"Море За Бумажными Стенами"

Если бы Рэйдзи Хишияму можно было описать одним словом, это был бы холод. Не зимняя свежесть, а пронизывающий, безжизненный холод заброшенного склепа. Воздух в комнате словно сгустился, обжигая легкие ледяными иглами при каждом вдохе Лукаса. Он стоял спиной к раздвинутым сёдзи, не оборачиваясь, но кожей ощущая этот холодящий взгляд у себя за спиной. Мурашки бежали по позвоночнику волной, которую он подавил усилием воли. — Господин Лукас, — голос Рэйдзи был ровным, как поверхность замерзшего озера, без единой эмоциональной трещинки, — изволили наконец пробудиться к дневным заботам? Спешу напомнить: сегодняшний прием наших партнеров имеет критическое значение для консолидации интересов семьи. Соблаговолите на этот раз удостоить мероприятие своим присутствием. — Пауза, едва заметная, но наполненная давлением. — Матушка выражает… беспокойство относительно вашего неучастия в предыдущих собраниях. Ее душевное равновесие для меня небезразлично. Лукас медленно, с нарочитой неспешностью, повернулся. Взгляд его скользнул по безупречному темному костюму Рэйдзи, галстуку, затянутому с хирургической точностью, холодным глазам, отражавшим лишь расчет. Ни тени тепла, ни искры человеческого участия. Только оценка функциональности купленного актива. — Беспокойство? — Голос Лукаса звучал низко, с легкой, нарочито искаженной итальянской хрипотцой. — Какое трогательное проявление… семейной заботы. Радуюсь за вашу матушку. Ее душевное равновесие, безусловно, важнее моей потребности не давиться фальшью в обществе ваших… деловых друзей. Он намеренно задержал взгляд на лице Рэйдзи, ища хоть малейшую трещину в ледяной маске. Напряжение висело в воздухе густым, колючим туманом. Присутствовать? Мысль билась, как птица о стекло. Еще одна роль в этом мерзком фарсе? Но долг… Проклятый долг… — В любом случае, Лукас-сама, — Рэйдзи произнес фразу на безукоризненном японском, каждое слово отчеканено ледяными буквами, — вы обязаны присутствовать. Все ваши возражения, как и прежде, будут признаны… несущественными. Он не стал ждать ответа. Резко развернулся так, что складки его темного костюма даже не дрогнули. Сёдзи закрылись за его спиной с тихим, окончательным шорохом. Воздух в комнате дрогнул. Будто лютый мороз внезапно отступил, уступив место просто осенней сырости. Лукас вздохнул, глубоко, выпуская воздух с дрожью. Но облегчение было горьким, как осевший на языке пепел. Выхода действительно нет. Пальцы сами сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Лукас подошел к окну, уткнувшись лбом в холодное стекло. За ним «вежливый» ливень выстилал сад камней серой гладью воды, стирая выверенные линии – символ мертвого порядка его жизни. Прием. Еще одна ночь в костюме марионетки. Улыбаться этим акулам, ловить их прицельные, прожекторные взгляды. «Красивый экзотический трофей Хишиямы.» Слушать бессмыслицу о йенах – фоном к собственному унижению. Желание швырнуть одну из этих бесчисленных, идеальных ваз в стену было почти физическим. Звон битого фарфора, как вопль. Но он лишь стиснул зубы. Долг. Мать в Риме… Палаццо… Имя Монтеверде… Каторжная цепь. Он отшатнулся от окна, резко потянул шнур звонка. — Кимоно, — бросил он служанке, голос хриплый от сдавленной ярости. — И чай. Зеленый. Горячий. Придется играть. Снова. До последнего поклона. Пока долг не съест последнее, а холод Рэйдзи не выжжет душу дотла. Лукас сидел на коленях, ощущая, как немеют ступни под жесткой соломой циновок. Он мелкими, раздраженными глотками давился этой проклятой травяной жижей, которую здесь называли чаем. Горький привкус обволакивал язык, напоминая о кислом послевкусии утра. В голове, как назойливая оса, крутилась одна мысль: Что дальше? Неужели вся его молодость – а она ведь только началась! – пройдет в этих бесконечных поклонах, в удушливой клетке из рисовой бумаги и ледяной вежливости? Ради спасения руин бизнеса, который уже давно не их, а банков? А потом, когда кожа потеряет упругость, а в глазах появится усталость, слишком заметная для «экспоната», его просто… выкинут? Как просроченный продукт? Как эту несчастную моцареллу, забытую на задней полке холодильника до позорного плесневого конца? Он поставил чашу с отвратительным настоем так резко, что жидкость плеснула через край, оставив темное пятно на идеальной соломе. «Сгнившая моцарелла». Мысль была одновременно унизительной и до жути точной. Здесь все было временным, условным, пока приносило пользу. Он – не исключение. Просто еще один скоропортящийся актив в портфеле Хишиямы. Где-то внизу, за тонкими стенами, послышались шаги – размеренные, властные. Рэйдзи. Или его тени. Хватит. Хватит грызть себя изнутри. Но вопрос висел в воздухе, тяжелый и неразрешимый, как сама эта комната: Что дальше? Он бы продал душу. Прямо сейчас, не торгуясь. Не за богатство – за крошечный кусочек нормальности. За чашку эспрессо – не просто кофе, а густую, черную терпкость, пахнущую жареными зернами и шумом римского утра в крошечной баре возле Пантеона. За ломоть маминой пиццы «Маргариты» – с подгоревшими краями, расплавленной моцареллой, которая тянется нитями, и ароматом базилика, смешанным с морским ветерком с Остии. За право ощутить под босыми пятками не холод татами, а раскаленный песок сицилийского пляжа, услышать скрип гальки под волной, вдохнуть теплый, соленый воздух, где нет и следа этой удушливой сырости и запаха хвои. Воображение услужливо нарисовало картину: солнце, прилипшие к вискам темные кудри, крик чаек… Но внезапный порыв ветра за окном грохнул сёдзи о раму. Лукас вздрогнул. Видение рассыпалось, как песчаный замок под японским ливнем. Перед глазами снова – строгие линии комнаты, ваза с икебаной (еще один символ застывшей красоты), и ненавистная чашка с остатками зеленого чая, остывшего до температуры комнаты – такой же прохладной, как его надежды. Где-то в доме зазвонил телефон – короткие, деловые гудки. Сигнал. Прием начинается. Пора. Натянуть маску благодарного «супруга». Облечь себя в дорогой шелк кимоно. Эспрессо, пицца, море… Они растворились, как пар от воображаемой чашки. Осталось только горькое послевкусие и вопрос: Сколько еще кусков души придется отдать, чтобы купить себе право просто дышать? Зал гудел низким гулком деловых голосов. Воздух был плотным от дорогих духов, табачного дыма и фальши. Лукас стоял у стены, закованный в душное шелковое кимоно цвета запекшейся крови. Улыбка на его лице застыла – окаменевшая гримаса, маска, впивающаяся в кожу. Какой-то седой акула в безукоризненном костюме (вылитый эскиз будущего Рэйдзи) похлопал его по плечу, брызгая слюной и снисходительным любопытством: — Хишияма-сан, ваша проницательность впечатляет! Такой… редкий импортный артефакт удалось заполучить. Безупречное состояние, музейный уровень. Настоящее украшение коллекции! Рядом, как тень из мрамора, стоял Рэйдзи. Его ответный кивок был микроскопическим, холоднее пощечины. Артефакт. Украшение коллекции. Слова вонзились в Лукаса, как ледяные иглы. Внутри что-то вспыхнуло – ослепительно-белым, ядерным пламенем. Вежливость испарилась. Остался только пепел ярости. Тишина. Не пауза, а внезапный вакуум, выхолощенный криком, который еще не прозвучал. Все головы повернулись. Даже самые фальшивые улыбки замерли. Лукас медленно, слишком медленно, повернулся к седому гостю. Улыбка сползла с его лица, обнажив голый оскал. В глазах – не безумие, а пустота выжженной пустоши. Он поднял руку. Не для приветствия. В его дрожащих пальцах – крошечная фарфоровая чашечка для сакэ, символ всей этой мертвой, душащей церемонии. — Украшение коллекции? – его голос прозвучал странно тихо, но каждое слово резало воздух, как битое стекло, на ломаном, чудовищно отчетливом японском. – Импортный артефакт? Он замер на миг. В звенящей тишине грохотал стук его собственного сердца, готового разорвать грудную клетку. Потом – резко, с размаху, швырнул чашку об пол у ног ошеломленного гостя. Звон разбитого фарфора прокатился по залу, как пушечный залп. — Basta! — вырвалось хриплым шепотом по-итальянски. — VAFFANCULO! — загрохотал он, уже по-итальянски, голос сорвался в звериный, горловой вопль. — ВОТ ВАМ ВАШ АРТЕФАКТ! РАЗРЕЖЬТЕСЬ ОБ ЭТИ ОСКОЛКИ ВАШЕГО СТАТУСА! Он рванул ворот кимоно. Дорогой шелк треснул по швам с неприличным звуком. — IO NON SONO UN VASO! — Я НЕ ВАЗА! — выкрикнул он, переходя на итальянский в ярости. — Я НЕ ЭКСПОНАТ ДЛЯ ВАШЕГО ПРОКЛЯТОГО КАБИНЕТА! IO SONO LUCA MONTEVERDE, E VOI SIETE TUTTI ASSASSINI!— Я ЛУКА МОНТЕВЕРДЕ, И ВЫ ВСЕ УБИЙЦЫ! — загремело по-итальянски, как набат. Он шагнул вперед, спотыкаясь о разлитое сакэ, прямо на острые осколки. В глазах – безумие, адская смесь ярости и невыносимой боли. Руки дрожали, он срывал с себя ненавистные аксессуары – нефритовую брошь, деревянные четки. — PRENDITI LA TUA MERDA! — ЗАБЕРИ СВОЕ ДЕРЬМО! — заорал он, тыча в Рэйдзи окровавленным пальцем. — PRODOTTO MARCIO! MOZZARELLA MARCIA! PRENDILA, CAZZO! — ГНИЛОЙ ПРОДУКТ! СГНИВШАЯ МОЦАРЕЛЛА! ВОЗЬМИ, БЛЯДЬ! Он плюнул. Прямо на безупречный лакированный паркет, в сантиметре от зеркального носка ботинка Рэйдзи. В зале воцарился гробовой шок. Чьи-то дамы ахнули, кто-то отпрянул. Лицо седого гостя стало землисто-серым. Слуги замерли, как каменные изваяния. Только Рэйдзи не дрогнул. Его лицо было маской из белого, гладкого камня. Но в глазах – бездонное, ледяное презрение. Как к бешеному животному, достойному только усыпления. Он медленно поднял руку – не для удара, а как сдержанный сигнал палачу. Из-за складок ширм мгновенно материализовались двое крепких мужчин в темных костюмах. Их лица были бесстрастны, движения синхронны и неумолимы. Они шагнули к Лукасу. Лукас отпрянул, споткнулся о край циновки и рухнул на колени прямо в липкую смесь сакэ, крови и осколков. Дыхание хрипело в горле, как у загнанного зверя. Безумие начало отступать, оставляя леденящий ужас. Он поднял голову. Перед ним – лес дорогих туфель и брюк. И глаза. Сотни глаз – шокированных, испуганных, брезгливых, жаждущих зрелища. А над всем этим – ледяной взгляд Рэйдзи, в котором теперь кристаллизовалась окончательная истина: его «импортный артефакт» оказался бракованным, опасным хламом. »Madonna… che ho fatto…» — »Богородица… что я наделал…» — прошептал он по-итальянски, охваченный ужасом. Цена его долга только что стала неподъемной. Последнее, что услышал Лукас, прежде чем сильные руки грубо впились в его плечи и потащили прочь, как мешок мусора, был ровный, негромкий голос Рэйдзи, обращенный к гостям: — Глубоко извиняюсь за этот… непредвиденный дефект образца. Мой супруг, видимо, несет в себе латентную патологию, не выявленную при приемке. Продолжим в соседнем зале. Прошу. И этот спокойный, клинически-точный тон, эти слова – «дефект образца», «латентная патология», «приемка» – были страшнее любого крика. Это был окончательный диагноз и акт списания, подписанный главным патологоанатомом его жизни. Дверь закрылась, отрезая его от света, оставляя только тьму, боль и запах крови.