"Море За Бумажными Стенами"

      «Лука! Лука, где ты? Я больше так не играю!» — звонкий смех смешался с криком чаек и шепотом сицилийского ветра. По солнечному пляжу, усыпанному теплой галькой, носился шестилетний мальчуган, соль на губах, песок в темных кудрях. «А, попался!» — Тони вынырнул из-за валуна, облупившегося под солнцем. За ним, прижавшись спиной к шершавому теплу камня, сидел Лукас, пытаясь сдержать смех. — «Тони! Так нечестно!» — «Nanna chiama! Обед! Пахнет арранчини и морепродуктами!» — Тони подмигнул, вытирая пот со лба. — «И на десерт канноли! Чур, я первый!» Два мальчишки, оставляя на мокром песке цепочки следов, помчались к белоснежному палаццо, утопающему в зелени апельсиновых деревьев. Их смех, теплый и беззаботный, как само солнце Катании… …начал таять, замещаясь мерным тиканьем напольных часов. Песок под босыми ногами стал холодной гладью татами. Слепящее солнце Сицилии — серыми тенями на потолке токийского особняка. Лукас открыл глаза. Все тот же низкий потолок. Все тот же запах сырой хвои и зеленого чая. Все та же тишина, где даже собственное дыхание звучало слишком громко. Где-то в горле застрял комок, сладкий от воспоминания о канноли и горький — от реальности.       Лукас вздрогнул, приподнявшись на локте с жесткого футона. Потрепанный том Данте соскользнул с его груди на циновку с тихим шлепком — опять. За окном, затянутым ливневой пеленой, бушевала гроза. Но даже неистовство стихии здесь было сдержанным, почти церемонным: раскаты грома — глухие, приглуженные, словно извиняющиеся за беспокойство; ливень — ровный, методичный, не рискующий перейти в яростный шквал. Искусственно вежливая, подумал Лукас с горечью, как и всё в этой проклятой стране. Он скривился, ощущая холод татами сквозь тонкую ткань пижамы и еще более ледяное одиночество внутри.       С тех пор как его выдали замуж за этого «япошку», прошло около месяца. Долгих тридцать дней, прожитых как в удушливом аквариуме — все видно, дышать невозможно, а вырваться нельзя. Лукас невольно скользнул взглядом по холодному металлу обручального кольца, сжимавшего безымянный палец тугой, чужой петлей. Не символ любви, а клеймо сделки. «Продали за долги…» — мысль пронзила остро, как лезвие, — «как дорогую, но абсолютно ненужную хозяину вазу. Красивый экспонат для коллекции…» Горькая усмешка искривила его губы, такая же безрадостная, как вид из окна на промокший под «вежливым» ливнем сад камней.       Внезапная ярость, горячая и сицилийская, поднялась в груди. Он дернул рукой, с диким желанием сорвать это кольцо и швырнуть в безупречную стерильность комнаты. Но пальцы лишь сжались в кулак, костяшки побелели. Бесполезно. Долг висел над семьей как дамоклов меч, а его тело и имя стали платежным средством. Он сбросил ноги с футона, встал, игнорируя аккуратно сложенное на стуле кимоно — еще один атрибут его роли «идеального японского супруга». Пошел к окну, чувствуя, как холод татами леденит босые ступни. За стеклом, в сером полумраке, каменные островки в миниатюрном «озере» казались такими же застывшими и бессмысленными, как его новая жизнь. Где-то в доме тихо скользнула сёдзи — слуга или, хуже того, сам… муж. Лукас не обернулся, лишь напряг спину, готовясь к очередному акту этой бесконечной, унизительной пьесы.       Щель в сёдзи бесшумно расширилась, впуская в комнату не свет, а фигуру служанки в серо-голубом кимоно. Лукас не повернулся, продолжая вглядываться в серую пелену за окном, спиной ощущая ее почтительный, но неотступный взгляд. — Монтеверди-сама, вы наконец проснулись. — Голос был отполирован до бесстрастной гладкости, как галька в саду камней. —Принести вам чаю? Или, быть может, завтрак в комнату?       «Сама». Этот титул обжигал сильнее, чем «господин». Он был не хозяином, а чучелом, наряженным в звание. Лукас медленно обернулся, чувствуя, как сквозь тонкую пижаму проступает холод комнаты. Служанка стояла в дверях, не переступая порога, ее лицо — безупречная маска учтивости. — Чай. — Он бросил слово коротко, по-английски, нарочито пренебрегая японским. — Зеленый. Горячий. — Хай, вакаримасита. — Она склонилась в поклоне, угол которого был выверен до миллиметра. — Сейчас будет.       Дверь сёдзи закрылась так же бесшумно, как открылась. Лукас сжал кулаки за спиной. Зеленый чай. Он ненавидел его горьковатую травянистость, тосковал по густому, как сицилийская ночь, эспрессо. Но просить кофе значило признать, что ему что-то нужно здесь. Значило уступить. Пусть пьют свою бледную воду. Он вновь взглянул на кольцо. «Сама». Лакейский титул для купленного экспоната. Где-то в коридоре послышались шаги — твердые, быстрые, слишком знакомые. Рэйдзи. Представление начиналось.       Тихий звук шагов за сёдзи неумолимо нарастал, как гул приближающегося поезда. Рэйдзи. Или, как предпочитал думать Лукас, тюремщик в дорогом костюме. Решил удостоить визитом после недель ледяного игнора? Как трогательно. «А вдруг его драгоценный итальянский экспонат зачах без внимания?» — язва прорезала мысли. «Или голодом заморили?» Горькая усмешка скользнула по губам, тут же смытая маской равнодушия.       Он не двинулся с места, спиной к двери, но каждым нервом чувствуя, как шаги замерли вплотную к бумажной преграде. Мускулы спины и плеч напряглись сами собой, готовясь к удару — словесному или просто ледяному взгляду. Тишина повисла на мгновение — тяжелая, звенящая. Потом — легкий скрежет дерева по пазу, едва уловимый звук раздвигаемой сёдзи. Струя холодного воздуха из коридора коснулась шеи. Лукас вдохнул глубже, запах сырой хвои смешался с едва уловимым, дорогим и чуждым ароматом мужского парфюма Рэйдзи. Занавес открыт.