Ходячее бедствие!

Ленивые дороги воскресенья, пустые и сонные, казались растянувшимися специально для того, чтобы дать Жанне ещё немного времени на раздумья. Она сидела в такси, прислонившись лбом к прохладному стеклу, и пыталась поймать хоть крошку сна. Ночь прошла в привычном для неё стиле: не спать, а прокручивать в голове каждый миг встречи с родителями. Казалось, будто её собственные мысли играли в теннис — мячик «всё наладится» летел на сторону «когда-нибудь». И всё же где-то глубоко внутри теплилось странное ощущение — будто семья, пусть медленно, но делает шаги навстречу объединению. В её представлении это выглядело как огромный слон, который решает пройти через узкий мост: медленно, но неотвратимо. Так, в этих мыслях, она и добралась до аэропорта. Жанна выбралась из такси у входа. Свежий воздух ударил в лицо запахом керосина и чужих историй. В сумке настойчиво пискнул телефон. На экране высветилось сообщение: «Хорошо тебе слетать в Кыргызстан. Удачной покупки. Стюардесса по имени Жанна.))» — ехидничал Зорькин. Жанна закатила глаза так сильно, что, казалось, могла бы разглядеть собственный мозг изнутри. Пальцы быстро набрали ответ: «Спасибо… Привезу тебе юрту в подарок. Влезешь туда со своим чувством юмора — и места ещё останется.» Улыбка мелькнула на губах и тут же пропала. Забавная география: для коллег она летела в Германию, для Зорькина — в Кыргызстан, для родителей — оставалась в Москве. По факту — улетала в Узбекистан. Международный квест, где она была и главным призом, и главным шулером. Она медленно шагала к контролю безопасности. И увидела впереди Жданова. Стоял, как памятник тревожности, сверяясь с часами каждые полторы секунды, будто стрелки могли сжалиться и побежать быстрее. Жанна поправила очки на переносице лёгким, почти ленивым движением пальца и произнесла с нарочито спокойной вежливостью: — Добрый день. Он вздрогнул, обернулся. В голосе мелькнуло облегчение: — Добрый… Ну, слава богу, вы пришли, Катя. Что же вы так опаздываете? Она взглянула на часы. 13:02. Ну ты и словил панику, герой. Две минуты — и будто мир рухнул. — И Ромы всё нет… болван, — сквозь зубы процедил он. — Вы ему звонили? — А точно… — он судорожно вытащил телефон. — Сейчас позвоню. Жанна наблюдала, как его пальцы судорожно бегают по экрану, как он вгрызается взглядом в гудки. — Малиновский не берёт… Вылет через два часа, а он… как так можно?! Она вдохнула, положила сумку на сгиб руки, ровным голосом сказала: — Сделайте глубокий вдох. Давайте выпьем кофе и подождём двадцать минут. Чекин я уже сделала, остался только контроль. Времени хватит. Ташкент никуда не денется. Они устроились за столиком у окна, в том углу кафе, где запах кофе смешивался с запахом дождя, протекавшего сквозь щели стекла. Жданов, сжав телефон так, будто хотел выдавить из него ответ, раз за разом набирал номер. Гудки тянулись бесконечно, вязко, и от этого его плечи становились всё жёстче. Жанна, напротив, жила в иной реальности. Она медленно размешивала кофе тонкой ложечкой, делая это так спокойно, словно находилась не в шумном аэропорту, а в тёмной бархатной ложе театра. Её кофта-оверсайз, на два размера больше положенного, скрывала фигуру и падала серо-тоскливым облаком, словно отказываясь определиться с цветом. Рукава длинно свисали, пряча ладони, но она легко, почти артистически, закатала их до середины предплечья. Складывая колени вместе и откинувшись на спинку стула, она выглядела как человек, которому всегда есть место и всегда есть роль — даже в мешковатой спортивной одежде оставалась в ней некая безусловная порода, то самое неуловимое «королевское». Жданов заметил это. Его взгляд задержался чуть дольше, чем он сам того хотел. Жанна уловила и, как нарочно, снова опустила рукава, прикрыв запястья. Даже сутулилась — демонстративно, нарочито. За стеклом асфальт размазывал дождь, превращая лужи в карты чужих маршрутов. Люди тянулись к зданию аэропорта, каждый со своей историей: кто-то — с улыбкой, в предвкушении, кто-то — в беге, уже опаздывая, а кто-то — слишком медленно, словно ещё сомневался, стоит ли ехать. Внутри — гул голосов, резкие объявления на двух языках, запах свежеобжаренного кофе. Жданов сидел, наклонившись вперёд, с ненавистью слушая гудки в трубке. Казалось, он хотел придушить телефон за его бесполезное молчание. Жанна — напротив, оставалась на своей орбите. Невозмутимая, спокойная, почти холодная. И именно это выводило его из себя куда больше, чем сам Роман, задерживающийся где-то в дороге. — Вы… как будто на курорте, — буркнул он. — А вы — как будто на похоронах, — парировала она. — Причём своих. Он вскинул взгляд. — Вы хоть понимаете, что мы рискуем опоздать? Всё из-за этого осла! — Андрей Палыч, — её голос был мягким, но с лёгкой насмешкой, — у нас два часа. Даже если Роман Дмитриевич решит добираться на лошадях, мы всё равно успеем. Ему захотелось спорить, но сам себя поймал на том, что смешон. — Вы всегда такая… невозмутимая? Она приподняла бровь, поправила очки, слегка улыбнулась уголком губ. — Нет. Иногда бываю опасно невозмутимой. Он усмехнулся, больше на себя, чем на неё. — Опасно? Для кого? — Обычно для паникёров, — ответила она, — убиваю их панику своим спокойствием. Он чуть задержал взгляд, не скрывая, что разглядывает её. — А вы вообще умеете нервничать? — Я? — Жанна наклонила голову, сделала глоток и улыбнулась так, будто у неё в рукаве туз. — Да. Но тогда приходит ураган «Катрин». В уголках его губ мелькнула улыбка. Он снова набрал Романа, глядя на часы. — Я как увижу этого Романа — уничтожу. — А зачем меня уничтожать? — раздался весёлый голос за спиной. Роман возник, как всегда, эффектно: обнял Жданова за плечи, сияя своей фирменной беззаботностью. — Тут я, тут! Всего на десять минут опоздал. — На тринадцать минут и десять секунд, — отрезал Андрей, сверяясь с часами. — Боже мой, — Роман всплеснул руками. — Где ты спрятал секундомер? Катюша, скажите, где он его прячет? Жанна ухмыльнулась, пригубила кофе. В сердце, дорогой. У него там всё по секундам. Даже нервы. — Ладно, — Роман хлопнул в ладони. — Я тоже бахну кофейку — и пойдём на контроль. — Быстро, — кивнул Жданов, изображая взглядом молнию. Жанна, не сдержавшись, тихо усмехнулась: Гроза офисов и показов, а сейчас — мамкин контролёр времени. Надо же, как всё в этой жизни относительно. — Скажи, надо было так спешить на всех нас? — Роман откинулся в кресле зала ожидания, демонстративно перекинув ногу на ногу. — Теперь сидим, как в передаче «Жди меня»: ждём самолёт так, будто не виделись с ним много лет… Он толкнул друга локтем и наклонился ближе, глаза азартно блеснули: — Смотри, смотри, какая девушка. Летит с нами в одном салоне, пересадка в Узбекистане… Как бы я с ней полетал. Жданов хмыкнул и впервые за день рассмеялся по-настоящему: — Боже, ты когда только успел? — Ты же знаешь меня, — Роман развёл руками, как артист на сцене. — Я себя ждать не заставляю. Жанна делала вид, что её это всё не касается. Книга в руках, страницы перелистываются размеренно, точно метроном. Даже ритмичная музыка в зале ожидания — «Ночной хулиган» Билана — не мешала, а скорее сопровождала чтение, словно у книги появился саундтрек. Но разговор слева она слышала слишком хорошо. Уши сами настраивались на их радиочастоту, стоило им заговорить. — Жданчик, а какое у тебя место? — спросил Роман. — 2А. — А у меня 2В. Мы соседи, — довольно кивнул он. — Катя, а у вас какое? Жанна не подняла глаз, лишь перелистнула страницу и спокойно ответила: — 3А. — Да ну! — Роман аж подпрыгнул. — А у восточной красавицы — 3В. Вот это совпадение, Катюша! Он вскочил и, словно на крыльях любви, буквально прилип к ней, вальяжно рухнув рядом. Его энергия заполнила пространство так же быстро, как запах дешёвого кофе. — Давайте поменяемся местами, — произнёс он с неподражаемым шармом. — Представьте: вы избавитесь от моего хитрого лица на целых четыре с половиной часа. Потому что иначе я всё равно буду постоянно приходить к вашей соседке… А так я сразу наведу мосты дружбы. Все счастливы! Жанна подняла глаза впервые. Спокойно. Чуть насмешливо. — Мне без разницы. Если вам, Андрей Палыч, тоже не важно, с кем сидеть, я могу поменять. Она перевела взгляд на Жданова. Тот молчал, но уголок губ предательски дёрнулся. Казалось, он одновременно хотел и фыркнуть, и согласиться. Роман же сиял, как мальчишка, которому подарили новый велосипед: театрально поцеловал Жанне руку так, что половина зала ожидания обернулась. — Благодарю, Катюша! Вы спасаете меня от страшного соседа! Жданов закатил глаза. — Ты неисправим. Жанна вернулась к книге, но уголок её губ дрогнул. В этой странной компании даже скучное ожидание рейса превращалось в спектакль. Спектакль, где каждый играл свою роль: паникёр, шут… и она — зритель с привилегированным местом в ложе. Самолёт уже летел ровно. За окнами мерцали облака, в проходах звякали тележки с напитками. Жанна сидела у иллюминатора, спокойно листая книгу и время от времени делая на полях заметки. Андрей, устроившийся рядом, сначала пытался читать журнал авиакомпании, но взгляд его всё равно скользил к ней. Наконец он наклонился чуть ближе: — Что вы там читаете? С таким видом, будто готовитесь к экзамену на президента планеты. Жанна, не поднимая глаз, перевернула страницу и ровно ответила: — Principles. Жизнь и работа. — Звучит… внушительно, — пробормотал он. — А автор кто? Она подняла глаза поверх очков, и в её взгляде мелькнула лёгкая ирония. — Рей Далио. Инвестор. Основатель Bridgewater Associates, крупнейшего хедж-фонда в мире. Андрей моргнул. — Хедж-фонд? — Хедж-фонд, — повторила Жанна. — Если проще: он управляет деньгами крупных игроков — корпораций, правительств, миллиардеров. Вёл фонд через кризисы, заработал миллиарды. Его книга — о том, какие принципы помогли ему не потерять ни голову, ни бизнес. Она постучала пальцем по странице. — Скажем так, это не художественная литература. Но когда читаешь — понимаешь, что его ошибки очень похожи на наши. Просто масштабы разные. Андрей чуть откинулся на спинку кресла, приподняв бровь. — Интересно… А я-то думал, вы листаете что-то вроде романа с бантиками. Жанна усмехнулась, закрыв книгу на палец, словно отмечая страницу. — Андрей Палыч, у меня и без бантиков драма с сюжетом. Мне больше нравится, когда книга отвечает на вопрос: «как не умереть от собственных решений». Она чуть наклонилась к нему и добавила: — Кстати, у Далио есть отличная мысль: «Неудачи — лучший источник обучения». Так что, если у вас в бизнесе что-то рушится, радуйтесь. Это просто бесплатный курс повышения квалификации. Андрей фыркнул, но в голосе проскользнула улыбка: — Подумать только… Значит, когда Сашка говорит, что я рушу бизнес, я должен объяснить ему, что просто организовываю себе курсы повышения квалификации. Жанна ухмыльнулась, собираясь ответить, но тут сзади раздался довольный голос Романа: — Курсы повышения квалификации? Отлично звучит! Катюша, тогда, пожалуйста, запишите меня на отдельный факультатив: «Как не жениться, а если придётся — то как сделать это удачно?» Жданов закатил глаза так, что это движение почти отразилось в иллюминаторе. — Рома, ради бога… — Что? — искренне возмутился тот. — Я серьёзно! Далио там случайно не пишет про то, как избежать брака? — Роман Дмитриевич, боюсь, в этой теме вам придётся написать собственный бестселлер. — Отличная идея! — оживился он. — Назову: «Женюсь — и побеждаю!» Или лучше: «Падения и взлёты одного сердечного девелопера»… — «Падения точно будут», — буркнул Жданов. — Так это же и есть обучение! — торжественно парировал Роман. — Вот видите, Андрей, вы уже усвоили главу первую: ошибки — путь к успеху! Жанна совсем тихо рассмеялась. Смех вышел лёгким, неожиданным, без защиты и позы — от этого он прозвучал особенно искренне, живо. Жданов, сам того не желая, улыбнулся. В этом смехе было что-то обезоруживающее: не насмешка, не кокетство, а настоящая эмоция. Он уловил её и поймал себя на том, что напряжение, сжавшее его плечи в ожидании предстоящей встречи, наконец ослабло. За ними сидел Роман и его новая «жертва обстоятельств» — восточная красавица по имени Гульнара. Он пел ей дифирамбы так, что даже гул двигателей не мог заглушить эту сладкую трескотню. — Вы так прекрасны, что даже турбулентность преклоняется… — мурлыкал он. — Ой, ну что вы, — хихикала Гульнара, кокетливо прикрывая рот ладонью. Жанна прикрыла глаза. Этой ночью она почти не спала — всё крутила в голове вчерашний день с семьёй. Была надежда уснуть в самолёте, но пение этих двух «птичек» слегка мешало. Она уже думала надеть беруши, но как тут пропустить такой экспресс-урок пикапа… Она едва заметно усмехнулась. В голове уже разворачивался комментарий: «Роман Дмитриевич. Профессиональный сердцеед. Режим работы — 24/7. Вход бесплатный, выход… с алиментами. Девиз: “Ни дня без подвига”. Вчера — богиня, сегодня — восточная красавица, завтра, наверное, холодильник назовёт музой, если тот откроется вовремя.» За спиной снова раздалось милое хихиканье. Жанна закатила глаза под закрытыми веками. «Да, Гульнара, смейся громче. Это ещё цветочки. Подождите месяц — и вы узнаете, что его любимое слово “солнышко”. Причём он раздаёт его всем: от водителя такси до девушки в аптеке. И с одинаковым выражением лица.» Роман, кажется, уже цитировал стихи. Причём не свои. «Господи, хоть бы не Бродский… Хотя нет, хуже — если он сейчас достанет пару строк из Мастера и Маргариты. У него же всё про любовь, вечность и обязательно — “ты моя Маргарита”. Интересно, Гульнара уже поняла, что сегодня она Маргарита, а завтра — Джульетта?» Жданов сдержанно кашлянул, явно тоже слыша этот «концерт» позади. Жанна чуть улыбнулась, не открывая глаз. «Андрей Палыч, не напрягайтесь. Роман — это не турбулентность. Это фон. Его надо просто игнорировать. Хотя иногда кажется, что фон включён на полную громкость.» Очередное «ах-ах» и «ой-ой» за спиной. Жанна ухмыльнулась ещё сильнее. Но вдруг ухмылка спала, и, благо, глаза были закрыты — никто не заметил, как изменилось её лицо. Она вспомнила бедную Катю. Настоящую Катю Пушкарёву, которую совсем недавно буквально поднимала с земли — разбитую, униженную, в слезах. Перед глазами встала картина: Катя, потерянная, опустившая руки. Жанна берёт её под локоть, ведёт к своей машине, а потом — к себе домой. И пугается тому, насколько человеческий взгляд может быть пустым. Они поднялись в квартиру, и, кажется, Катя чуть оттаяла — в тёплых стенах. — Катя, давай. Ты примешь тёплый душ, я приготовлю чай — и мы поговорим… Катя послушно выпила стакан с валерьянкой, который ей протянула хозяйка дома, и скрылась в ванной. Жанна достала свой фирменный травяной сбор, на стол выставила брускеты: с горгонзолой и прошутто, с филадельфией и сёмгой. Она никогда не приносила в дом «просто бутерброды». Всё должно было быть вкусно и правильно — хотя бы это могло вернуть человеку веру, что мир ещё не весь прогнил.

Катя вышла в её халате, с мокрыми волосами, похожая на ребёнка, который потерялся и не знает, куда идти. — Садись, Катюша. Вот чай с мёдом. И поешь. — Я не голодна, — прошептала она, голос сорванный, будто от крика. — Спасибо, что не оставили меня там. Я сейчас выпью чай и пойду домой.

— Во-первых, это не «что-то там на хлеб намазано». Это брускета. И отказываться от брускеты — преступление кулинарного масштаба. Во-вторых, уходить ты не будешь, пока не скажешь, что с тобой случилось.

Катя закрыла лицо руками. — Мне уже ничего не поможет.

Жанна пристально посмотрела на неё. — Так. Ты больна или умираешь? — Нет. — Кто-то из родных умирает? — Нет… — Значит, тебе можно помочь. И мы это сделаем.

И тут Катя разрыдалась. Настоящие, горькие слёзы. Жанна тяжело выдохнула, пододвинула к ней салфетки и обняла. — Давай. Десять минут плачем. Потом собираемся — и объясняем всё.

Катя сидела за столом, в халате Жанны, с мокрыми спутанными волосами после душа, с руками, сцепленными так крепко, словно только это удерживало её в реальности. Глаза опухшие, голос охрипший. Она говорила — и будто заново проживала всё, что случилось: — Я узнала… что меня обманули. Не просто обманули, а растоптали. Опять. — Она попыталась улыбнуться, но это больше походило на болезненную судорогу.

Жанна долила в её кружку тёплого чая. Катя взяла её, но так и не сделала глотка — держала только для того, чтобы руки не дрожали так сильно. — Всё началось… как в фильме, знаете? — её голос дрогнул. — Я ведь никогда… никогда не думала, что могу понравиться такому мужчине. Красивому, уверенному, которому женщины сами в руки падают. Я привыкла быть… ну… той, на кого смотрят мимо.

Она сняла очки, словно ей было легче говорить, не видя собеседницу слишком ясно. — А он… ждал меня под банком. После того, как я отказала ему в кредите. С букетом. Представляете? Я не поверила. Думала: розыгрыш. Или ошибка. Но он улыбался… говорил, что я ему нравлюсь. Я не верила. А он был настойчивым. Настолько, что я… — её голос сорвался. — Я сдалась.

Катя резко всхлипнула, но продолжила: — Мы начали встречаться. Я… я была счастлива. Я впервые думала: вот, я тоже могу быть женщиной. Настоящей. Он говорил, что я особенная. Что я умная. Что только со мной он может быть собой.

Жанна сжала кулаки под столом, но лицо оставила спокойным. — Я даже помогала ему с бизнес-планом, — призналась Катя, и в голосе её слышался стыд. — По ночам. Под звёздами. С влюблёнными глазами… Я писала этот чёртов план, как будто он был нашим общим ребёнком. Верила, что мы вместе откроем его клуб. Верила в сказку…

Она закрыла лицо ладонями, и сквозь пальцы прорвались всхлипы. — А потом… — она подняла глаза, и в них была такая бездна боли, что Жанна уже всё поняла и с трудом удержалась от того, чтобы назвать этого мужчину так, как он того заслуживал. — Потом он сказал, что женат. И что любит свою жену…

Катя содрогнулась, будто ей врезали по щеке. — Сначала я сказала, чтобы он уходил, что не хочу его больше видеть… А потом, вчера, я пошла к нему. В клуб. Хотела хотя бы объяснений. А вместо этого… — она замолчала, сделала глубокий вдох, но голос всё равно сорвался. — Я услышала, как он смеётся с другом: «Спасибо за план, Малиновский. Дурнушка помогла здорово. Благо больше не буду видеть эти очки и это пугало… устал я от неё».

Она прикусила губу до крови и разрыдалась снова.

Жанна обняла её, позволив выплакаться. — Я дура, — повторяла Катя. — Дура, которая поверила, что её можно хотеть. Можно любить. Примеряла на себя фамилию Синицкая… Идиотка…

Жанна выдохнула, отодвинула её чуть назад и посмотрела прямо в глаза. — Слушай меня внимательно, Катя. И запоминай каждое слово.

Она поднялась, взяла два бокала, бутылку вина и, вкручивая штопор в пробку, говорила, не отводя от Кати взгляда: — Ты думаешь, что дура? Ошибаешься. Дуры… ну, или суки — это они. Потому что перепутали чувства с игрушкой. Но если ты сейчас продолжишь рыдать и повторять, что «ничего не поможет», — тогда он победил. Тогда ты сама подпишешь себя в список идиоток.

Катя опустила взгляд, но Жанна не дала уйти: взяла за подбородок и заставила снова смотреть прямо в глаза. — У тебя было настоящее. Ты верила, любила, помогала. Это делает тебя человеком. Наивным — но человеком. А он? Твой Птичкин… Синицкин… да ему, кроме собственной тени, никто и никогда не нужен был. Малиновский? Слышала я об этом типе. Такой же пустой, как его дружочек. Их обоих объединяет одно: пустота.

Жанна резко отпустила её подбородок, подалась вперёд, и в её голосе зазвенела жёсткая ирония: — Так вот, дорогая Катя. Рыдать — это выход на пять минут. На десять, максимум. Всё остальное — это уже глупость. Настоящий выход — встать. Поднять голову. И сделать так, чтобы эта Птица ещё лет десять вздрагивала при словах «любовь», «бизнес», «деньги»…

Катя слабо улыбнулась сквозь слёзы: — Я не смогу… — Сможешь, — перебила Жанна. — Потому что у тебя есть мозги и сердце. И именно это делает тебя опаснее для них, чем любая их гламурная кукла. А знаешь, почему они цепляются за таких, как ты? Потому что рядом с настоящими женщинами они сами кажутся большими. А рядом с равной — будут нулями.

Она налила вино в бокалы, протянула один Кате и продолжила уже мягче, но не менее твёрдо: — Катя, запомни: каждый раз, когда ты плачешь — они выигрывают. Каждый раз, когда ты улыбаешься и идёшь дальше — выигрываешь ты. Вытри свои слёзы. Я ненавижу сырость. Бери себя в руки.

Жанна подняла бокал и чокнулась с Катей. — Так что — за тебя, Катюша. За твоё будущее. И за то, что однажды этот Синица забудет, как его зовут. Просто слушай меня и думай, а не плачь.

Катя впервые за вечер рассмеялась сквозь слёзы. Неловко, дрожащим голосом, но рассмеялась. И в этот момент Жанна знала: она вытащит её.

Жанну выдернуло из полусна ровное, безэмоциональное объявление стюардессы: — Мы начинаем снижение. Просим вас пристегнуть ремни безопасности. Она почти одновременно открыла глаза с Андреем. Его голова была повернута к ней, а её — к нему. Со стороны это выглядело странно, особенно потому, что их взгляды встретились синхронно, как будто кто-то специально срежиссировал эту секунду. Их глаза зацепились друг за друга, и вместо привычного делового обмена — «да-нет, отчёт-дедлайн» — повисло что-то другое. Непривычное. Жанна смотрела на него, будто пытаясь найти ответ: «Ну и что за человек ты на самом деле, Андрей Палыч? Паникёр? Упрямец? Или тот, кто ещё себя не нашёл?» Он смотрел иначе — с изучающей внимательностью. Будто хотел докопаться до чего-то глубже её железного спокойствия. «Что ты прячешь за этой маской, Катя? Почему твои глаза то холодные, то тёплые? И что за сумасшедший диссонанс между внешностью и взглядом?» Это молчаливое исследование становилось почти невыносимым. Взгляд к взгляду, дыхание к дыханию. Несколько долгих секунд — и казалось, что время перестало существовать. Жанна почувствовала, как внутри поднимается раздражение: «Хватит. Я не лабораторная мышь, чтобы меня разглядывали». И вместе с тем — странное, почти нежное тепло. Она первой отвела взгляд. Медленно подняла руку, надела очки, выпрямилась в кресле — будто поставила между ними невидимую перегородку. — Пристегнитесь, Андрей Палыч, — сказала она сухо, словно ничего не произошло. — Уже, — отозвался он коротко. Но уголок его губ едва заметно дрогнул. Их обоих удивляло одно: почему в нескольких секундах без слов оказалось больше, чем в часах разговоров. После заселения в гостиницу они отправились в ресторан напротив. Кухня Узбекистана оказалась пиршеством для глаз и вкусов. На столе дымилось: самсы с хрустящей корочкой, сочные внутри; круглые лепёшки, которые так и просились быть разорванными руками; тарелки с пахлавой, липкой от мёда; холодный айран с лёгкой терпкостью. Но главная симфония вечера — плов: золотистый рис с морковью и изюмом, мягкая баранина и тонкий, завораживающий аромат зиры. Весь ресторан дышал специями, смехом и жаром. Даже Роман, перемежая остроты с очередным глотком, серьёзно выдал: — Вот на ком бы я женился — на поваре. Жанна едва не поперхнулась чаем. «Женился бы ты, Рома, хоть на собственном отражении — всё равно ушёл бы налево на второй день». Тем временем Роман уже пытался покорить официантку — пышнощёкую, с длинной косой, равнодушную и усталую. Его комплименты падали на неё, как горох о стену: она улыбалась вежливо, а когда он не понимал намёков, отвечала холоднее, чем лёд. Но именно это его и заводило — каждый её отказ был для него топливом. Жданов наблюдал за этим сдержанно, с усмешкой, словно за спектаклем, в котором давно знает финал. «Два кобеля на охоте, — подумала Жанна. — Один пьёт, второй блеет. А я, пожалуй, возьму паузу». И ушла в свой номер. Закрыв за собой дверь, она наконец выдохнула. Только здесь, в тишине, можно было быть собой. Она распустила волосы — тяжёлые пряди упали на плечи. Сняла очки, потом пластину — с облегчением, будто сбросила лишний груз. Скинула оверсайз-кофту, осталась в белье и сладко простонала от ощущения свободы. Потянулась всем телом — мышцы, сжатые за день, разогнулись, расправились. Она впервые за сутки почувствовала себя не фигурой на чужой шахматной доске, а женщиной. Душ смыл усталость и остатки маски. Тёплая вода текла по коже, будто стирала чужие роли. Она вышла, облачилась в лёгкую хлопковую пижаму, оставила волосы сохнуть и включила свет на столике. Планшет открыл перед ней привычную работу, но пальцы ещё не успели коснуться экрана. И тут — резкий стук в дверь. Жанна вздрогнула. Сердце ухнуло вниз. «Кто ещё, чёрт возьми? Хотя… ясно кто». Она поспешно надела очки, вернула пластину, набросила халат поверх пижамы. Пояс никак не хотел завязываться — она дёрнула его раздражённо, затягивая узел. Потом открыла дверь. На пороге стоял Андрей Палыч Жданов. Пьяный, с рассечённой бровью и тенью усталости под глазами. Но взгляд… В нём было то странное, неуместное пламя: виски, злость и что-то ещё — то, что Жанна не рискнула назвать. Он опёрся о косяк, слегка покачиваясь, и виновато ухмыльнулся. Улыбка смыла с него годы, вернула дерзкое, мальчишеское. — Катюша… простите, что побеспокоил, — сказал он мягко, слишком мягко. И это «Катюша» прозвучало так, как не должно было звучать: слишком личным. Жанна скрестила руки на груди, будто защищаясь. — Что случилось? У вас кровь. — А… бровь. — Он провёл пальцами по виску, поморщился. — Хотел познакомиться с девушкой. Но у неё был брат. Брат оказался не в восторге. Он говорил небрежно, но взгляд его задержался на ней дольше. Слишком дольше. Очки, влажные пряди волос, тень фигуры под халатом, слабо затянутый пояс — он видел всё. И в его взгляде было больше трезвости, чем она хотела бы. Жанна нахмурилась. «Он что, только что меня смерил?.. Да сколько же он выпил». — Заходите, — коротко бросила она, отступая. — Аптечка в ванной. Второй член вашей команды жив? — Остался в баре, — махнул рукой Жданов. — А мне надо было уточнить, во сколько у нас завтра встреча… Жанна чуть не рассмеялась. «Ради этого припереться ко мне в номер? Нет, дружок, тут вопрос не сколько, а что именно ты пил». — В десять. Я вас разбужу. Садитесь. Я обработаю. Он сел на край кресла. Она достала аптечку, ватку, флакон антисептика. Её пальцы были уверенные, тонкие, осторожные. Она коснулась его лица, и на миг ей показалось, что кожа у него слишком тёплая. А глаза — слишком близкие, слишком живые. — Ай, — скривился он, когда спирт коснулся кожи. — Терпите, Андрей Палыч, — усмехнулась она. — Это вам не кредитный договор подписывать. Он засмеялся — легко, по-мальчишески. И этот смех врезался в неё, словно напомнил, что под маской циника всё ещё жив человек. — Вы всегда такая строгая? Прямо учительница… — А вы всегда такой неосторожный? — парировала она и осторожно подула на рану. Он замер, глядя на неё слишком прямо. Воздух между ними натянулся до хруста. Пауза зазвенела — густая, напряжённая, от которой кожа покрывается мурашками. Он поднялся, пошатнулся. Она подхватила его под локоть. И вдруг — расстояния не осталось. Он был слишком близко. Его лицо — напротив её лица. Его дыхание — горячее, обжигающее щёку. Жанна ощутила запах виски, а сквозь него — его собственный запах. Мужской. Тёплый. Слишком реальный. Его рука коснулась её запястья, и это лёгкое касание прожгло кожу. Внутри всё замерло. И в этот миг её память выстрелила образом — не его, а Александра Воропаева. То же дыхание. Та же опасная близость. Только с Воропаевым это было по-другому: ближе и глубже. Жанна резко отстранилась, словно обожглась. — Готово, — сказала она тише, чем хотела, и прижала пластырь с нажимом. — Вам надо отдыхать. Я разбужу вас в девять. Он усмехнулся, поднял руки, как будто сдавался. Но глаза ещё цепляли её. — Принято. Она проводила его к двери. И уже на пороге, ровно, но с едва слышной дрожью сказала: — Спокойной ночи, Андрей Палыч. Он задержался на миг. Посмотрел в её глаза чуть дольше, чем было дозволено. И только потом шагнул в коридор. Дверь закрылась. Жанна прижалась к ней лбом, будто к ледяному стеклу. «Чёрт… почему, когда он наклонился, я увидела Воропаева? Почему не разум, не долг, не логика удержали меня, а его лицо?» В зеркале напротив — женщина в лёгкой пижаме, с влажными волосами и очками в руке. Женщина, которая держала в руках бизнес, чужие тайны, ответственность за семью. Но собственное равновесие ускользало из её пальцев. Она знала: он, скорее всего, утром не вспомнит — слишком пьян. А она забудет? Нет. Её странная, предательская реакция будет жить в ней долго. И так и случилось. Утром Жданов, смущённо потирая виски, только спросил: — Я вчера ничего грубого не сказал? — Нет, — ответила она спокойно. — Только уточнили время встречи. Он с облегчением выдохнул. А она всё ещё думала, почему увидела рядом с собой — не его, а Воропаева. Жанна любила Азию. Её Азия была не туристической открыткой, а мозаикой лиц, разговоров, маленьких ритуалов. В Гонконге у неё были друзья по Гарварду, в Сингапуре — коллеги по стажировке, в Сеуле — знакомые, с которыми до сих пор связывала традиция поздравлять друг друга в Новый год. Узбекистана в её коллекции ещё не было, поэтому дорога к офису стала для неё почти отдыхом: новые запахи, цвета, чужой язык, знакомая логика Востока. За окном такси текли мозаики Ташкента: широкие проспекты, тянущиеся вдаль платаны, неожиданно свежие фонтаны посреди улиц, базары, где под навесами лежали горы гранатов, дынь и специй. Воздух был густой, насыщенный — смесь жаркого асфальта, жасмина и восточных приправ. Даже таксист, рассказывая о городе с гордостью хозяина, казался частью пейзажа: быстрые руки на руле, богатая жестикуляция, улыбка через зеркало. Красота. Восток такой, каким он должен быть, — подумала Жанна. — Только вот Восток Востоком, а я-то знаю, чем закончится эта экскурсия: очередной «великий бизнес-план» в исполнении моих начальников. И действительно, через час она уже не смотрела в окно такси, а сидела в душном офисе с низким потолком и облезлыми стенами. Мебель была будто собрана из трёх разных контор: стол «под дерево», кресла из другой эпохи и сейф, который смотрелся как герой чужого фильма. В воздухе пахло… нет, не специями. Пахло бумагой, влажным ковром и чем-то подозрительно напоминающим склад контрабанды. На столе перед ней лежала папка. В ней — сертификаты, якобы подтверждающие качество оборудования. Жанна перелистнула один, второй, третий… и не удержалась от кривой улыбки: «Сертификат выдан комитетом промышленного развития… ага, выдан на английском с тремя грамматическими ошибками. Второй — с печатью, которую, кажется, ставили на похмелье. Третий вообще распечатан на принтере с картриджем, который умирал в муках. Ну конечно, куда же без этого! Настоящая палитра деловой Азии». Она подняла глаза. Андрей и Роман сидели напротив. Оба оживлённые, с блеском в глазах — словно нашкодившие школьники, которым в руки дали настоящий боевой арбалет. Андрей листал бумаги, Роман что-то чертил в блокноте. — Смотрите, Катя, — оживлённо воскликнул Роман, так, будто вот-вот вынет фейерверк из папки, — тут же всё официально! Сертификаты, печати… это значит, станки можно брать! Жанна медленно подняла на него глаза поверх очков. Подняла бровь. И этим простым движением сбила его пыл куда надёжнее, чем ведро холодной воды. — Вы оставите нас на минутку, господа? — её голос был мягок, но так, как медово-мягким бывает яд. Два мужчины в костюмах «армани-из-барахолки» — ткань блестела так подозрительно, что впору было проверять, не полиэстер ли это с рынка, — переглянулись и, не возражая, вышли за дверь. Жанна дождалась, пока шаги стихнут, и повернулась к Малиновскому. — Роман Дмитриевич, вы правда считаете официальным документ, где слово machine написано через «sh» дважды? Роман моргнул. Улыбка сдулась, как шарик от иголки. Андрей, наоборот, не терял боевого настроя. В его глазах горела энергия азартного игрока: перед ним не липовый документ, а будто рулетка, где он уже видит выигрышный сектор. — Ну… формальности формальностями, — отмахнулся он. — Главное — перспектива. Если мы наладим партнёрство, это даст нам преимущество. Они предлагают две машины по цене одной. Коллекцию будем отшивать за неделю. Какая экономия… Жанна закрыла папку и положила ладонь сверху. Медленно. Очень медленно. Так, что сама эта пауза прозвучала громче любого сарказма. — Перспектива у вас прекрасная, Андрей Палыч. Особенно перспектива объяснять акционерам, почему в документах вместо ISO написано «ISOps». Тишина хлестнула по воздуху. Даже кондиционер перестал жужжать, будто сам испугался подслушивать. Роман попытался спасти лицо: — Может… ну, просто ошибка при переводе? «Да-да, Рома, конечно, — подумала Жанна, — а я мисс Вселенная. Просто всё никак за короной не зайду». Она чуть наклонилась вперёд, понизила голос. В нём появилась та интонация, от которой у взрослых мужчин почему-то всплывают воспоминания о том, как мама звала их домой со двора, и все знали: лучше бежать, пока ремень не догнал. — Я не говорю, что схема невозможна. Но если вы хотите с этим работать — придётся не просто верить бумажкам. Проверять каждый шаг. И желательно — не в таких… ароматных офисах. Она снова положила ладонь на папку и с нажимом протянула: — Это контрабанда. И вы должны это понимать. Если станок сломается — обращаться будет не к кому. Если придут проверять документы — а вас спросят… — она даже не моргнула, но лёгкий акцент в слове ясно намекнул на Воропаева, — показывать будет нечего. И никто не гарантирует, что эти машины вообще доедут. Вас могут… просто кинуть. Повисла тишина. На этот раз длиннее. Андрей поднял взгляд от бумаг и встретил её глаза. В его взгляде — вызов. В её — сталь и насмешка. Он спросил тихо, почти хищно: — И что бы сделали вы? Купили бы их? Жанна почувствовала, как что-то неприятно дернулось внутри. Вот он — выбор. На правом плече — ангел. Суровый, холодный, с ясным голосом: «Скажи правду. Это опасно. Не поступай грязно. Ты ведь не такая, ты можешь поступить куда красивее и чище». На левом — дьявол. Ленивый, ухмыляющийся, со взглядом, полным огня: «Разве не за этим ты здесь? Подтолкнуть. Подлить масла в огонь. Пусть утонут. Пусть сами себе яму выроют. Ты умеешь — пользуйся». Секунда. Её пальцы крепче сжали край папки. Сердце гулко ударило — раз, два. И вдруг — улыбка. Та самая, от которой мужчины начинают сомневаться, на их ли стороне правда. — Я бы… — она протянула слово так, что оба инстинктивно подались вперёд, — Я бы не покупала этот станок. Мне в казино никогда не везло. А значит, я бы не рискнула. Взяла бы кредит и купила оборудование без риска. Ангел победил. Но дьявол скалился где-то внутри, напоминая: «Ты упустила шанс. Но ведь ты ещё вернёшься к этому…» Жанна вернула себе невозмутимый вид, откинулась на спинку стула и добавила ледяным, спокойным голосом: — Моё дело маленькое, господа. Я считаю деньги. А вы — решайте, сколько хотите потерять. Она раскрыла папку и сделала вид, что снова погрузилась в цифры. Но краем глаза с удовольствием уловила, как мужчины переглянулись — один с раздражением, другой с растерянной надеждой. Сидя в своём номере, Жанна раз за разом мысленно прокручивала сегодняшний «сеанс массового самоубийства». Завтра утром Андрей должен будет сказать окончательное решение. Но она уже видела его глаза: азартные, горящие, как у школьника, которому впервые доверили спички. Она знала — он подпишет. И улетят они не с новым оборудованием, а без приличного куска бюджета. А уж приедут ли станки? Да кто ж его знает. Жанна ругала себя. Жёстко, без скидок. «Ты должна была их подтолкнуть, Жанна. Подтолкнуть. А ты что? Села с папочкой, нацепила очки и разыграла мать Терезу бухгалтерии. Поздравляю, святая покровительница здравого смысла. Кому ты помогла? Им? Себе? Или просто решила в очередной раз поиграть в „я умнее всех“?» Она закрыла глаза, уткнулась лбом в ладони. «Ведь знала же, что это шанс. Достаточно было одного кивка, пары слов — и они бы вляпались так, что даже я бы себя потом пожалела. Но нет… Жанна Борисовна, великая моралистка, решила спасти дураков от самих себя. Браво! А теперь сиди и думай, как из этого цирка сделать пользу». Но она тут же защитила себя: «А что ты на себя орёшь, Жанна… Ты всё правильно сделала. Когда шла в эту компашку работать, ты себе сказала, что сделаешь всё красиво. А красиво с контрабандой не вяжется, так что правильно сделала… Вот кого ругать — так этого предприимчивого бизнесмена-аматора. Риск — это хорошо. Но когда это риск ради цели, а не ради того, чтобы потом на кладбище бизнесов на соседней могиле надпись читать: „Жданов Андрей. Играл ва-банк. Проиграл.“ Сколько можно? Ты же не мальчик с фейерверками, ты руководитель компании. Хотя… может, я всё-таки ошиблась? Может, он действительно мальчик, а компания — его фейерверки? Тогда чего я удивляюсь?» Она сжала руки в кулаки. «Господи, Жанна… ты же лучше всех знаешь: правильные выборы делают редко. В жизни обычно люди выбирают красиво упасть». В реальность её вернул звонок телефона. Она подняла голову с подушки и увидела на своём столе его папку, которую он вручил ей ещё перед ужином и так и не забрал. Она занесла её с собой в номер. Телефон звонил настойчиво, и она была уверена: звонили явно не из химчистки, чтобы напомнить о жакете. Жанна застыла. Внутри сработала чёткая логика: звонит Кира. Это её время, вечер. И если он не возьмёт трубку слишком долго — она перезвонит в гостиницу. В Германию. Где, конечно же, никого из них нет. Жанна поднялась, взяла папку и вышла в коридор. В отеле было тихо: мягкий ковёр глушил шаги, настенные бра давали желтоватый свет, который почему-то напоминал ей школьные коридоры после уроков — пустые и чуть тревожные. Она остановилась у двери. Уже подняла руку, чтобы постучать, но вдруг замерла. Приглушённые голоса. Узнала сразу. Жданов. Тот самый тон, знакомый ей уже слишком хорошо: особенно эта смесь усталости и раздражённого азарта, когда человек готов сжечь всё вокруг ради иллюзии «быстрого успеха». — Да я подпишу, Малина, — бросил он, и Жанна едва не зашипела сквозь зубы. — Риск — дело благородное. Ну подумаешь, липовые сертификаты. Если поломается — будем чинить сами. Главное, чтоб они границу перешли... — У них там всё схвачено, подкуплены погранцы, — ответил Малиновский так, будто речь шла не о сомнительной сделке, а о покупке свежих булочек в пекарне. — Не волнуйся. Жанна перевела глаза к потолку. Господи, два стратега. Два титана мысли. Да вас с вашими идеями — в анекдоты записывать, а не в протоколы заседаний. — Мне нужны эти станки, — продолжил Жданов. — Иначе перепланировка производства будет слишком долгой. А мне нужны успехи сразу, иначе кресло уйдёт к Александру. — Ну, — протянул Малиновский с ленивым восторгом, — если можно ускорить процесс, почему бы и не ускорить? Закрепишь за собой место сразу и надолго. Зазвенели бокалы. Они чокнулись. У Жанны перед глазами на секунду встал образ: два капитана «Титаника», радостно поднимающие шампанское, когда айсберг уже виден из окна. Она уже готова была постучать, но остановилась, услышав свой псевдоним. — Меня смущает, почему Катя так против этой сделки... — сказал Жданов, и в его голосе было что-то похожее на сомнение. — Это ведь отличный способ доказать, что мой план работает. Быстро, с экономией... Что это? Хвалёная женская интуиция на уровне паранойи?.. — Ну, наверное... — протянул Малиновский. — Не шпионка же она. Представь только: Катька — шпионка Воропаева или Фонтаны! Они оба засмеялись. Громко, смачно, так, будто сказали шутку века. Жанна прикусила губу до боли, чтобы не сказать парочку ласковых. — Да ну, — всё же возразил Жданов, но вяло. — Она, конечно, не так проста, как кажется, но не шпионка. Не может быть. — А вдруг? — Малиновский явно вошёл во вкус. — Может, мы зря думали на Клочкову? Вдруг он подошёл к вопросу хитрее и взялся не за уши компании, а за её интеллект? Или, может, Клочкова работает на Воропаева, а Катька — на Фонтану? Вот и невыгодно ей, чтоб мы не заключили сделку... Они снова засмеялись. Жанна сжала ручку папки так, что костяшки побелели. Браво. Аплодирую стоя. Видела я в жизни клоунов, но эта парочка явно лидеры. Клоуны, обсуждающие цирк, даже не замечая, что сами — главные аттракционы. Она услышала, как они замолчали, и буквально почувствовала, что они переглянулись. — Да быть не может, — вкинул Жданов. — Или всё-таки может?.. Он дёрнулся к бутылке, и она услышала, как он долил виски. — А вдруг? Неприметная, серая, тихая и умная... идеальный вариант для шпиона... И тут прозвучала фраза, от которой у неё едва не вырвалось вслух: — Андрей, есть только одно решение проблемы... Соблазни её — тогда будет ясно... Услышался кашель Жданова, потом — их дружный смех. Такой лёгкий, мужской, уверенный. Смех тех, кто уверен, что они выше, умнее, хитрее. За дверью щёлкнула зажигалка, потом раздался гулкий смешок Романа. — Андрюха, ну чего ты паришься? — тянул Малиновский, явно уже расслабленный после вина. — Дурнушки они всегда клюют на «влюблённого шефа». Это у них комплекс. Никто не смотрит, а тут вдруг сам хозяин компании обратил внимание. Всё, крышу снесло, мозги на полке. Жанна едва не вцепилась ногтями в обивку двери. — Она же не совсем дурнушка, — возразил Жданов, но как-то лениво, будто оправдываясь сам перед собой. — У неё глаза… умные. И есть там ещё что-то... хитрость, наверное. И вообще… она не так проста. — Ха! — Роман расхохотался. — Да ладно тебе. Умные глаза или хитрые — неважно. Не мешают быть обделённой мужским вниманием. Ты видел, как она ходит? Вечно в своих балахонах, очки эти... ну прямо «учёт и контроль». Ей, кроме калькулятора, никто в жизни комплиментов не делал. Они оба засмеялись. Жданов сделал вид, что спорит, но голос его звучал так, словно он сам не до конца верил в свои слова: — Ты ошибаешься. Она… она с характером. Иногда я даже думаю, что у неё внутри больше огня, чем у всей нашей «звёздной» команды. — Огонь, говоришь? — Роман протянул фразу так, что Жанне захотелось брезгливо умыться. — Да она тот огонь потушит сама же, прежде чем кто-то заметит. Понимаешь? Это такие женщины: сами себя гасят. Боятся быть женщинами. Удобные такие… для работы, для подсчётов, для бумаги. Но стоит чуть-чуть внимания показать — и всё, они уже думают, что влюбились. Жанна прикрыла глаза и смачно сдержала мат, который так и вырывался наружу. А Роман продолжал, смакуя каждое слово: — Ты попробуй её «подцепи» — клюнет моментально. Вечно такие сначала делают вид, что они гордые, а потом… «Ах, Андрей Палыч, я вас всегда любила... ах, вы мой свет в окошке...» Гулкий смех снова раздался в комнате. Жданов вроде бы попытался вставить: — Ты её недооцениваешь. Я бы не сказал, что она такая… простая. — Да ладно! — Роман махнул рукой. — Андрюха, я тебя умоляю. Это типаж. Серая мышь, обиженная судьбой. Им дай только почувствовать себя нужными мужчине — и они твои. И плевать, какой ты там на самом деле. И снова их общий смех. — Да ну тебя... я столько не выпью... Это сколько надо выпить? Бутылки две, чтобы только поцеловать?.. — А я бы посоветовал тебе, Жданов, неспроста это всё... — Ладно, попробую в Москве ей улыбнуться и подмигнуть, посмотрим, что будет... Жанна стояла у двери, сжав папку так, что кожа под пальцами скрипнула. В голове пульсировала мысль: ещё слово — и я зайду туда, и тогда никому мало не покажется. И вдруг в сознании, как по щелчку, заиграла песня. Та самая, песня из зала ожидания, «Ночной хулиган» Билана. Она даже внутренне хмыкнула: ну что ж… пусть будет саундтрек. В её воображении всё развернулось так живо, что казалось, будто мир вокруг поменял декорации. Она открывает дверь ногой — не толчком, нет, а изящным, ленивым движением, будто снимает шпильку после тяжёлого дня. — А вот и я, мальчики, — в её фантазии голос зазвенел, как раскалённый металл. — Вы тут обо мне сплетни плетёте? Ну, держитесь. И, словно в замедленной съёмке, она подходит к ним, берёт обоих за шиворот, как котят. Удивлённые глаза, раскрытые рты — и вот уже Жданов и Роман машут руками в воздухе, как герои немого кино. — Что вы, господа, — сладко говорит Жанна, поднимая их к окну. — «Дурнушка», да? «Клюнет на шефа»? Ну-ну. Давайте проверим, кто тут первый клюнет. Под аккомпанемент припева Билана она распахивает окно — и раз! обоих наружу. Роман летит с комичной физиономией, как будто увидел свой налоговый отчёт за три года вперёд. Жданов же успевает выдать только одно: — Катяаааа!.. — и исчезает вниз. Жанна, в её же фантазии, отряхивает руки и поправляет очки. — Вот и хорошо. Дышать легче. Ночной хулиган, мать его. Песня обрывается. Фантазия растворяется. Реальность снова с ней: тусклый коридор, жёлтые бра, тишина за дверью и тяжёлая папка в руках. Она выдохнула, чуть прикусив губу, и мрачно усмехнулась: Эх, если бы всё можно было решать так просто. Схватил, выкинул — и тишина. Но нет, девочка, в реальной жизни всё куда грязнее. Жанна постучала — два сухих удара, ровно настолько вежливых, чтобы не назвать это вторжением, и достаточно резких, чтобы вызвать лёгкую панику внутри. За дверью послышался резкий шорох, будто кто-то метнул стакан в сторону и успел подхватить на лету, потом приглушённое «псс!» и торопливое шуршание бумаг. Через секунду дверь распахнулась. На пороге стоял Жданов — чуть взъерошенный, с видом человека, который вроде бы ничего и не скрывает, но уши всё равно горят подозрительно красным. — О, Катя… — выдохнул он слишком поспешно. — Всё хорошо. Она холодно улыбнулась. Так, что улыбка больше напоминала тонкую трещину на стекле. — Да. Вы телефон отдали мне вместе с папкой и забыли. — Она протянула аппарат двумя пальцами, как опасный предмет, от которого лучше держаться на расстоянии. — Он… звонил? — Андрей чуть замялся. — Звонил, — кивнула она сухо. — Я не отвечала. — Спасибо, — слишком быстро сказал он, пряча телефон в карман. — Доброй ночи, — отчеканила Жанна и повернулась, даже не дождавшись ответа. Её шаги были почти неслышны, глухими из-за ковровой дорожки коридора, но каждый шаг отдавался в голове слаженным ритмом: кончилась игра в невинность. Она шла спокойно, почти лениво, но внутри уже сделала пометку: раз эта игра стала ещё грязнее, то я добавлю им веселья. Такое, что их прежние интриги будут выглядеть утренней зарядкой для пенсионеров. Она поправила очки на переносице, чуть прикусила губу, и на её лице появилась тень улыбки. Ну что, господа. Доброй ночи. Спите спокойно, пока можете.