"Море За Бумажными Стенами"

Темнота. Плотная, удушающая материя, впитавшая запах пыли, старой древесины и душок плесени. Лукас, выброшенный как тряпка после истерики в каморку, пришел в себя на жестком татами. Сознание прорезалось волной тошноты и боли. Голова раскалывалась, будто по ней проехал каток. Тело ломило от падения и стыда. Стыд жёг сильнее порезов на руке. Его просто швырнули сюда. Никто не зажег свет, не принес воды, не позвал доктора. Дефектный образец – их не лечат. Изолируют. Пока не придет в себя. Как будто его бунт был дурным сном, а не взрывом в их бесчувственном мире. Он попытался пошевелить левой рукой – резкая боль в плече, запекшаяся кровь под тканью. Правая кисть… Глубокий порез от осколка пульсировал тупым огнём. Липкая кровь склеила пальцы. Он приподнял руку к лицу в темноте – запах железа и алкоголя ударил в нос. Приемка завершена. Брак подтвержден. Холод. Не просто сырость – злая, проникающая до костей влага, пропитавшая татами и стены. Он съежился. Дорогое кимоно, символ ложного статуса, теперь было грязной тряпкой в крови и сакэ. Оно не грело. Ничто не грело. Тишина. Не мирная, а гнетущая – как в склепе. Ни шагов, ни голосов. Дом вымер. Он стал призраком в могиле собственного позора. Темнота давила. Боль пульсировала. В разбитом сознании мелькали обрывки: ледяной взгляд Рэйдзи… грубые руки охранников… осколки фарфора… плевок… Каждый образ – удар по вискам. Он застонал в подушку – жест последней унизительной «милости». Выхода не было. Только тьма, боль и знание: его сломали. Окончательно. Он был здесь. Брошенный. Ждать. Но чего? Не спасения. Возможно, конца. Ради чего всё это было? Ради позолоты на руинах? Ради призрака «чести» семьи, рассыпавшейся в прах? Лукас бессильно ухмыльнулся в темноту. …Ты вернешься домой… Дом? Палаццо – заложенная скорлупа. Мать – сломленная тень… Родина? Она осталась в снах и обрывках Данте – выцветших строках на пожелтевшей бумаге. Собрать их воедино – невозможно. Доступа нет. Билета в один конец хватило с лихвой. А что вообще теперь имело смысл? Воздух? Боль? Этот вечный холод, въевшийся в кости? Лукас медленно, на автомате, поднял окровавленную руку, пытаясь разглядеть ее очертания в кромешной мгле. Тщетно. Он был слепым в гробу собственного выбора. Хохот – дикий, истерический, рвущийся из горла – застрял там комом сухого праха. Горло сжала удавка жажды, пересохшие губы потрескались, пытаясь сомкнуться на смехе, который так и не родился. Тишина. И в ней – легчайший шорох. Не из-за двери. Где-то в углу, за пыльной ширмой или в щели татами. Паук. Воображаемый? Или настоящий – единственный сокамерник. Лукас почувствовал, как по спине проползла толпа ледяных мурашек. Даже это ничтожное существо, плетущее свою паутину во тьме… оно смотрело. Сквозь липкие слои мрака он чувствовал этот взгляд: не презрение даже. Жалость. Бездонная, унизительная жалость твари, свободной в своем крошечном мирке, к пленнику, сломанному в мире большом. «Посмотри на него, – будто шелестело в паутине. Куплен. Использован. Выброшен. И даже умереть достойно не может». Он опустил руку. Она снова заныла. А смысл? Его и не было. Был только холодный пол под щекой. Липкая корка крови на рукаве. Тошнотворная слабость во всем теле. И этот… взгляд. Из тьмы. Жалеющий. Наблюдающий. Бесконечно более свободный, чем он. Лукас закрыл глаза, но тьма за веками никуда не делась. Она была везде. Снаружи. Внутри. Везде. Он прижал окровавленную ладонь к груди, туда, где должно биться сердце, и ощутил лишь глухую, медленную пульсацию – отсчет последних ударов в забытой могиле. Паук, если он был, спокойно пополз дальше. Жизнь – даже в этой пыльной щели – продолжалась. Только не его. Он бы мог подняться. Доползти до двери. Ударить кулаком, пока не рухнут бумажные стены. Убежать. Куда? В токийский ливень? В лабиринт улиц без лиц и смысла? Помощи ждать неоткуда. Рэйдзи сотрет его следы деньгами и связями. Мать получит телеграмму: "Соболезнуем". Но… хотелось. До спазма в сведенной судорогой груди. Хотелось встать и выть. Выть так, чтобы задрожали стены. Орать на певучем, чужеродном здесь языке: »Сдаюсь! Bandiera bianca! Пощады! Выкуплюсь! Заберите всё!»* Губы шевельнулись. Сухой язык облизал трещины – больно. Из горла вырвался хрип, похожий на предсмертный хрип. *Bandiera… bian… Слова рассыпались прахом. Даже белый флаг капитуляции застрял в глотке комом грязи. Он не мог кричать. Только лежать. Чувствовать, как холодный татами высасывает тепло, а тьма – последние искры воли. Флаг упал. Война проиграна. Оставалось исчезнуть. Оставалось ждать. Лежать в липкой темноте, слушая тиканье часов в стенах. Ждать, пока придут. Не врач. Не слуга. Придут люди в темном. Или дворник с тележкой для мусора. Решать, куда деть испорченный материал. В утиль. В печь. В яму под чужим именем. Ни один путь не вел к солнцу Сицилии. Холод пола стал частью тела. Боль в руке – тупой сигнал неисправности. Жажда – фоновый шум. Страх притупился, сменившись свинцовой апатией. Он перестал шевелиться. Только дыхание – хриплое, неглубокое – выдавало: брак еще не отработал ресурс. Он ждал. Куда бы его ни выбросили – он уже был на свалке. Где то на грани забытья сквозь разбитое сознание *** он увидел море. Сквозь дымку между раем и адом – Не серое, японское – а густое, синее-пресинее, как чернила. Тёплое. Он помнил кожей: ласковую воду, солёный поцелуй волн у берегов Чефалу. Волна. Не вежливая рябь, а сицилийская громадина. Встает горой из бирюзы и пены, брызжет алмазами. Она *зовёт*. Грохотом, как смех Тони. Шёпотом, пахнущим маминой пиццей и базиликом. `Тело дрогнуло – не от боли, а от прилива памяти. И Лукас поднялся. Не на израненных коленях. Не через силу. Легко, как шестилетним мальчишкой, босиком по горячему песку. Кимоно, кровь, холод – всё осыпалось, как старая кожа. Остались ветер в волосах и крики чаек Он пошёл. Навстречу волне. Не убегал – * принимал. Песок под ступнями – мягкий, золотой. Каждый шаг – возвращение. Волна накрыла. Не ударила. Обняла. Тепло. Солёность. Шум, заглушивший тиканье часов, голос Рэйдзи, звон осколков. Он открыл рот – солёная вода не душила, а пела. Старыми неаполитанскими песнями бабушки, качавшей его на качелях. Темноты не было. Под толщей синего света – ослепительно. Он видел сквозь воду: солнце-расплавленное золото, ракушки на дне, силуэт палаццо на утёсе… Он улыбнулся. Пузыри, как жемчуг, понеслись вверх. Руки раскинул. Отдался течению. Бороться не нужно. Ждать не нужно. Быть героем или дураком – не нужно. Только море. Только солнце. Только синее ничто. Он закрыл глаза. Растворился в бирюзовом свете И в каморке, поглощенной темнотой, тело Лукаса дрогнуло последним вздохом. На потрескавшихся губах застыла улыбка. Порез на руке больше не пульсировал. Холодный татами наконец согрелся. А за бумажными стенами, в мире Рэйдзи Хишиямы, тикали часы. Им было всё равно. Море осталось там – за шелковой преградой надежды, недостижимое и вечное. Море за бумажными стенами.