Белая тень

Тепло. Это первое, что ощутила Лаура, просыпаясь. Не тепло солнца – их убежище, теперь уже комфортная, хорошо охраняемая квартира, все еще скрывалась от посторонних глаз. Это тепло крепких рук Даста, обнимавших ее даже во сне. Его дыхание было ровным, белые волосы рассыпались по подушке, делая его лицо удивительно молодым и безмятежным в эти редкие моменты покоя. Они прошли через огонь – предательство Найтмера, бегство, несколько месяцев в подполье, прежде чем смогли выстроить эту хрупкую, но свою собственную реальность. И вот уже год они жили здесь, в относительном мире, где главной войной были споры о выборе фильма на вечер. Лаура потянулась, и знакомое, странное ощущение подташнивания снова подкатило к горлу. Не первый день. Неделя? Она списала это на обострение вечного спутника – язвенного колита. Диета, стресс... Но что-то было иначе. Непривычная усталость, странная чувствительность груди... Мысль, которую она гнала несколько дней, наконец оформилась с пугающей ясностью. «Даст», – тихо позвала она, поворачиваясь к нему. Он проснулся мгновенно, как всегда. Голубые глаза, еще мутные от сна, сфокусировались на ней, сразу насторожившись. «Что случилось? Больно?» Его рука автоматически легла ей на живот, где часто бушевал колит. «Нет, не больно. Просто... странно. Я... Даст, у меня задержка. И тошнит по утрам». Она смотрела ему в глаза, боясь поверить в то, что подразумевали эти слова. Мгновение он просто смотрел на нее, мозг, привыкший анализировать угрозы и разрабатывать стратегии, явно перемалывал эту простую, но ошеломляющую информацию. Его взгляд упал на ее живот, потом снова поднялся на ее лицо. «Задержка? Тошнит?» – он повторил медленно, как будто проверяя язык на произношение незнакомых слов в этом контексте. Потом его лицо преобразилось. Широко распахнутые глаза, легкое, почти детское недоумение, сменившееся нарастающим сиянием. «Лаура... Это... это же...?» Она кивнула, не в силах говорить, комок счастья и страха сдавил горло. «Думаю, да». «Беременна?» – он прошептал это слово с благоговением, как святыню. И вдруг слезы – чистые, безудержные – хлынули из его ледяных глаз. Он притянул ее к себе, пряча лицо в ее шее, его могучие плечи содрогались. «Мы... у нас будет... ребенок?» Лаура тоже плакала, смеялась сквозь слезы, обнимая его. «Кажется, да, мой грозный наемник. Ты будешь папой». * * * Следующие месяцы стали временем абсолютной, почти комичной опеки со стороны Даста. Он превратился в ходячую энциклопедию по беременности, особенно с учетом хронического колита Лауры. Диета стала священной войной. Он лично составлял меню с диетологом, изучал каждую этикетку. «Нет, Лаура, острое нельзя. Даже чуть-чуть. Вот твой йогурт с разрешенными ягодами». Он мог с угрожающим видом развернуться к продавцу на рынке, спрашивая о составе соуса, заставляя того нервно ежиться. Массаж ног и шеи был ежевечерним ритуалом. Его сильные руки, знавшие лишь боль и насилие, теперь с невероятной нежностью разминали ее уставшие мышцы. «Где болит? Здесь? Сильнее?» – он ворчал, но глаза светились заботой. Обувь. Как только живот стал заметным, наклоняться стало мучением. Даст брал это на себя. Каждое утро он аккуратно, почти церемонно надевал ей тапочки, кроссовки или сапоги, завязывая шнурки крепкими узлами. «Я тебе не калека», – ворчала она, но ему нравилось это делать. Истерики. Гормоны и страх делали свое дело. Однажды Лаура разрыдалась из-за лопнувшего пакета молока. Даст не растерялся. Он просто подошел, обнял ее сзади, положил руки на округлившийся животик и поцеловал в макушку. «Все хорошо, солнышко. Сейчас куплю новое. Целый ящик куплю, если захочешь». Его терпение было безграничным. Он видел за истерикой ее усталость и тревогу, и отвечал только любовью. Щечки и животик. Его любимое занятие – целовать ее щеки, когда она засыпала, и нежно прикладывать ладонь, а потом и губы, к растущему животику. «Привет там, малыш. Это папа. Не донимай маму слишком сильно». Голос, который мог леденеть кровь, становился мягким, как шелк. * * * УЗИ. Откровение. Кабинет врача. Лаура лежит на кушетке, гель холодный на животе. Даст стоит рядом, его рука сжимает ее ладонь так крепко, что кости хрустят. Он не отрывает глаз от экрана. Врач водит датчиком. «Ну что ж, все выглядит прекрасно, – улыбается врач. – Сердечки бьются отлично... Оба». «Оба?» – хором переспрашивают Даст и Лаура. «Да! Поздравляю, вы ждете двойню!» – врач улыбается шире, указывая на экран. «Вот видите? Два плодных яйца. И, если присмотреться... – она придвигает экран, – вот этот, похоже, мальчик. А этот... девочка! Мальчик и девочка!» Тишина. Потом Даст издает странный звук, нечто среднее между смешком и рыданием. Он опускается на колени возле кушетки, прижимая лоб к руке Лауры. Его плечи снова трясутся. Лаура плачет молча, счастливыми слезами, гладя его белые волосы. «Двойня... – выдыхает Даст, поднимая на нее сияющее лицо. – Мальчик... и девочка. Лаура...» «Мы справимся, – шепчет она, целуя его в лоб. – Нас теперь четверо». Позже, сидя в кафе (Даст лично проверил меню на предмет запрещенных продуктов), они не могли говорить ни о чем другом. «Мальчика... Лео, – предложила Лаура, глядя на распечатку УЗИ, где один малыш, по словам врача, «уже показывает характер». – Он... ну, он больше толкается. Как маленький боец». Даст улыбнулся, глядя на снимок. «Лео... Лев. Подходит. А девочка... Стелла. Звезда». Он тронул пальцем второе изображение. «Смотри, она спокойнее. И профиль... – он сравнил снимок с лицом Лауры, – у нее твой носик. И губки». «А волосы, я уверена, будут твои. Белые, как снег, – улыбнулась Лаура. – И характер у Лео – твой упрямый. А Стелла... она будет спокойная, но с моей улыбкой». * * * Рождение Звезды и Льва. Беременность двойней, да еще с колитом, была нелегкой. Последние недели Лаура провела почти исключительно в постели под неусыпным надзором Даста. Но когда пришло время, все пошло... на удивление гладко. Схватки начались утром. Даст, собранный и бледный как полотно, действовал по четкому плану, который они репетировали сто раз. В роддоме он был ее скалой. Никто не посмел бы повысить голос или сделать лишнее движение рядом с этим беловолосым великаном, чей взгляд метал молнии, а рука не отпускала руку жены ни на секунду. И вот, после нескольких часов (которые Дасту показались вечностью) напряженной, но контролируемой работы, раздался первый крик. Пронзительный, требовательный. «Мальчик! Лео!» – объявила акушерка. Даст взглянул на крошечное, сморщенное существо с явным пушком белых волос на голове и зарыдал, прижимаясь лбом к руке плачущей Лауры. «Сын... У нас сын, Лаура!» Еще немного усилий – и тихий, но ясный второй крик. «Девочка! Стелла!» Когда на грудь Лауры положили двух завернутых в пеленки малышей, мир для Даста сузился до этой точки. Лео, с его уже заметно решительным (пусть и спящим) видом и белесым пушком. Стелла, невероятно крошечная, с каштановыми волосиками (пока!) и удивительно знакомым, лауриным изгибом губок. «Они... совершенны, – прошептал Даст, не в силах сдержать дрожь. Он наклонился, осторожно поцеловал Лауру в потный лоб, потом каждого малыша в макушку. – Ты сделала это. Ты подарила мне все». Лаура смотрела на мужа, на детей, на их переплетенные пальцы – его большая рука осторожно прикрывала две крошечные ладошки. Боль, страх, прошлое – все растворилось в этом море чистой, немыслимой радости. Они были семьей. Хрупкой, выстраданной, но нерушимой. И Даст, бывший тень, убийца, похититель, теперь был просто отцом, чье сердце, наконец, нашло свой настоящий дом.