. Если родители узнают — нам обоим будет ой как не сладко. — Его пальцы мягко, но твердо обхватывают ее запястье, останавливая. Макс знает, что «ой как не сладко» будет в первую очередь ему. Потому что он старший. Потому что именно он должен был «проследить». Хотя как, интересно, он мог за ней следить, если сам уже полгода живет как в заточении? После того случая все родительское внимание обрушилось исключительно на него. А Лия? Лия будто стала невидимкой. Ей можно все. И ей это нравится. — Отпусти! — Лия резко дергает руку, ее голос звенит, как натянутая струна. — Это тебя заперли дома, вот и сиди, а меня не трогай! Ее пальцы впиваются в рукав его футболки, она отталкивает его с силой, достаточной, чтобы Макс наконец отступил. Лия стремительно проходит мимо, хватает с вешалки кожаную куртку и исчезает за дверью, даже не оглянувшись. Дверь захлопывается. Тишина. Макс застывает на месте, сжимая кулаки. «Куда она вечно торопится? Что за секреты?» Он подходит к окну, отдергивает штору. Улица освещена тусклыми фонарями. Лия уже почти скрылась в темноте, лишь светлые волосы мелькают вдалеке. Наблюдая за настенными часами, Макс прикинул, что у него в запасе пара часов до возвращения родителей. «Надо рискнуть. Я быстро. Только узнаю, куда она ходит, и вернусь.» Сжав зубы, он впервые за долгое время переступил порог дома, который давно уже ощущался как тюрьма. На улице стояла типичная апрельская погода — серая, мокрая, живая. Низкие тучи нависали над городом, воздух был насыщен запахом асфальта и дождевой воды. Капли барабанили по крышам, по лужам, по капюшонам редких прохожих. Раньше Макс любил такие дни. В них было что-то настоящее — ветер, холод, свобода. Но после больницы мать строго-настрого запретила ему выходить в дождь. «Ты можешь простыть!» Хотя он прекрасно знал: дело не только в его здоровье. Она просто не хотела выходить с ним в такое время. Первое время он спорил, злился, хлопал дверьми. Потом сдался. А сейчас он шел по темной улице, едва различая впереди силуэт сестры. «Главное — не потерять ее из виду.» Лия шла быстро, уверенно, будто знала каждый поворот. Через десять минут она остановилась у невзрачного здания с тускло горящей вывеской. Макс прищурился. Клуб. Он знал, что здесь есть какое-то заведение, но никогда не заходил. Не его атмосфера. Не его люди. Но Лия, похоже, чувствовала себя здесь как дома. Она оглянулась — не проверяя, следит ли кто-то, а скорее машинально — и скрылась за дверью. Недолго думая, Макс отправился за ней Темный вечерний переулок был освещен лишь тусклыми фонарями, отбрасывающими длинные тени на асфальт. В воздухе витала легкая прохлада, а где-то вдалеке слышался смех и музыка. Макс шел быстрым шагом, его мысли были сосредоточены только на одной цели — попасть внутрь. У входа в клуб стоял крупный мужчина в черном костюме, его руки были скрещены на груди, а взгляд выражал холодную непреклонность. — Покажите приглашение, — потребовал он, когда Макс подошел ближе. «Сука…» — пронеслось в голове у парня. Он знал, что без приглашения его не пустят, но надеялся на удачу. — Я оставил его дома… — начал мямлить Макс, понимая, насколько дешево звучит эта отмазка. Дохлый номер. Охранник даже не изменился в лице. — Без приглашения я не могу вас пропустить, — сказал он твердо, всем своим видом давая понять, что дискуссия окончена. Макс отступил на шаг, раздраженно сжав кулаки. «Как туда попасть?» — лихорадочно думал он, оглядываясь по сторонам. «Думай, Макс! Думай!» В этот момент раздался скрип открывающейся двери. Макс резко повернул голову и увидел, как из черного входа выходит худощавый парень с бледным лицом и неестественно расширенными зрачками. «Это шанс!» Не раздумывая, Макс направился к нему. — Привет, ээ… ты можешь меня пропустить? — спросил он, сразу же осознав, насколько глупо это прозвучало. «Боже, Макс, какую хуйню ты несёшь?» Парень медленно перевел на него взгляд, словно пытаясь сфокусироваться. — Гуф? Это ты? — он вдруг улыбнулся, узнав Макса. Тот нахмурился. — Мы знакомы? — Я был в соседней команде на соревнованиях по скейту. Помнишь? Макс напряг память, но в голове была пустота. — Нет… — наконец произнес он. — Прости. Он действительно ничего не помнил. Ни этого парня, ни последнего года своей жизни. Неловкая пауза повисла в воздухе. — Так я могу пройти? — поспешил перевести тему Макс. Парень махнул рукой. — Да, конечно! Он отступил в сторону, пропуская Макса внутрь. «И что теперь?» — подумал Макс, чувствуя, как тревога снова подкрадывается к нему. Но назад пути не было. Он шагнул в полуосвещенное помещение, медленно оглядываясь. Ожидаемой толпы не было — лишь несколько человек, рассредоточенных по залу. Приглушенный свет, тихая музыка, шепот разговоров. Он уже начал сомневаться, стоит ли вообще было сюда лезть, когда вдруг заметил знакомую фигуру у барной стойки. — Лия! — его губы почти сами собой произнесли имя, но голос застрял в горле. Девушка стояла рядом с высоким парнем. Ее пальцы вцепились в его рукав, а голос дрожал от напряжения. —Отстань! — резко бросил парень, отводя взгляд. — Да что он тебе даст?! — Лия почти кричала, сжимая кулаки. — Он понятия не имеет, кто ты! Парень напрягся. Его взгляд стал стеклянным, будто он мысленно уже покинул это место. «Как же хочется провалиться сквозь землю», — промелькнуло в его голове, пока он не заметил движение у входа. Их глаза встретились. Сердце Макса пропустило удар. Сначала в том взгляде было удивление, даже что-то вроде вспышки надежды. Но в следующую секунду оно сменилось ледяной злостью, ненавистью — и чем-то еще, чего Макс не мог понять. — Что ты тут делаешь, щенок? Парень медленно поднялся с барного стула и направился в сторону Макса. Его движения были плавными, но в них чувствовалась угроза. — Я-я-я... — Макс попытался ответить, но язык будто одеревенел. Перед ним стоял не просто незнакомец — в этих голубых глазах горела настоящая ярость. — Ты в курсе, что чужакам тут не рады?— голос парня сорвался на хрип. — Проваливай отсюда! И сестру свою забери! Лия бросила на него обиженный взгляд, но промолчала. Макс стоял, будто парализованный. Мысли путались, в голове звенело. «Кто он такой? Почему он так зол? Я ведь просто...» — Ты что, русского языка не понимаешь? — парень раздраженно сжал челюсти. — Тогда я объясню по-другому. Резкий толчок в плечо. Удар был настолько сильным, что Макс даже не успел среагировать. Он пошатнулся, попытался ухватиться за что-то, но вокруг была только пустота. Затылок с глухим стуком ударился о дверной косяк. Голову пронзила острая боль, мир поплыл перед глазами. Последнее, что он увидел, — презрительный взгляд сверху и бледное лицо Лии, на котором читался ужас. А потом — только темнота.