Ходячее бедствие!

После нескольких звонков, которые Коля невольно подслушал, он сделал единственный возможный вывод: он оказался не в офисной драме, не в лёгкой авантюре, а в настоящей шпионской игре — не меньше. — Да, конечно, — голос Жанны был тих, но напряжённый, с той стальной ноткой, которую он у неё любил и одновременно боялся. — Я просто напоминаю: всё должно быть идеально чистым. Ни намёка на мою настоящую личность. …Конечно. Думаю, не стоит напоминать, кто вас мне посоветовал? Я вам доверяю. И этот человек — тоже. Не стоит нам терять доверие друг к другу… Да. Благодарна за труд. Коля едва дышал, сидя на диване с чашкой остывающего кофе, и чувствовал себя как минимум героем шпионского триллера. Причём не Бонда, а его нелепого дублёра, который случайно забрёл в чужую сцену. Жанна вышла на балкон, прикурила сигарету и осталась там на минуту, глядя куда-то вдаль. Он больше не слышал её разговоров. Коля, с одной стороны, был рад, что больше ничего не слышал, а с другой — пожалел: теперь у него было слишком много вопросов и ни одного ответа. Она вернулась в комнату и привычным движением стала втирать в руки густой крем с лёгким цветочным запахом. Коля уже знал: если Жанна так делает — значит, внутри неё что-то кипит. Она всегда мазала руки кремом, когда думала, волновалась или собиралась принять решение, которое изменит чью-то судьбу. — Попробовал сделать таблицу, — сказал он как можно спокойнее, будто ничего не слышал. — Давай, показывай, — её голос снова был ровным, словно асфальт поверх вулкана. Она села в кресло, накинув ногу на ногу. Коля осторожно подсунул ноутбук и накинул на спину спортивную кофту. — А я пока чаю принесу. — Давай, — кивнула она. Он ушёл на кухню, а из комнаты доносились её тихое бормотание, щёлканье клавиш и нескончаемые правки. Она будто не правила таблицу, а играла партию на пианино — уверенно, чётко, с расстановкой. Коля, слушая, как она спокойно объясняет вслух каждую строку, поймал себя на мысли: в ней было что-то от строгой школьной учительницы. Таких, которые колют взглядом больнее указки и при этом терпеливо повторяют материал до тех пор, пока даже самый упрямый двоечник не поймёт. После трёх часов за компьютером Коля рухнул лбом на клавиатуру и издал стон, достойный умирающего лебедя: — Жанна… Катя… Валькирия… пощади меня… Я всё понял, а что не понял — сегодня уже не пойму… умоляю… — Ладно, Зорькин, хватит на сегодня, — она оторвалась от экрана. — Иди домой, перестань мучить себя и меня. — Жааан… — протянул он тем самым «кошачьим» тоном, когда что-то выпрашивает. Жанна закатила глаза с такой отточенной грацией, что в зале суда могла бы сбить этим присяжных с курса. — Даже не думай. Никуда не пойду. Мне завтра вставать. — Боже, да тебе всего двадцать пять, а ведёшь себя как бабушка в халате. Там сегодня дискотека девяностых, всё в стиле диско… Клуб приличный, музыка будет классная. Пойдём, отметим, что меня взяли на работу! — Иди в ритме диско прямо туда, — отрезала она. — А я хочу спокойно поспать. — Я там, вообще-то, должен деньги передать… Пойдём со мной. Ты же знаешь: я растяпа — могу потерять конверт, за который тебе душу продал. — Лжёшь. — Не-е-ет… Он подъедет к клубу, я вынесу конверт, он отдаст расписку… Она снова закатила глаза, но он не отставал: — Жанна… Жанночка… Ну пошли. Тебе тоже надо развеяться. Пойдём… И я точно не налажаю, когда ты рядом… Жааанна… Смотри, сейчас полдесятого, в одиннадцать будем там, в час — по домам… В два все уже спят в своих кроватях, завтра в девять — на работе… Давай… — Ладно! — сдалась она. — Только перестань канючить. На час. Не больше. — Ура! — он чуть не подпрыгнул. — Только там дресс-код: что-то в стиле девяностых. — Что? — прищурилась она. — Я уже выбрал тебе наряд, пока ты была на работе. — Ключи. Немедленно оставь на тумбочке. Она встала и даже подумала: после стресса от воропаевского звонка ей не будет лишним где-то развеяться. Через минуту Жанна уже стояла у стула, на котором лежал «наряд от Зорькина». Она молча разглядывала его, внутренне комментируя: «Зорькин, боже… ты хоть раз видел меня в таком сочетании одежды?» Короткая кожанная юбка, которую она не надевала лет пять. Красная майка с пайетками, пережившая всего одно её появление — на дискотеке в восточном стиле ещё в институте. И чёрные туфли на огромном каблуке, которые обычно ждали Нового года, а не клуба с мигающими под потолком шарами. Она открыла шкаф и начала спокойно перебирать вещи, решая, как не выглядеть жертвой «модных советов» Колиной школы. Коля, переодетый в джинсы-варёнки, белую футболку и спортивную куртку, оставил на голове огромные чёрные очки для «образа в клубе». Он сидел за столом, ритмично стучал пальцами и листал очередной журнал про «ЗимаЛето». Через пятнадцать минут из комнаты вышла Жанна — и он улыбнулся: «Вот она, Ларина… стиль никуда не делся. Тот самый острый вкус». Чёрная джинсовая мини-юбка обтягивала ровно то, что нужно было подчеркнуть. Жанна редко надевала подобные юбки, но на тематический вечер — почему бы и нет. Особенно учитывая, что она выгодно подчёркивала упругость ягодиц и стройность длинных ног, уходящих в изящные, но уверенные кожаные узкие сапожки на невысокой шпильке и с острым носиком. В них было больше дерзости, чем желания казаться выше. На шее поблёскивало несколько тонких золотых цепочек, в ушах — крупные золотые кольца, которые ловили свет и расставляли акценты. Чёрная майка мягко обнимала фигуру, а V-образный вырез открывал красивую грудь. Объёмная кожаная куртка с золотыми лампасами завершала нарочито сдержанный образ. Волосы лёгкими волнами спадали на плечи, несмотря на густоту. Пара взмахов щёточкой по ресницам, любимый парфюм, вишнёвая помада — и всё. Пятнадцать минут, и она готова. Именно за это её обожали близкие: Жанна не «выпиливала» образ часами, а выходила из комнаты так, будто только что сошла с обложки. — Ну что, — Коля поднялся, беря куртку, — пошли отмечать. Она вздохнула. — Час, Зорькин. И ни минутой больше. Они вошли в клуб, и он оказался именно таким, каким должен быть «приличный» клуб для состоятельной публики: полумрак, мягкий свет, блики от зеркальных шаров, золотая куртка диджея, несколько go-go-танцовщиц на подиуме и бар, где коктейли выглядели как произведения искусства. Толпа двигалась в едином пульсе, а над этим гулом гремел «Modern Talking» на максимальной громкости. Жанна с Колей оказались в эпицентре этой вибрации. Да, они были ещё детьми в начале девяностых, их дискотечная молодость пришлась на начало двухтысячных и, возможно, немного на конец девяностых, но эта музыка впиталась в них, как запах маминого парфюма в новогоднее платье, — навсегда. Их родители на праздники всегда устраивали мини-дискотеку девяностых, съезжаясь из разных стран, и так гуляли, что Жанна и Коля не понимали, как они вообще живы после таких выкрутасов под музыку. — Давай потанцуем? — предложил Зорькин, озорно склонив голову. Она ответила лёгкой, уверенной ухмылкой, отрицательно махнув головой, — твёрдое «нет». — Один танец… Майкл Джексон как раз играет, — настаивал он. — Ты ведь любишь танцевать. — Любила. — Не лги, — он чуть подался вперёд, перекрикивая музыку. — Любишь до сих пор. Вижу это в твоих глазах, когда звучит ритм. Какая бы ты сейчас ни была грустная или убитая обстоятельствами, ритм всё равно в тебе. Я помню, как ты любишь расслабляться. Она прикрыла глаза и чуть улыбнулась — не той улыбкой, что дарят окружающим, а той, что рождается внутри, когда музыка становится продолжением пульса. Бас мягко «ударил» в грудь, и она позволила ритму проникнуть под кожу. Плечи едва заметно дрогнули, будто стряхнули невидимую пыль усталости. Она медленно спустила с плеч куртку и кинула её на стул у бара. Бёдра подхватили бит — плавно, но с той уверенностью, что всегда привлекает больше, чем откровенная демонстрация. Через пару секунд её тело уже двигалось в такт «Beat It». Не суетливо, не для показухи — это была хищная, выверенная пластика. Каждое движение выглядело так, будто оно здесь не ради зрителей, а ради собственного удовольствия. Лёгкий, почти ленивый поворот бедра — и свет со сцены выхватил блеск тонких цепочек на её шее. Медленный, намеренный шаг назад — и каблук сапожка с узкой шпилькой отстучал чёткий акцент в такте. Руки то скользили вдоль тела, словно повторяя контур, то резко поднимались, будто она обрывала невидимые нити. В каждом жесте было что-то от бокса — резкий контроль пространства, — и от танго — опасная близость и намёк на то, что партнёр всегда подчинится её ритму. Эта смесь силы и соблазна держала взгляд так же крепко, как удавка сжимает горло. Она не заметила, как за её спиной мужчины начали замедлять шаг, чтобы не упустить ни одного движения. Среди них — Малиновский и Жданов, которые только что зашли в клуб. Их взгляды скользили по танцполу и заметили её — девушку, которая не танцевала, а буквально привязывала к себе взгляды. Они провели взглядом по линии её спины, по изгибу бедра, по той странной смеси энергии и контроля, которая в этой толпе казалась почти невозможной. — Смотри, какая? — спросил Малиновский, даже не отводя взгляда. — Огонь, — ответил Жданов, улыбнувшись, оценивая девушку… Они не узнавали в ней Катю. Не было строгого пучка волос, делового пиджака, очков и сдержанной интонации. Здесь была женщина, которая танцует так, будто весь зал подстроился под её ритм. Жанна же отпустила контроль — и позволила музыке сделать с ней то, что она умела лучше всего: превратить её в центр пространства. И в этот момент она чувствовала себя живой до кончиков пальцев. Рядом с ней, чуть в стороне, двигался Коля. Его чёрные, огромные солнцезащитные очки скрывали почти всё лицо, и в этом было что-то успокаивающее — как будто он мог наблюдать за ней из тени, не боясь выдать себя. Танцевал он просто, без лишних финтов, но держал ритм уверенно, с лёгкой иронией, которая всегда его выдавала. Коля всегда шутил, что танцует так, будто его шарахнуло током. Жанна лишь смеялась и говорила, что в этом и есть его фишка. И вот сейчас, под ритмы клубной музыки, он снова выбивал свой безумный танец — словно то ли под кайфом, то ли после удара разрядом. Народ вокруг глазел, кто-то пытался копировать его движения, и от этого на танцполе становилось ещё веселее. Он смотрел на неё, и с каждым её движением в нём что-то сжималось. Она слегка откидывала голову, плавно переводила вес с бедра на бедро, и в этот момент ему вспоминались совсем другие вечера — кухонный свет, запах жареного хлеба, и она, смеясь, вдруг хватала его за руку и начинала кружить под музыку из соседнего окна. Но сейчас всё было иначе. Эта женщина на танцполе не просто играла с ритмом — она владела им. В каждом шаге была точность, в каждом повороте — внутренняя власть. Она стала опаснее, собраннее. В её движениях чувствовалась сила человека, который умеет подчинять пространство вокруг. И Коля испытал странную смесь гордости и тревоги: он радовался, что знает её такой, и боялся, что больше никогда не узнает её до конца. Чёрт… — мелькнуло в голове. — Если она так действует на меня, то что сейчас творится в головах у этих мужиков? Да, он уже определился со своей ориентацией — и она уверенно не была гетеросексуальной. Но сейчас, глядя на неё, он понял: он любил её. Возможно, не как женщину в привычном смысле, а как человека, без которого мир казался беднее. Рядом с ней он ощущал себя лучше, чем был. И это чувство было опасным, потому что оно тянуло его обратно, как бы он ни пытался себя отговорить. И тут он заметил их. Двое мужчин, застывших чуть в стороне, словно на охоте. Малиновский и Жданов. Они не просто смотрели — изучали, как хищники, пытающиеся понять, на кого именно наткнулись. Их взгляды скользили по линии её спины, по пластике движений, по этому странному сочетанию дерзости и контроля. Коля машинально поправил очки, будто проверяя, насколько надёжно они скрывают его лицо. И вдруг ощутил странное, непривычное желание — защитить её. Если они подойдут, она будет вынуждена заговорить, и тогда… тогда пазл сложится, и они узнают в этой танцующей женщине ту самую «Катю», которую привыкли видеть в строгих рубашках и пиджаках. А она всё так же танцевала, не подозревая, что за её спиной идёт тихая мужская дуэль взглядов — дуэль, в которой ставки были выше, чем просто интерес. Малиновский первым отвёл взгляд от её бёдер, медленно втянул воздух, как человек, который вдруг понял, что смотрит слишком долго. — Ты её знаешь? Жданов не сразу ответил. Его взгляд был прикован к тому, как она двигалась: будто каждое движение было просчитано, но при этом шло откуда-то глубже, чем просто «умение танцевать». — Нет, — коротко бросил он, хотя внутри что-то настороженно дрогнуло. — Но она… не из этого клуба. Не из тех, кто просто пришёл выпить и потанцевать. Погоди… Он поманил Синицкого, одного из совладельцев клуба, который как раз стоял у бара, лениво перекидываясь шутками с компанией. Тот подошёл, держа бокал виски и сияя своей фирменной ухмылкой: — Господа, приветствую. Два члена общества «Худшие претенденты в мужья» на одном квадратном метре… Какими судьбами? — Как мы могли пропустить твоё мероприятие, председателя да нашего общества? — усмехнулся Жданов. — Да, а где же Кира, женщина, без которой жизнь кажется пресной? — ехидно подкинул Синицкий. — Ты же знаешь, Дима, она тебя не выносит, — вставил Малиновский, даже не глядя на него. — Знаешь, кто это? — Жданов кивнул в сторону Жанны. Синицкий прищурился, потом в шутку надел очки Жданова, будто это поможет. — Нет… впервые вижу. Постоянной клиенткой она точно не была — я бы запомнил. Но барышня… впечатляет. — Согласен, — кивнул Малиновский, не отрывая взгляда. — Она держит зал, даже не пытаясь, — заметил Синицкий. — Это либо профи, либо человек, который привык командовать, даже если просто стоит посреди толпы. Жданов чуть прищурился. — Может, модель? Или… — он запнулся, чувствуя знакомое, но неуловимое ощущение. — Не знаю. Но я бы запомнил такую. — Я уже запомнил, — хмыкнул Малиновский. В его голосе прозвучала та интонация, после которой обычно начинались опасные игры. — Ну так вперёд, парни. Узнайте, кто она. Я — пас, я сегодня с женой, — Синицкий поднял руки, будто сдавался. — Она не одна. Рядом мужик в очках… — добавил Жданов. — И когда это вас останавливало? — с ухмылкой сказал Синицкий. — Пойдём посмотрим, кого она выберет. Попробовать можно, — бросил Малиновский. Они оба ещё секунду смотрели на неё, потом перевели взгляд на её партнёра — парня в огромных чёрных солнцезащитных очках, закрывающих пол-лица. — Знакомое лицо? — спросил Роман. — Не знаю его, — пожал плечами Андрей. — Но лицо вправду странно знакомое. Коля, заметив их, медленно приобнял Жанну за талию. — Ты зачастил, дружок, с руками в области моей талии. В честь чего? — с прищуром спросила она. — Там Жданов и Малиновский. Уверен, что вот-вот направятся сюда. Ты им понравилась, Жан. Она чуть шире раскрыла глаза, но вместо того чтобы обернуться, только усилила амплитуду движений бёдрами. — Чёрт… Не теряя ритма, она прижалась к нему плотнее и повела в другую сторону танцпола. Светомузыка и толпа делали задачу проще — зрительный контакт с любыми «охотниками» терялся. Песня сменилась на It’s My Life, в зал полетели конфетти, и толпа ожила, превращая их маленький манёвр в часть всеобщего хаоса. — Упустили… — бросил Малиновский. — Найдём, — отрезал Жданов. Коля и Жанна направились к выходу и уже были буквально в нескольких шагах от дверей. — Зорькин… — Знаю, убьёшь меня. — Хотелось бы, но не сегодня, — она чуть усмехнулась, но в голосе сквозила серьёзность. — Они бы в жизни не поняли, что я и Катя — один человек. Но выкручиваться пришлось бы, а я этого не люблю. Ты же знаешь. Так что молодец, что глазастый. — Ты куртку забыла… Я сейчас принесу. Она уже почти дошла до выхода, когда за спиной толпа вдруг рванулась на танцпол. Музыка ударила так, что пол под ногами дрогнул, вибрация пошла в пятки. Жанна машинально подняла плечи, поправила ремешок сумки и, глянув через плечо, сделала ещё шаг вперёд — прямо в кого-то, словно в стену. Тепло чужого тела. Плотная, тяжёлая ткань дорогого костюма. Лёгкий, обволакивающий запах древесного парфюма с горькой нотой кожи. Она подняла взгляд — и упёрлась в прищур Воропаева. Он удерживал её за плечи. Не грубо, но так, что она чувствовала — отпустит только тогда, когда захочет сам. Медленно склонил голову чуть набок, как кошка, разглядывающая пойманную мышь. — От кого убегаете, красавица? — голос мягкий, почти ленивый, но в паузах слышалось: я привык получать ответы. — Могу защитить. Только скажите. Она выровняла дыхание. Лопатки напряглись, взгляд стал ровным, чуть холоднее, чем нужно. Лёгкая полуулыбка скользнула по губам — ровно настолько, чтобы не выглядеть пленницей, но и не выдать раздражения. — Мы знакомы? — он прищурился сильнее, изучая изгиб её лица, уголки глаз, будто перебирал в памяти лица за последние десять лет. — Готов поспорить, видел вас раньше. Её пальцы едва заметно сжались на ремешке сумки. Это движение могло бы остаться незамеченным, но оно выдало то, что внутри всё сжалось. И тут рядом возник Коля. Он увидел Воропаева — и в памяти мгновенно вспыхнули журнальные вырезки с этим лицом, которые он находил у Жанны дома. Уловил, что она стоит идеально прямо, руки по швам, — так она вела себя только в моменты, когда была по-настоящему выбита из колеи. Коля обнял её за талию — легко, но уверенно. — Дорогая, вот твоя куртка, — сказал он на английском, тоном человека, торопящего её к выходу. Она мягко повернула голову к нему, улыбнулась — коротко, но так, будто это он, а не Воропаев, был центром её внимания. Приняла куртку, перекинула через руку. Коля, не убирая руки с её талии, кивнул Воропаеву: — Извините… Они двинулись к выходу. Воропаев остался стоять. Его взгляд скользнул по их спинам, задержался на изгибе её плеча. Лёгкое движение бровей — и стало ясно: он вспомнит просто не сейчас. — А вот это уже очень плохо, Коля… — её голос был ровным, но в нём пряталась стальная пружина. — Он видел меня при нормальном свете. И то, насколько он внимателен к деталям, заставляет меня нервничать. — Этот тип… я видел его в тех журналах. Ты с ним сегодня вечером говорила? — пробормотал Коля, догоняя её. — Это не просто тип. Это катастрофа в костюме от Prada. — Она бросила на него быстрый взгляд. — Если он вспомнит, где меня видел… поверь, пистолет — это цветочки. Он начнёт копать, а он уже копает под меня. А когда такие, как он, начинают копать по-взрослому — не остаётся ни двора, ни огорода. Жданов с Малиновским хоть и пялились, но завтра их память смоет виски, да и в жизни они такой пазл не сложат. А вот это — проблема с большой буквы «П». Она достала сигарету, щёлкнула зажигалкой, и в холодном свете парковки огонёк на секунду высветил её прищуренные глаза. Дым вышел медленно, как будто она обдумывала план убийства. Каблуки отстукивали по плитке короткий, нервный ритм. Коля попытался сгладить напряжение: — Ну… ты же держалась. Он ничего не понял… — Надеюсь, — отрезала она, не глядя на него. — Хотя верится слабо. Такие, как он, не забывают. Они просто делают вид, что забыли… пока не поймают тебя за руку. Она села в машину, захлопнула дверь так, что стекло дрогнуло, и ещё секунду сидела, держа руль, как штурвал в турбулентности. — Ты не видел, как он смотрит, Коля. Этот человек привык загонять людей в угол. Главное, чтобы он никогда, слышишь, никогда не сложил пазл, что я и Катя — один человек. Она завела двигатель, но не тронулась. Пальцы постукивали по рулю, и каждое «тук» отдавалось в тишине, как счётчик обратного отсчёта. — Запомни, — она повернулась к нему, и её усмешка вышла острой, как свежая бритва. — Если мы ещё раз окажемся в одном месте с ним — никаких героических обниманий, никаких «дорогая» на английском. Просто исчезаем. Без пафоса. Понял? — Понял… — тихо сказал он, но потом добавил, с неожиданной для себя заботой: — А ты точно в порядке? Она задержала на нём взгляд чуть дольше, чем нужно, и в этом взгляде было всё — и «не лезь», и «спасибо, что спросил». — Я всегда в порядке, — произнесла она медленно, почти шепотом, но так, что верилось безоговорочно. Щёлкнула передачей, повернула ключ. — А теперь — иди, передай свой конверт этому вымогателю. Я потом отвезу тебя домой. — Понял… А пока Коля, словно шпион из дешёвого фильма, озирался по сторонам и нёс конверт к подъехавшей машине, она подумала: «Так что мне делать с этим бульдозером? Кто подскажет? Только ты, Жанна, сама себе и подскажешь…» Она глубоко выдохнула и не отводила взгляда от горе-экс-супруга, который уже бежал к её машине с бумажкой в руках. Жанна лишь театрально закатила глаза.