Ходячее бедствие!

Жанна въехала на территорию родительского дома, и колёса её тёмного «Рейндж Ровера» мягко зашуршали по идеально выложенной брусчатке. Она вышла из машины и вдохнула воздух так глубоко, словно тот мог очистить её от всей накопившейся за последние дни тяжести. В воздухе пахло влажной травой, свежестью прошедшего дождя и чем-то ещё… родным. Странное ощущение: в детстве она росла совсем не здесь, но именно этот дом теперь стал для неё точкой тишины — убежищем, где не нужно было притворяться, держать лицо или играть в кого-то другого. Здесь ей было настолько уютно, что она иногда забывала: это дом родителей, но вовсе не «родительский дом». Отец купил его когда-то как дачу, и семья приезжала сюда лишь время от времени. Но два года назад старшие Ларины решили остаться здесь окончательно — «чтобы встретить старость на родине». Это была официальная версия. Жанна же всегда подозревала: возвращение отца имело совсем другие причины. Ей было всего три года, когда семья уехала в Норвегию. Тогда у отца дела стремительно пошли в гору, и он решил, что пора оставить прошлое позади и начать новую жизнь в другой стране. Но, как показало время, прошлое не осталось в прошлом. Оно терпеливо ждало и стало особенно ясно, когда родители вернулись сюда насовсем. Её настоящее детство осталось там, в Норвегии. Воспоминания о нём Жанна хранила, как коллекцию старых фотографий: дорогую, но немного болезненную. Она уже решила: когда закончится весь этот абсурд с прошлым, она непременно поедет туда хотя бы на пару недель. Чтобы снова вдохнуть тот воздух и собрать себя заново. Но и здесь, на этой залитой дождём земле, было своё тепло. Уют, созданный не только стенами, но и людьми. — Жанночка! Как хорошо, что ты приехала, красавица... — услышала она знакомый, чуть хрипловатый голос. Дмитрий Дмитрич — мужчина в возрасте, с выправкой старого офицера и мягкостью деревенского деда — распахнул зонт, чтобы Жанна не намокла под дождём, и тут же перехватил её подарки, упрямо не позволяя поднимать тяжести. Он был настоящим спасением их семьи. Тихий герой, незаметный со стороны, но необходимый во всём — умел привести сад в идеальный порядок, помочь отцу, когда тот занимался деревом, или составить ему компанию на охоте. Делал всё так искусно, что Борис был уверен: половину работы выполняет сам. Все в доме знали правду, но никто не разрушал эту милую иллюзию. Жанна благодарно коснулась плеча Дмитрича — лёгкий, почти дочерний жест. Он тепло улыбнулся в ответ. Поднявшись на террасу, Жанна увидела отца и дядю Антона. Они сидели в плетёных креслах, медленно потягивали янтарный виски и вели разговор под барабанный аккомпанемент дождя, отбивавшего ритм по перилам и по идеально подстриженному газону.

На миг Жанна вспомнила один разговор с отцом — разговор, ставший точкой невозврата в её жизни. Это было сразу после новогодних праздников: они так же сидели на этой террасе. Отец с бокалом виски, она — с красным вином, которое тянула маленькими глотками, уже заранее понимая, что разговор будет тяжёлым.

— Как там дела в Норвегии, доча? — спросил он тогда. — Хорошо, папа, — она смотрела, как снег ложится на красные розы, и продолжила: — Всё под контролем. С бизнесом всё в порядке. — Знаю… я тебе доверяю. Ты это знаешь.

Жанна удивлённо свела брови и повернулась к нему. Их взгляды встретились. — В честь чего это, папа? — тихо спросила она. — Я-то знаю, но ты такие слова никогда не говоришь. — Месяц назад смотрел телевизор, — его скулы заиграли от злости, — попалось интервью. «ЗимаЛетто» исполнилось тридцать лет…

Он сделал глоток виски и, не скрывая яда, продолжил, почти цитируя журналистку: — «Жена действующего президента компании, Маргарита Жданова, открыла зрителям секрет успешного семейного бизнеса…»

Жанна закатила глаза, но отец не заметил. Его голос становился всё злее, всё жёстче: — Я могу сказать, что было тяжело быть музой… — он спародировал Марго, отчего Жанна невольно улыбнулась. — Когда мой муж придумал идею модного дома и продал всё, чтобы открыть первое ателье, я чувствовала гордость. Мы смогли… А когда наши друзья и соучредители Юрий и Ольга Воропаевы вложили свои усилия, дела пошли в гору. Кто бы мог подумать, что идея и ресурсы моего мужа и его друга Юрия окажутся такими успешными и будут пользоваться такой популярностью, продержавшись столько лет! Сейчас вам в честь юбилея показывают фотографии первой коллекции, которая в своё время стала фурором. И тепер мой муж — единственный оставшийся в живых создатель компании — уходит на пенсию, следующая коллекция будет последней под его руководством, и скоро будет выбран новый президент. И я думаю, что наш сын продолжит успешное дело отца…»

Он так скривился, что Жанна почувствовала: отца скрутило не только снаружи, но и изнутри. — А что же она не рассказала, — его голос стал глухим, — что идея была моя? Что деньги на первое ателье были мои? Что эскизы первой коллекции — тоже мои? Они поимели меня и присвоили всё себе. Почему она умолчала об этом? — Папа… ты ведь знаешь ответ, — тихо сказала Жанна. — Жанна, — он резко поставил бокал на стол. — Пришло время им ответить.

Она посмотрела на него и вдруг поняла: вот что стало истинной причиной возвращения Лариных домой. Официальная версия про «старость на родине» была лишь прикрытием. На самом деле отец вернулся, чтобы закрыть счёт с прошлым.

Закрыв зонт, который заботливо вручил ей Дмитрич у ворот, Жанна поднялась по ступеням к террасе. — Дочь… — отец поднялся и раскрыл объятия. — Жанночка… — вторил ему дядя Антон. Сначала она обняла отца, потом — дядю Антона, который, несмотря на её развод с его сыном Колей, всё равно продолжал называть её дочерью. В этом было что-то очень тёплое и правильное, будто никакие формальности не могли стереть настоящую привязанность. — Как ты, дочь? — спросил Борис. — Всё хорошо, — коротко ответила Жанна. Оба мужчины прекрасно знали: за этим простым словом скрывалось куда больше оттенков. — Жанночка, спасибо тебе, доча, — вмешался Антон и повернулся к Борису. — Ты знаешь, твоя дочь — волшебница. Устроить моего оболтуса на работу… да это ж вообще чудо! — Куда? — бровь Бориса слегка изогнулась. — В какое-то «ЗимаЛето». Он теперь аналитик… первая его работа. Борис кивнул, но выражение его лица мгновенно изменилось. — В целом правильно… — начал он и не договорил. Жанна уловила продолжение в его глазах: «…чтобы уничтожить компанию изнутри». Она устало ухмыльнулась и чуть выдохнула, словно стряхнула с себя чужую вину. — Я рада, дядя Антон, — спокойно сказала она. — Надеюсь, он возьмётся за ум. Может, толк какой выйдет. — Если выйдет, я куплю тебе что пожелаешь, — оживился Антон. — Бери ручку, дядя, — она кокетливо оперлась на его плечо и задумчиво посмотрела в серое небо. — Мне нужно сто килограммов терпения, столько же удачи и хотя бы килограммов десять счастья. Они оба рассмеялись. Антон оставил лёгкий, почти отеческий поцелуй на её щеке. — Пойду поздравлю маму, — сказала Жанна. — Иди, доча. А он будет? — Борис вопросительно посмотрел на неё. — Надеюсь, — ответила она, встретив его взгляд твёрдо. В её глазах читалось: «я сделала всё возможное и прошу — не надо». Отец молча кивнул. Уже на пороге он снова подошёл к дочери. — А как там дела? — загадочно спросил он. — Папа, сегодня я это не обсуждаю. Будут новости — скажу. — Хорошо, — кивнул он, чуть погладив её по руке. Жанна вошла в дом, оставив мужчин на террасе под негромкий барабанный стук дождя. Из кухни звучала Любовь Успенская. «Пропадаю я…» — настолько чисто и мощно, что казалось, будто певица сама приехала к ним и устроила концерт между плитой и обеденным столом. На просторной кухне царил деловой переполох. Две сестры-помощницы — Антонина и Августина — активно выстраивали блюда на позолоченных тарелках. В центре всей этой кулинарной симфонии стояла Анна Ильинична — хозяйка дома. Её длинные овальные ногти, окрашенные в алый, танцевали в такт музыке, аккуратно раскладывая листья салата. Передавая готовую тарелку, она кокетливо поправила высокий воротник алого платья в японском стиле и слегка подбила пышные пепельные кудри. Движения — выверенные, уверенные, но с лёгким артистизмом: будто она не на кухне, а на сцене. — Девочки, всего побольше! — властно и в то же время тепло сказала она. — На столе должно быть изобилие. Всего и много. Женщины согласно улыбнулись и продолжили работу. В воздухе витал запах семейных любимых блюд, и от этого Жанна, стоявшая в дверном проёме, непроизвольно улыбнулась. Успенская сменила трек. «Гитара…» — Судьба моя ретивая, тебе не по плечу… — подпевала Анна Ильинична. — А я живу красивая, как я хочу! — подхватили помощницы. — Гитара мается, а я на пару с ней! — раздался ещё один женский голос. Из другой двери появилась Алина Михайловна, мама Коли. Вся в белом — словно невеста, только вместо букета с собой она принесла ящик любимого вина Ани. Вошла уверенно, будто это её праздник. — Девушки, где бокалы? — бодро воскликнула она. — Мужчины там уже начинают, а мы чем хуже? Анна Ильинична заметила дочь в дверях и вспыхнула улыбкой. Раскрыла руки и поспешила к ней, забыв обо всём. — Жанночка… доченька! Они обнялись. И в это мгновение у Жанны с плеч слетела вся тяжесть мира: и миссии, и дела, и маски, которые приходилось носить. Осталась только мама — её тепло и самый родной в мире запах духов и духовки. Жанна протянула букет алых роз — любимых. Получив поцелуй в щёку, передала ещё и коробку из белого бархата. Анна приоткрыла её — и на миг замерла. — Неужели… ты сделала это сама? Спасибо тебе… какая красота… — Я не изменяю традиции, мама. Десять лет — и каждый год своими руками. В её руках сверкал клатч. Рубиновая крошка переливалась живым огнём, застёжку венчали два белых топаза. Внутри — чёрная подкладка, вручную вшитая в тонкую кожу. Белое золото ремешка мягко сияло в свете ламп. Это была не просто сумка — это была любовь, вшитая в каждую деталь. Анна с замиранием сердца провела рукой по изделию, будто боялась его испортить. Борис когда-то учил детей работать с тканями и камнями. Мужчина, сделавший состояние на машинах, бензине и механике, тайком жил другой мечтой — создавать красоту. Для него это было «хобби», но семья знала правду: не хобби, а украденная мечта. Никита не выдержал — кожа летела в мусор, иголки гнулись. А вот Жанна… Жанна сделала это своим маленьким секретным миром. Каждый год — новая вещь для матери. Серьги, кулон, брошь. Однажды пальто, которое Анна носит и сейчас. Но сумку — такую изысканную — она не ожидала. — Как раз под твоё платье, в котором ты планировала пойти на оперу, — сказала Жанна и достала из клатча два билета. — Для тебя и папы, твоя любимая Кармен... Анна обняла дочь крепко, по-матерински, и погладила по голове. — Ты как, доченька? Жанна посмотрела на неё, улыбнулась и провела рукой по её щеке. «Хреново, мама», — пронеслось в голове. Но вслух сказала: — Отлично, моя дорогая. Отлично. Материнский взгляд всё понял, но ничего не спросил. Только снова провёл по её волосам. Она винила себя, что позволила мужу сделать дочь инструментом своих нерешённых дел. Понимала, что это ему нужно, но их девочка и так слишком часто показывала свой стержень. Жанна хитро подмигнула, шагнула в центр кухни и раскинула руки: — Итак, женщины, где мои объятия? — Жанночка! — Алина Михайловна крепко её прижала. — Ты роскошно выглядишь, красавица. «В последнее время это такая редкость, что я даже получила удовольствие, наряжаясь», — усмехнулась Жанна про себя. — Спасибо, и ты великолепна, Алина. Именно Алина: за отчество или приставку «тётя» можно было получить так, что потом придётся ходить к психологу. — Тётя Тоня, тётя Тина! Как вы, мои хорошие? — обняла она и сестёр-помощниц. — Спасибо, дорогая. Хорошо. А ты как? Вот, возьми свою любимую канапешку с сыром и икрой. Антонина протянула тарелку. Жанна взяла одну канапешку и, подмигнув, улыбнулась женщинам. — Я как все — отлично. Чем помочь? Скоро за стол. Она ловко надела фартук. — Сначала — вино! — напомнила Алина Михайловна, уже открывая бутылку. Жанна рассмеялась и снова подмигнула. Пока Анна потянулась за бокалами, а Тина помогала доставать посуду, Алина шепнула: — Он будет? — чуть прищурилась. — Надеюсь. Иначе я его сюда приведу за руку, — ответила Жанна, выставляя рулет на праздничную тарелку и вспоминая разговоры, которые вела на протяжении последней недели.

— Нет, это ты послушай, Никита. Послушай меня... — она выдохнула дым, точно восклицательный знак в своей фразе. — Мама хочет увидеть тебя дома. Ты не видел отца шесть лет, а с мамой встречался только на нейтральной территории, как будто вы не сын и мать, а торговцы наркотиками. Это её праздник. Приди и постарайся не сорваться ради неё. Я понимаю — сложно, но постарайся. Они не молодеют, Никита. Они стареют. Пойми ты это.

— Он всегда начинает первым, ты знаешь… — отозвался брат усталым, но привычно упрямым голосом. — Недавно он позвонил и предложил мстить своим старым врагам. А когда я отказал, снова назвал меня разочарованием…

Жанна прикрыла глаза, мысленно считая до пяти, чтобы не сорваться самой. У неё уже давно была привычка тушить сигарету не столько ради здоровья, сколько ради сохранения последних нервных клеток.

— Никита, мама волнуется. Я не хочу, чтобы она волновалась. Да и папа не спокоен. Я прошу: приди. Единственное, чего она хочет в подарок, — это видеть тебя. С папой у вас всё сложно, это ясно. Но при чём тут мама?

На том конце повисла пауза. Та самая, которую Жанна научилась ненавидеть: в ней пряталась его вечная «подумай сам». — Жан… я подумаю. Я постараюсь, правда…

Она усмехнулась сухо, без радости, как человек, который слишком часто слышал это «постараюсь». — Дай мне хоть раз вспомнить, что у меня есть старший брат. И что я не одна должна всё это тащить. — Я правда постараюсь… — Значит так, Никита. Если ты не приедешь, я приеду сама. И окажешься в том доме, хочешь ты этого или нет. Я ясно излагаю?

Он вдруг рассмеялся. Тихо, по-детски, и этот смех раздражал её сильнее любых криков. — А ты ещё больше выросла, дракоша. — У меня не было выбора, — отрезала Жанна. — До встречи, брат. И знай: я не шучу. Найду способ затащить тебя в дом родителей.

Жанна включила стерео — и кухня, и гостиная, и даже огромный холл наполнились мягким фоном любимых песен матери. Она сама таскала бесконечные тарелки — словно марафон по сервировке. Помощницы предлагали ей присесть, передохнуть, но она только махала рукой: мол, нет времени. Её движения были быстрыми, решительными, и за этим упрямством чувствовалось что-то большее, чем просто желание помочь. Огромный дубовый стол постепенно накрывался — слой за слоем, тарелка за тарелкой. Хрусталь, позолота, дымящиеся блюда — всё это складывалось в картину изобилия, за которым скрывалась привычная семейная дипломатия. Анна Ильинична бросала взгляд на часы всё чаще. Жанна уже почти видела, как садится в машину, едет к брату и собственноручно тащит его сюда за уши. Коля, лениво прихватив брускету с черничным конфитюром и фуа-гра, наклонился к ней и шепнул: — Он что, не придёт? — Если хочет жить — придёт, — отрезала Жанна. И словно по заказу раздался звонок в дверь. Анна кинулась открывать, и по её радостному писку стало ясно: свершилось. — Ребята, Никита пришёл! В комнату зашёл её старший брат. Жанна выдохнула — даже сама не заметила, что всё это время задерживала дыхание. Отношения Никиты с семьёй были… сложные, мягко говоря. Он не мог простить отцу, что тот «сломал ему жизнь», отец не мог простить «предательства сына». Эта драма тянулась годами. Но лично для Жанны брат оставался братом. Не близким, но своим. Он подошёл и, чуть неожиданно, обнял её за талию и поцеловал в висок. — Привет, сестра. — Привет, братец, — ответила она и чмокнула его в щёку. — Молодец, — прошептала на ухо. — Ты не представляешь, чего мне это стоило… — его голос звучал устало, но в глазах — пронзительных, карих — было что-то честное. Образ у Никиты был почти театральный: строгие черты лица, тёмные волосы собраны в хвост, белая рубашка и джинсы сидели идеально. В нём сочетались два противоположных мира — аккуратность и вызов. Спокойствие и бунтарство, которые он нёс в себе с детства. В комнату вошёл Борис. Полная противоположность собственного сына: несмотря на шестьдесят лет, он выглядел удивительно свежо. «Здоровье — это мой бизнес-план», — любил повторять он. Моржевание, спорт каждый день, строгий режим. Его седина, аккуратно зачёсанная назад, серебрилась мягким блеском, словно впитала в себя пыль времени и света. Тёмный твидовый костюм сидел на нём безупречно — не нарочито, а естественно, будто он родился в этих строгих линиях. На груди поблёскивала цепочка с очками для чтения — скромная на первый взгляд, но любой знаток понял бы: стоит она далеко не маленьких денег. Они встретились взглядом. Никита напрягся. Борис тяжело выдохнул. — Привет, Никита. — Здравствуй, отец… Пауза. Слова повисли в воздухе, в них было больше смысла, чем в целой речи. Борис сузил глаза: — Кто бы мог подумать, что у вас вообще есть отец. Вы ведь и фамилию поменяли — на материнскую. Будь ваша воля, и отчество бы вычеркнули. — А что плохого в фамилии Минаев? Прекрасная фамилия, — колко, но ровно бросил Никита. — Мальчики, только не сегодня, — вмешалась Анна. Она подошла к мужу, мягко коснулась его предплечья. Жанна, видя, как брат напрягся, незаметно постучала пальцами по его спине и даже дёрнула за хвостик. Никита ухмыльнулся, напряжение слегка спало. — Так, все за стол, быстро! — скомандовала Анна. Но Борис не отпустил тему: — Мы с сыном шесть лет не виделись. Могу я спросить, как у него дела? Не бомжует ли? — К твоему сожалению, нет, — холодно ответил Никита. — Я справился и без тебя, и без твоих денег. — Ну да, ну да… Кто ты там у нас? — Девелопер. Хорошая профессия. Я не жалуюсь. — Ну надо же — бросить Гарвард, чтобы потом доучиться на девелопера. Умный ты парень, Никит… — голос Бориса сочился ядом. — Женился? Ах да, ты же ради младшей Воропаевой отказался от семьи. А она… вернулась к Жданову. Пять баллов, сын. Просто блестящий выбор женщины. — Прекрати, — резко бросил Никита. — Ты ничего не знаешь. Она была прекрасна. Может, и не ушла бы, если бы я не был так закрыт… Я ведь даже называть свою фамилию не мог, отец! Девушке, в которую влюбился, я вынужден был представляться под фамилией матери. Что могло быть настоящего в этом? Он шагнул ближе, но Жанна остановила его рукой. — Не ищи оправданий, — Борис не сдавался. — Ты отказался от семьи ради женщины, которая тебя не выбрала. И всё равно её защищаешь? Идиот! Анна, ну вот зачем ты смотрела мексиканские сериалы, когда была беременна им? Смотри, что выросло. — Хватит, — холодно сказала Жанна. Она встала между ними, и её голос зазвенел сталью. — Достаточно спектаклей. Сегодня у мамы день рождения. Мы говорим только о приятном. Все замерли. В комнате воцарилась тяжёлая, глухая тишина. И вдруг позади раздался громогласный голос: — Кто это тут осмелился злить мою любимую крестницу? Я сейчас всех накажу! Жанна с облегчением улыбнулась и обернулась. В её выдохе было столько облегчения, что заметили все. Она знала: этот человек умел превратить каменную атмосферу в праздник. — Дядя Жора… дорогой! Он вошёл с размахом, руки широко раскрыты, пальцы привычно перебирали что-то невидимое — будто чётки, которых у него уже десять лет как не было. Георгий Павлович Воробьёв. В прошлом — «Жора-Аргумент», человек, который в девяностые решал вопросы быстрее, чем кто-либо успевал их сформулировать. Теперь — начальник территориального управления по вопросам миграции. Но в семье он оставался тем самым дядей Жорой: с громким словом, тяжёлым кулаком и… нужными связями. — Жанна Борисовна, я вижу, вас тут снова нервируют. Ну ничего, я разберусь, — сказал он и метнул взгляд то на Бориса, то на Никиту. — Ну что, с вами будем разбираться? — Мы будем сидеть и праздновать мамин день рождения, — твёрдо сказала Жанна. — Вот это правильно! — громогласно заявил Жора. — Аннушка, это для тебя. Он протянул подарок. Анна улыбнулась, но в её взгляде ещё тлело напряжение. Она обняла давнего друга, оставила лёгкий поцелуй на его щеке и тут же вытерла след помады. Жанна обняла крестного, и он, прижимая её крепко, почти заговорчески шепнул: — Всё в порядке у тебя? Проблем нет? Она чуть кивнула, ответила так же тихо: — Твоими усилиями всё прекрасно. Коля заметил это и, кажется, понял, как ей так быстро «нарисовали» чистые паспорта. Они пошли к столу. Жора сел рядом с крестницей, по другую руку от него — Никита. Анна и Борис — напротив детей и Георгия. Зорькины и помощницы дома образовали мягкий круг вокруг этого бурлящего энергетического центра. Атмосфера оставалась натянутой, словно струна. Но Жора, не теряя ни секунды, разрядил её так, как умел только он: — Ребята, кого я встретил… вы не поверите! — он расправил плечи и торжественно посмотрел по сторонам. — Это не женщина, а богиня. Королевы, конечно, рядом со мной сидят, — он кивнул дамам, — но, мать моя женщина, что там за ноги!.. — Дай угадаю… может, тебе в дочери годится? — лениво бросил Борис, пригубив виски. — Ну вот, началось… предвзятое отношение! — Жора развёл руками и чуть театрально поправил волосы, идеально уложенные на голове. — Мне в душе, между прочим, тридцать. Понимаешь? — А в паспорте — предательские шестьдесят, — ядовито хмыкнул Борис. — Но ты у нас начальник, можем и цифры поменять, если что. За столом зашевелились улыбки, Анна Ильинична едва заметно шикнула на мужа, но глаза её смеялись. — Надеюсь, на этот раз она старше меня, — с иронией вкинула Жанна, облокотившись локтем на ручку стула. — Да-да, старше, — торжественно подтвердил Жора. — Ей тридцать. Стол взорвался смехом. Жанна закатила глаза, но улыбка сама скользнула по её лицу. — Браво, дядя Жора. Ты переплюнул сам себя, — прокомментировал Коля, едва не поперхнувшись канапе. — В этот раз тебе не надо будет ждать её после пар. Беда в том, что она будет ждать тебя после пенсионного, — вставил Борис. Жора прищурил взгляд, но тут же хмыкнул: — Ну, не всем же повезло так, как вам с Антоном: иметь таких роскошных женщин рядом. Нам приходится искать. Жора, довольный эффектом, начал красочно описывать новую жену — младше его на двадцать пять лет, «стройная, как кипарис», «умная, как энциклопедия» и «нежная, как марципан». Каждый его эпитет звучал громче предыдущего, и смех за столом постепенно превратился в весёлый гул. Жанна откинулась на спинку стула, отпила вина и на секунду позволила себе расслабиться. Встретилась взглядом с Никитой. Он чуть приподнял бокал и выглядел почти мирным. Она подмигнула ему. Внутри промелькнула наивная, но тёплая мысль: может, этот день пройдёт хорошо?.. Телефон зазвонил неожиданно. И что удивительнее — не её личный. Из сумки, что стояла у стула, настойчиво затренькала старая «Нокия». Жанна нахмурилась. Этот звук выбивался из общей картины праздника. Это был Катин телефон — так сказать, «рабочий». Она достала его, скользнув взглядом по экрану. На дисплее — Андрей Палыч. Бровь непроизвольно приподнялась. Вздохнув, она встала и вышла на террасу. Только там нажала «ответить». — Добрый день, Андрей Палыч. — Добрый, Катя… — в трубке голос был чуть сбивчив, с оттенком волнения. — Извините, что тревожу вас в субботу. Завтра мы улетаем, я понимаю, вы теряете выходной… и беспокоить вас ещё сегодня не совсем по-человечески… но я хотел спросить… Жанна облокотилась о холодные перила террасы и посмотрела на мокрый от дождя сад. Внутри у неё всё напряглось, но голос прозвучал ровно: — Конечно, я вас слушаю. Она мысленно усмехнулась: волнуется. И правильно делает. — Я… слегка волнуюсь, — признался он. — А вдруг Кира позвонит в отель в Берлине, а нас там нет? Что тогда? Может, скажем, что в последний момент поменяли гостиницу?.. Жанна ухмыльнулась про себя. Ага. Значит, она предупредила его, что будет проверять. — Она вас предупредила? — спокойно уточнила она. — Что будет звонить, потому что вы сказали, что можете не выйти на связь? — Да, — сухо ответил он. — Понятно, — Жанна чуть склонила голову, пряча улыбку. Повисла пауза. Слишком долгая. Она потерла переносицу и очень хотела выругаться вслух. Вместо этого — глубоко вдохнула. — Катя… — осторожно начал он, — вы, наверное, хотите сказать, что вообще против этой идеи? — Какая разница, против я или нет? — холодно отрезала она. — Спорить бесполезно. И не у меня полномочия. Сейчас надо решать, что делать. Она вдохнула ещё раз, собрала мысли в чёткий план и заговорила: — Андрей Палыч, я купила билеты и в Германию, и даже заказала номера на наши имена. Копии оставила на своём столе… если кому-то будет интересно, — она едва заметно закатила глаза. — Но если она позвонит, скажут, что никто не заезжал. Я дам вам свою немецкую сим-карту — будете пользоваться ею. Тогда вы всегда будете на связи, и у Киры Юрьевны не будет повода звонить в гостиницу. Завтра я забронирую ей спа-процедуры. Поверьте, маникюр и массаж отвлекут её куда надёжнее любых легенд. В понедельник вы трижды сами позвоните ей с немецкого номера. Во вторник мы возвращаемся. К тому же, у нас начнётся подготовка к показу. Она будет занята. И Юлианна должна приехать в офис — всё обсудить. Он замолчал. В трубке — только его дыхание, потом явный выдох облегчения. — Спасибо, Катя… Я уж думал, вы меня отправите к чёрту. — Ох, Андрей Палыч… — Жанна позволила себе тихий смех. — Если бы я отправляла всех «к чёрту», я бы не задержалась ни на одной работе. — Она чуть прищурилась. — Знал бы ты, как я обычно решаю вопросы… ты бы убежал от меня сразу. — Повезло мне, значит, — заметил он, и впервые его голос прозвучал мягко, почти доверительно. — Возможно, — ответила она сухо, но глаза блеснули. — Завтра в аэропорту, в час дня. — Да, до завтра. И вдруг — чужой голос за спиной. Дверь террасы приоткрылась, и в щёлку просунулось лицо дяди Жоры: — Крестница, ты где пропала?.. Жанна подмигнула ему и жестом показала, что заканчивает разговор. — Вы с семьёй, извините… я вот в абсолютном одиночестве, — раздалось в трубке. Жанна свела брови. Что? Он, наверное, выпил? Зачем мне эта информация? — мелькнула мысль. — Я думаю, Кира Юрьевна будет рада провести время вместе с вами. — Не думаю, что я буду рад этому, — сказал он глухо. Жанна удивилась ещё сильнее. Хотела ответить колко, но прикусила язык. Сейчас не время. — Простите, что побеспокоил… до завтра. — Спасибо. До завтра. Она отключила телефон, убрала «рабочую» Нокию в сумку и достала второй — свой. Пальцы быстро пробежали по экрану. Несколько звонков — и спа-процедуры на имя Воропаевой были забронированы. Пара секунд — и вся информация ушла смской её «горе-шефу». Жанна выдохнула, собрала себя в кучу — и вернулась к праздничному столу так, словно ничего не произошло. Но стоило ей взглянуть на лица гостей — стало ясно: произошло всё. Она быстро окинула взглядом стол: отец и Никита отсутствовали. Все остальные сидели в напряжении. Мать нервно теребила салфетку, её взгляд снова и снова скользил к двери кабинета Бориса. Рядом сидела Алина, гладила её по спине и что-то шептала на ухо, пытаясь подбодрить. — Что случилось? — тихо спросила Жанна, хотя ответ она уже чувствовала кожей. Георгий Павлович виновато развёл руками: — Извини, крестница… Я виноват. Спросил Никиту о личном. Ну… и они решили поговорить один на один. Голоса из кабинета становились всё громче, и казалось, что стены дома дрожат вместе со всеми, кто сидел за столом. Тишина в столовой была такой, что слышно, как дрожит посуда в буфете. — Променять отца ради кого?! — гремел голос Бориса, тяжёлый, как раскат грома. — Отказаться от семьи ради женщины, которая тебя даже не выбрала! Кто ты, скажи мне?! — Перестань! — Никита сдерживался, но слова срывались сквозь зубы, со злостью. — Ты сам давно перестал считать меня сыном! Я всегда был бестолковым для тебя, а после того, как влюбился, так вообще… — Что ты сказал?! — в голосе Бориса слышалось угрожающее шипение, и даже воздух в кабинете стал тяжелее. — Я влюбился, сказал тебе об этом! Ты сказал: пока я ношу твою фамилию, я не буду с этой девушкой! Я изменил фамилию, отдал тебе твои карточки! Что ты сказал? «Убирайся»… А после той поездки ты на мне крест поставил! — А что я должен был делать?! Аплодировать?! — Борис ударил кулаком по столу так, что подпрыгнул графин. — Ты оставил семью, когда мы нуждались в тебе! Ты — старший сын, наследник! А повёл себя как… как сопливая девчонка! — Я не знал, что я вам нужен! Я тогда не жил с вами! — голос Никиты сорвался, и в этом надрыве слышалась вся его вина и ярость. — Не знал?! Мы тебе звонили! Писали, что дело срочное! — Борис рычал, словно зверь. — А ты что написал? «Не беспокойте меня, я в кругосветном путешествии. Буду через год»! — Я был влюблён, отец! Ты знаешь, что это такое?! Я не поднимал трубку, потому что понимал — вы начнёте меня отговаривать! Воропаевы и Ждановы — враги номер один, с ними нельзя иметь дел! Так ты говорил? Из-за своих обид?! Тебя обманули уже так давно, что пора отпустить, и ты всё ещё держишь эту злобу?! — Влюблён?! — Борис ударил снова, и стол будто застонал под его рукой. — А я в это время лежал в больнице со смертельной болезнью! Мать твоя слегла с нервным срывом! А твоя восемнадцатилетняя сестра тащила на себе бизнес, чтобы нас не разорвали! Благодаря ей бизнес устоял. Я ведь год валялся по больницам, а конкуренты только и ждали, чтобы урвать наше дело. Она училась, работала, за нами смотрела! А ты?! Ты катался по морям и океанам с этой девкой, а потом вернулся с бутылкой в руках! — Я… — Никита сжал кулаки, но слов не находил. — Был бы я хоть каплю рад, — Борис продолжал давить, — если бы у вас что-то получилось! Хоть назло Ждановым! Хоть ради того, чтобы показать, что ты умеешь добиваться своего! Но что? Она бросила тебя в каком-то порту и вернулась к своему идиоту! А я предупреждал тебя: она с тобой только ему назло, чтобы он приревновал! А ты забухал и кружил миром, вместо того чтобы подставить плечо сестре! Жанна сидела неподвижно, сжав край стола так, что костяшки побелели. Внутри её клокотал вулкан. Она видела, как мама украдкой вытирает слезу. Это была последняя капля. Она надела натянутую улыбку, повернулась к Тоне и Тине: — Красавицы, берите маму и идите на кухню. Доставайте сладкое. Скоро будет чай. Мамочка, иди, всё проконтролируй. Выбери хорошее шампанское. — Доча, я ничего не хочу… — сказала Анна, из последних сил держа себя в руках. — Мамочка… послушай меня, дорогая… сейчас всё будет хорошо… Анна кивнула, дрожащими пальцами оставила атласную салфетку и пошла в кухню. За ней — девушки и Алина со словами: — Анничка, а ну не плакать. Голова Жанны закружилась, виски сжало обручем. Она покрутила головой сначала влево, потом вправо и помассировала висок. Коля заметил это, он знал, что сейчас будет. Встал и положил руку ей на плечо: — Не надо, Жанна… Но было поздно. С усилием, будто ставила точку в бесконечном предложении, она резко встала. Стул скрежетнул по полу. И, словно буря, ворвалась в кабинет. Дубовые двери распахнулись с грохотом. Отец и брат обернулись. Их взгляды — раскалённые, как дуэльные шпаги. Но тишина, в которую вошла Жанна, оказалась громче любого крика. — Вы совсем с ума сошли, оба, — её голос был низким, опасным, как шипение змеи. — Шесть лет вы не виделись. Первый разговор за столько лет — и вы решили устроить драку именно сегодня? На дне рождения женщины, которая тридцать пять лет прожила с тобой, отец, — она резко повернула голову, — и которая подарила тебе жизнь, Никита. Ради кого вы сейчас сидите за этим столом? Вы оба не в себе! — Жанна… — начал Никита, но она вскинула руку. — Молчать! Сейчас говорю я. Её голос был тихим, но в нём дрожала сдержанная ярость, от которой хотелось замолчать всем. — У меня есть право обижаться на него, — она кивнула в сторону брата. — Потому что в его отсутствие я была и сыном, и дочерью, и наследником, и чёртовым волшебником, который научился держать империю на плаву. Но у меня к нему претензий нет. А ты, отец… — её глаза сверкнули, — ты не можешь простить его ошибок. Ты снова и снова тычешь в них, как в открытую рану. Но ты не судья! Все мы ответим за свои ошибки. Она резко перевела взгляд на брата: — А ты! Может, хватит играть жертву? Признай: ты был неправ. Ты выкинул телефон за борт, потому что был влюблённый романтик. А дома у тебя была семья! Но ты выбрал закат вместо звонка! Ладно, бывает, ошибся… но признай, что ты был далеко не прав. Её дыхание сбилось, серьги дрожали, звеня в такт каждому движению головы. — Хватит! Успокойтесь оба! — её голос сорвался выше, но остался острым, как удар кнута. — Покажите, что я не единственная Ларина с мужским стержнем. Не смейте больше доводить мать. Не смейте! Не позволю!.. Она шагнула вперёд, взгляд обжигал обоих. — Вы оба мне должны. Ты, Никита, — за то, что вёл себя как мальчишка, когда надо было быть мужчиной. Ты, отец… — она задержала на нём взгляд и выдохнула, будто обжигала сама себя, — ты прекрасно знаешь, за что. Повисла гробовая тишина. Борис сжал губы до белизны. Никита отвёл взгляд. Жанну даже слегка потряхивало от злости, которую она сдерживала внутри. Она поправила рукой волосы и выдохнула, чтобы не закричать во всю силу. — Просто замолчите. И сделайте матери приятно. Это так трудно? Если трудно — сидите здесь. Но не смейте портить ей праздник. И это не просьба. Она развернулась и открыла дубовые двери так, что в столовой звякнули стёкла. На неё посмотрели все, кто остался за столом. Она глазами искала сумку, и дядя Дима протянул сигареты и зажигалку. — Спасибо, Дмитрич, — выдавила она. И вышла на террасу. Пройдя столовую буквально за секунду, прикурила и сделала первую затяжку. Горький дым жёг горло, но вместе с ним выходил накопившийся яд. Перед тем как закрыть за собой двери на террасу, она услышала шаги за спиной. Вышел Борис. Его перехватил дядя Жора: — Боря, ну что за цирк… Ты взрослый мужик. Веди себя нормально. Давай выпьем и успокоимся… Жанна отвернулась, глядя на мокрый сад. Пламя зажигалки ещё горело в её пальцах, а сигарета тлела — как тонкая граница между яростью и пустотой. Следом вышел Коля. Он встал рядом с Жанной, облокотился на перило и упрямо пытался поймать её взгляд. — То есть Никита не знает, какой цирк вы там устроили? — тихо, почти с усмешкой, начал он. — Он же был влюблён в ту блондиночку… которая сейчас с твоим псевдошефом? — Ты хочешь, чтобы я скинула тебя с этого балкона? — Жанна метнула фразу, как пощёчину. — Значит, точно не знает, — Коля не отступал. — Он бы тут скандал века устроил, узнай, что отец втянул тебя в эту историю мести под чужим именем. Я и сам не понимаю, что ты там делаешь, но теперь ясно: мстишь за него. Жанна уже открыла рот, чтобы послать его куда подальше, но за спиной раздался голос брата: — О чём он говорит, Жанна? Она закрыла глаза и выдохнула. Коля мгновенно понял, что ляпнул лишнее, и виновато опустил взгляд. — Меня, кажется, зовут… — пробормотал он и поспешно скрылся в доме, оставив их вдвоём. Никита подошёл ближе, взгляд вонзился в её лицо. А она всё ещё стояла с закрытыми глазами, будто откладывая момент, когда придётся встретиться с ним. — Жанна, посмотри на меня. Это правда? — его голос дрожал, но был твёрдым. — Ты сейчас работаешь с Ждановыми и Воропаевыми? Под фальшивым именем? Да я сейчас ему… Он уже шагнул к двери, но Жанна резко схватила его за предплечье. Её хватка была железной. — Даже не думай. Ему это нужно. Он не заставлял — я согласилась помочь. — Зачем тебе это, Жанна?! — Я сказала: ему это нужно. — Он манипулятор, — Никита сжал зубы. — Но ты же никогда не велась на манипуляции, Жанна. — Не стоит забывать, — её голос стал ледяным, — что они и вправду поступили с ним по-свински. Что он учил нас с детства: раз прогнёшься — всю жизнь будешь раком ползти. Ему далось трудно разогнуться… — Это было много лет назад. И что даст то, что ты там работаешь? — Никиту будто ударила мысль. — Вы хотите их обанкротить? Или опозорить? Господи, зачем всё это?! Жанна, оставь! — Он не оставит, — тихо ответила она. — А пока он не закроет этот гештальт, нормальной семьи у нас не будет. — Он как-то тебя заставил… но как? — Никита всматривался в её лицо, будто хотел вырвать из неё правду. Жанна лишь криво улыбнулась: знал бы ты всё, братец… — Даже не вздумай кому-то рассказать… — Думаешь, я побегу к Кире и всё ей выложу? — Никита усмехнулся, но в глазах мелькнула боль. — После всего, что было? Я не видел её шесть лет… — Я знаю тебя, Никита, — её глаза вспыхнули холодным светом. — Стоит тебе увидеть её — и ты теряешь голову. Так вот: даже не думай. Она устало закрыла глаза и выдохнула, будто скидывала лишний груз. — Я это начала. Я это и закончу. Не порть мне планов. Ты знаешь: я не проигрываю. Никита несколько секунд смотрел на неё, потом осторожно коснулся её подбородка, повернул лицо к себе. Заглянул прямо в глаза. Несмотря на усталость, Жанна держала подбородок по-королевски высоко. Он едва заметно улыбнулся и обнял её. Жанна опустила голову ему на плечо. Никита гладил её по волосам, как когда-то в детстве. — Знаешь, почему я не расскажу? — почти шёпотом произнёс он. — Почему? — Потому что знаю тебя, Жанна. Какой бы сильной и грозной ты ни была, у тебя огромное сердце. И я уверен: ты не сделаешь им по-настоящему плохого. — Я изменилась, Никита, — её голос стал глухим. — Я уже не восемнадцатилетняя девочка, которую ты помнишь. Я хуже, чем кажусь. И сделаю всё, что задумала. Он медленно провёл ладонью по её спине. — Жанна Борисовна может и устроить пожар, снести что-то, заставить их прожить «вырванные годы»… но разрушить их дело? Нет. Не думаю. — Я бы не была так уверена, — криво усмехнулась она. — Посмотрим, Жан… — Сделай мне одолжение. Просто не мешай. Я сделаю то, что решила, и знать тебе это не нужно. Но не смей портить мне планы. — Это не твои планы… — Не порти мне планы, — повторила она жёстко. Он кивнул, уступая. — Извини за то, что я такой брат, — тихо сказал Никита. — Ты всегда была безумно сильной. Вот я и забыл, что старше тебя. Оставил всё и ушёл. Я был эгоистом. Спасибо, что не сказала отцу, что я поднял трубку тогда и знал о положении дел. Что просто свалил всё на тебя. Тогда он бы возненавидел меня окончательно. Хотя… он и так ненавидит. — Он любит тебя, Никита. Просто простить не может. — Нет. Он уже не простит. Особенно за то, что я не отбил её у Жданова. Я уверен: он перебесился бы, что я выбрал Воропаеву, если бы она осталась со мной. Его всегда бесили больше Ждановы. Но простить, что она выбрала Жданова, а не Ларина… — он горько усмехнулся. — Этого он не простит никогда. — Никита, тебе пора встретить кого-то, — мягко, но твёрдо сказала Жанна. — Найти спутницу. Не кучу любовниц, а женщину рядом. Тогда и с отцом многое наладится. — Ты знаешь, я до сих пор ненавижу Париж, — неожиданно выдохнул он. — Именно там я видел её последний выход на сцену. Лебединое озеро. Она уходила из профессии. Танцевала так, что я забыл дышать. Потом была вечеринка… Меня друг провёл. Я подошёл, поцеловал руку и представился просто Никитой. Не назвал фамилию — на афише ведь сияла её, но надеялся: вдруг однофамильцы. Внутри всё равно сработал инстинкт скрыть «Ларина». А потом услышал, как её брат сказал ей: «Посмотри, все глаза на тебе оставил. Пора вспомнить, что есть мужчины кроме Жданова…» Тогда я понял: это именно они. Позже, когда она познакомила меня с братом, я назвал фамилию матери. Может, если бы я сразу сказал «Ларин», всё было бы иначе. Может, мы бы породнились, и тебе не пришлось бы влезать в это. — Никита, — Жанна покачала головой. — Она больна им. Это её болезнь. И вылечиться она должна сама. — Я знаю… Просто до сих пор снится, как я отплывал на корабле, а она стояла в порту. Я надеялся до последнего, что она передумает. Но она взяла билет на самолёт и вернулась к нему. — Знаю. Мне жаль, Никит. — Ты одна меня жалеешь. Все остальные думают: дурак. — Ты не дурак. Но если выдашь мои планы — тебе конец, — она подняла палец. Никита рассмеялся и легко коснулся его губами. Их старый жест из детства. — Всё равно я уезжаю. На пару месяцев. Не успею тебе ничего испортить. — Куда? — Прага. Большой проект. Заработаю хорошие деньги. — Удачи, брат, — Жанна выдохнула дым и улыбнулась уголком губ. — Только не возвращайся снова с разбитым сердцем. — А как же твоё сердце, Жанна? — Я достаточно умело им управляю. Никита, сотри всё, что у тебя в голове. — Жанна… я не стану никому ничего рассказывать. Я объяснил — почему. — Ладно. Пошли к матери. Мы здесь ради неё. И прошу тебя — звони ей чаще. — Хорошо. Только одно скажи: кем ты там работаешь? Не заставляй меня пытать нашего «горе-экс-зятя». — Помощница, которая делает там буквально всё. Там и вправду бардак, Никит. — Ты? Помощница? У тебя Гарвард за плечами! Какая ещё помощница? Она промолчала. — А они не знают… — Никита прищурился. — Интересно. Ну что ж. Расскажешь, когда закончишь. Я знаю, что ты дракоша. Ничего не расскажешь, пока не закончишь. Не доверяешь. — Я и себе не доверяю, брат. Не бери на свой счёт. Они направились в дом, где уже сервировали сладкий стол. Борис сидел, посмотрел на детей, потом перевёл взгляд на Жору, который красочно что-то рассказывал, размахивая руками. А Жанна шагала рядом с братом и думала: как бы хорошо сейчас было просто быть дочерью и сестрой… но всегда есть но. После мирного сладкого стола, где все уже расслабились от торта и вина, Жора вдруг выдал, словно придумал откровение века: — А давайте постреляем! Секунда тишины — и общий смех. Даже Жанна едва не поперхнулась чаем. Дать этим людям в руки ружьё после «Наполеона» и семейных драм? Забавный ты, крёстный. — Жаль, что Семён не приехал, — продолжил Жора, выходя на задний двор и оглядываясь так, будто ожидал, что тот вот-вот выпрыгнет из кустов с боевым кличем. — Вот кто стрелять умеет! — Да, мой брат, как всегда, ищет себе приключений, — Анна, кутаясь в тёплую шаль, чуть улыбнулась, но в её голосе сквозила привычная усталость. — Но ничего, скоро вернётся. Заканчивает свой тур на мотоцикле, уже где-то в Латвии. Должен был успеть на день рождения, но из-за дождей ночует в гостиницах. Боже, мужчине пятьдесят, а ведёт себя на пятнадцать… Они вышли на задний двор. Небо хмурилось: дождь давно закончился, но, казалось, решил остаться. Тяжёлые грозовые тучи повисли низко, и где-то вдалеке ворчал гром, добавляя сцене драматической глубины. Здесь всё уже было готово: деревянные щиты с круглыми мишенями, ряды соломенных тюков, аккуратный столик, где в чехлах и на подставках лежало оружие. Стрельба в этой семье была чем-то вроде ритуала — как конные прогулки или охота осенью. Смесь азарта и порохового запаха витала в воздухе, перемешиваясь с ароматом мокрой травы. Жора первым схватил ружьё, прицелился с комическим пафосом и торжественно выстрелил. Пуля ушла куда-то в сторону, даже не зацепив мишень. Все расхохотались, а он театрально развёл руками: — Зато красиво, а? Алина Зорькина, которая, по общему мнению, даже кастрюлю держала неуверенно, вдруг умудрилась попасть в мишень. Пусть не в центр, но в «пятёрку» — и тут же получила аплодисменты и шутливые крики восторга. Антон стрелял привычно, уверенно, хотя и без фанатизма: несколько попаданий в «семёрку» и «восьмёрку». Он улыбался, как школьник, которого похвалили за контрольную. Коля, увы, не подтвердил семейную репутацию: умудрился пораниться о затвор, за что получил дружный хохот старших мужчин и снисходительный взгляд Жанны и Анны. Атмосфера становилась лёгкой, почти деревенской, с тем смехом и задором, которого давно не хватало в этом доме. Но на фоне смеха и хлопков ружей гром за горизонтом звучал всё ближе, подчёркивая: слишком уж хорошо для этой семьи, чтобы быть правдой. Анна, когда Жора предложил и ей попробовать, мягко отказалась: — Вы же знаете, я никогда не любила этого, — сказала она, поправляя шаль. — Для меня оружие — слишком тяжёлое, слишком шумное… Но я обожаю за этим наблюдать. Так что давайте, стреляйте. Никита тоже не притронулся. Он стоял в стороне, скрестив руки на груди, и лишь наблюдал. — Это не моё, — тихо сказал он, когда Жора протянул ему ружьё. И тут Борис, всё это время сидевший в кресле с видом строгого судьи, поднялся. Взял ружьё уверенной рукой — как человек, для которого оружие было продолжением тела. Три выстрела — три раза в яблочко. Без улыбки, без лишних жестов. Заслуженные аплодисменты прозвучали скорее как признание его авторитета. Он был загадкой для всех: творческий мужчина, но при этом разбирал машину за полчаса и стрелял с любой дистанции в яблочко. И тогда он подошёл к дочери. Протянул ей ружьё. Жест был символический, и все это почувствовали. Даже гром в этот момент грянул где-то вдалеке, будто подтверждая драму момента. Жанна подняла взгляд, встретила глаза отца. Там было не столько требование, сколько вызов. Она чуть приподняла бровь и, не спеша, взяла оружие. Почувствовала холодный металл, уверенный вес — тяжесть, которая странным образом всегда успокаивала её. Встала к линии. Выстрел. Яблочко. Тишина. Потом — гул одобрения. Жанна не улыбнулась. Перезарядила. Второй выстрел. Снова яблочко. Смех стих. Люди перестали делать вид, что это игра. Третий выстрел. И третий раз — точно в центр. Она медленно опустила ружьё, подмигнула присутствующим, усмехнулась и передала оружие обратно отцу. Только тогда позволила себе тонкую, почти насмешливую улыбку: — Ну, хоть что-то у нас в семье работает без сбоев. Борис кивнул. Его лицо оставалось строгим, но в этом кивке было нечто большее, чем похвала. Это было признание равенства. А воздух на заднем дворе пах порохом, смехом и чем-то давно забытым — почти семейной атмосферой. И глухой гром за горизонтом казался намёком: штиль продлится недолго.