Ходячее бедствие!

Стоило Жанне сделать шаг в сторону зала, как её накрыло неприятным чувством — то самое тошнотворное ощущение, которое появляется не от голода или усталости, а от перспективы лицезреть чужой позор, разыгрывающийся у тебя на глазах, и сожаление мгновенно кольнуло её: надо было пойти в обход, через служебный коридор, а не напрямую, потому что сейчас ей пришлось стать свидетелем того, что иначе как «тихий ужас на бис» назвать было невозможно. — Кирочка, посмотри! — голос Милко взвивался к потолку, словно он сейчас собирался не выпуск показать, а родить новую эпоху искусства. — Они портят атмосферу перед моим триумфом! Как они смеют?! Как смеют осквернять ауру перед моей коллекцией?! Он вознёс руки вверх, как будто взывал к небесам, чтобы ангелы вмешались в закулисье, и тут же, сбросив их вниз, нашёл себе оружие — его шёлковый шарф превратился в бич возмездия: Милко с трагическим выражением вселенской обиды хлестнул сначала Синицкого, потом Малиновского. — Ах ты гад! — взревел Синицкий, вытирая щёку так, словно там могла остаться шрамообразная рана. — Так это ты меня заложил, да? Подослал какую-то свою пустышку, чтоб она настучала на меня Елеоноре? Или специально посоветовал мне закрутить с той… из банка? Всё из-за ревности? Ты был с моей женой?! Скажи! Как долго вы с ней спали?! — Я тут при чём?! — Малиновский метнул на него взгляд, от которого стыла кровь, хотя челюсть всё же предательски дрожала. — Никого я не подсылал. Я только тебе сказал, что она достаточно уже пережила и что бы ты оставил её в покое. Хватит мучить девушку! Она достойна лучшего. Лучше меня и тебя! У нас не получилось с ней — хватит её преследовать. — Никогда она не была и не будет твоей, — рявкнул Синицкий, сжимая кулаки. — Это моя женщина. Я её мужчина! — Мужчина? — Роман вскинул бровь с таким презрением, что это слово прозвучало как оскорбление. — Мы что, в средневековье? Она хочет остановить эти отношения — зачем ты её мучаешь? Боишся ее отца? Синица я не знал, что ты такой трус... Синицкий, не выдержав, вложил весь свой гнев в кулак — удар пришёлся точно в скулу Малиновского. Рома же, вместо того чтобы рухнуть, дёрнул его за пиджак и оба повалились на пол, сцепившись, как два подростка на перемене, делящие портфель. — Почему это раньше тебя не волновало, Малина?! — выкрикнул Синицкий, захрипев в захвате. В этот момент на зону бестейджа влетели Андрей, Саша и Елеонора. Они искали Милко, зная, что он любит заседать рядом со своей примерочной, но вместо привычного гомона услышали откровенный ужас. — Господи, ну что за позорище! — завопила Елеонора, бросаясь между мужчинами и стуча ладонями по спине своего «почти-экс-мужа», который повис над Малиновским. — Перестаньте! Немедленно прекратите! Андрей замер на секунду — его лицо говорило всё: ещё одного пожара в этот вечер ему точно не хватало. Но всё же он рванул вперёд, ухватил Синицкого за плечо и с трудом оттащил его. — Я всё понимаю, но какого чёрта вы тут устроили?! — сорвался он. Саша подошёл медленно, без суеты, спокойный, как будто это был его обычный рабочий график — разнимать драки чужих идиотов. Он ухватил Малиновского за воротник, поднял и поставил на ноги. Вид у него был такой, будто он каждую пятницу вытаскивает из баров по паре пьяных друзей. — Ну? — холодно бросил Саша. — В детском саду дерутся веселее. Что вы тут не поделили? Точнее — кого? Жанна, наблюдавшая за всей этой мыльной драмой, только театрально покивала головой, достала телефон и быстро накатала смс одному из прикормленных журналистов: «Бегом к закулисью». Убрав телефон в карман юбки, она шагнула ближе — теперь она хотела видеть лица вблизи, чтобы потом долго и со вкусом вспоминать этот балаган. И тут вихрем в помещение ворвалась Крис. В её волосах пахло сигаретным дымом, в руках были конфетти, а на лице сияла широченная ухмылка. Она подбросила пригоршню конфетти вверх, дурачась прокрутилась на месте и, раскинув руки, торжественно заявила: — Всем привет, дядьки и тётьки! Жанна едва заметно ухмыльнулась, но тут же спрятала улыбку, стерев её с лица: она слишком хорошо знала Кристину — не так уж долго, но хорошо — и не могла не реагировать на этот её образ. Их знакомство началось ещё тогда, на третьем курсе Гарварда, когда Жанна впервые увидела её у дверей университета: строгий чёрный костюм, рубашка вся в черепах, на каждом пальце по кольцу, а запястья исчерчены рунами. Тогда Крис сказала не «хари кришна» и даже не «привет, тётька», а сразу: «Здравствуйте, Жанн, у вас будет минутка?» — и это прозвучало так, словно они знакомы уже вечность. Для Жанны это было шоком: в тот момент она знала всех их и даже иногда видела вживую, но чтобы они знали её — этого она не ожидала. Теперь же Кристина была в своём ином амплуа: раскованная, яркая, с легкомысленным блеском в глазах. Амплуа для кого? Наверное, даже для себя самой. — А чего это вы все такие напряжённые? — продолжила она, подхватывая атмосферу. — Тут что, кастинг на «Гладиатора» проходит? Она окинула взглядом обоих героев драки, смерила их с головы до ног и издала театральный вздох. — Ого. Тут явно атмосфера не хари-кришна, а прямо чакры горят! Один с красной моськой, другой с пиджаком, оторванным так, будто его собака грызла. Парни, вы уверены, что это была драка? Со стороны выглядело так, будто вы репетировали сценку «Любовь-морковь». — У нас тут, похоже, любовный треугольник, — прошипел Синицкий, поправляя галстук. — А что? — Крис развела руками. — У вас же прямо химия! Я бы даже сказала — искры летят. И Еля тут как раз посредине. Ну чем не классика? L’amour à trois, господа! Елеонора вспыхнула, покраснев ещё сильнее. — Кристина! Это не смешно! Они позорят и меня, и показ, и всё, что здесь происходит! — Не-не, подожди, — не унималась Крис. — Добавь красивый саундтрек — и будет болливудская мыльная драма. С песнями, плясками и слезами на полтора часа. Милко театрально всплеснул руками, упав почти на колени: — Показ через пятнадцать минут начинать, а они устроили мне здесь цирк! Он не переставал хлестать их всё тем же шарфом, а Кира, бедняжка, только придерживала его за руку и гладила по плечу, как нервного попугайчика. — Милко, дорогой, — протянула Крис, — твой триумф от этого только выиграл. После такого пролога публика будет ждать чего-то ещё более фееричного. Даже если выпустить мешок из-под картошки — его встретят аплодисментами. И в этот момент Жданов заметил, что их снимает журналист — без вспышки, исподтишка. — Что ты тут снимаешь?! — взорвался Жданов, подскочив и буквально вытолкав его из коридора. — Не хватало ещё в жёлтую прессу попасть! Жанна, стоявшая чуть в стороне, только покачала головой, едва сдерживая улыбку. «Боже, что за мелодрама. Не хватает только, чтобы Милко упал в обморок. Тогда — полный комплект: трагедия, фарс и хор обиженных ангелов.» И в этот момент она почувствовала взгляд. Он прожигал её, ощутимый, как прикосновение к коже. Она уже догадалась, кому он принадлежит, ещё до того, как подняла глаза: этот взгляд сопровождал её, когда она писала смс фотографу, не отпускал всё это время — Воропаев. Он смотрел прямо на неё. Без смущения, без попытки сделать вид, что наблюдает за всем сразу. Слишком прямой, слишком требовательный. В его взгляде было что-то хищное, от чего даже у неё — у женщины, которая умела выдерживать самые ледяные переговоры, — в груди словно дрогнули нервы. Жанна приподняла бровь, молча спрашивая: «Что? У меня рога выросли, что ли?» Он ухмыльнулся. Губы едва заметно дёрнулись, но глаза оставались прищуренными, в них вспыхнуло то самое опасное веселье. И когда его взгляд прошёл по её телу, а точнее — по позе, которую приняло её тело, — она почувствовала, что краснеет не лицо, а где-то глубже, под кожей. А смущение уже несколько лет было ей вообще несвойственно. А поза у неё и правда была... слишком естественная. Она даже не заметила, как тело подчинилось атмосфере и расслабилось из-за хаоса в воздухе: вес перенесён на одну ногу, бёдра изогнулись плавной линией, вторая нога — чуть назад, на носке ботильона, придавая всей фигуре лёгкость. Мягкий прогиб в пояснице подчёркивал талию, грудь расправлена, шея вытянута, а голова повернута так, будто случайно — но этот «случайный» угол делал её образ до смешного женственным и, главное, вызывающим. Язык тела сейчас говорил куда громче за странную мешковатую одежду на ней. Одна рука скользнула вниз вдоль бедра, другая лежала на талии — и это было не позой, а вызовом. Их взгляды снова встретились. Она едва заметно кивнула: «Что ты хочешь?» Он, играя бровями, ничего не ответил, но намёк был прозрачен, как утренний лёд. «Узнать, кто ты. И если для этого придётся тебя раздеть — я это сделаю.» Жанна ухмыльнулась, закатила глаза, будто всё это её «развлекло меньше, чем вчерашние новости о подорожании коммуналки». Но именно эта реакция — дерзкая и насмешливая — только подогрела его. Улыбка Саши стала шире. Он скрестил руки на груди, расправив плечи, подбородок поднялся чуть выше — вся поза говорила: «Да, я играю. И я наслаждаюсь этой игрой.» Андрей в это время удерживал Синицкого, который рвался снова броситься на Малиновского после его шпильки: — Индюк ты набитый, Синица! Жданов дёрнул Синицкого назад, но взгляд его скользнул в сторону — и он заметил то, чего видеть не хотел. Жанна и Саша. Их дуэль глазами. Эти искры. Бровь Андрея поползла вверх, челюсть напряглась. Пальцы его вонзились в плечо Синицкого куда сильнее, чем требовалось, и тот зашипел от боли. Внутри Андрея закипало раздражение: «Нет. Нет! Этого ещё не хватало. Неужели Малина прав?» Кира тоже заметила. Она поймала взгляд брата, увидела, на кого он смотрит, и, переведя глаза на Жанну, сама непроизвольно приоткрыла рот. «Что это вообще такое? И... главное, куда это ведёт?» А вокруг всё ещё царил хаос: Милко вздыхал, хватаясь за сердце, словно готовился к концу эпохи; Елеонора стучала ладонями по спине почти-экс-мужа; Крис хохотала и сыпала конфетти; модели переглядывались с нервной улыбкой; а публика в основном зале ждала начала показа. Но в маленьком замкнутом круге напряжение между Жанной и Сашей было острее, чем весь этот балаган вместе взятый. Их дуэль взглядов — напряжённая, почти интимная, слишком долгая для «просто посмотреть». И оба в голове ругали себя: «Чёрт. Нужно отвести глаза. Немедленно.» Но характеры — одинаково упрямые — не позволяли прервать этот контакт первым. Их спасла Елеонора. — А ну прекратили оба! — её голос взорвался, как раскат грома, и мгновенно прорезал зал. Все взгляды обернулись к ней. Блондинка стояла в центре, красная до кончиков ушей, серьги-рубины слились с цветом лица. — Тебе какое дело до того, с кем у меня и что?! Я старалсь тебя простить но не смогла...а теперь прекрати, — прошипела она прямо в лицо Синицкому. Тот даже рот открыл, но слова застряли. Елеонора не дала паузы. Она резко взяла руку Романа и положила себе на талию, демонстративно, вызывающе: — А может, я и сойдусь опять с Малиновским. — Опять?! — в один голос выдохнули все Воропаевы с Милко на пару. Жанна едва удержалась, чтобы не добавить: «Господи, да это же главный секрет раскрыт. Да вы ещё не знаете, какие секреты вас ждут.» Роман замер, ошарашенный, а Синицкий побледнел так, будто у него из-под ног выдернули землю. Он вытер пальцем кровь с брови, что-то пробормотал, поджал губы и исчез за дверью — словно зверь, которому захлопнули клетку. В ту же секунду Елеонора резко отстранилась от Романа и залепила ему пощёчину. — Какого чёрта вы тут вытворяли?! Звук удара прозвучал, как выстрел. Рома моргнул, словно проверяя — реальность это или сон. — Я… я просто хотел поговорить с ним, — выдохнул он. — Чтобы он оставил тебя в покое. Я видел, как он донимал тебя, как ты бегала от него по залу… Кира с откровенным ужасом прошептала: — Вы вправду были вместе?! Тишина повисла, густая и липкая. Саша шагнул ближе. Его ладонь легла на плечо Романа — не грубо, но с тяжестью, от которой тот скривился. — Он тебя обидел? — тихо, но угрожающе спросил он Елеонору. — Нет, — Еля мотнула головой. — Мы просто… разбежались. А он решил поиграть в благородного спустя кучу лет. Жанна тихо хмыкнула, почти про себя: «Благородный Малиновский… Это звучит так же правдоподобно, как “диетический чизкейк”.» И тут дверь распахнулась. Вошла Марго — строгая, как выстрел из пушки, и в том же настроении. — Так! — её голос рассёк воздух. — А ну все собрались и пошли в зал. Надо начинать показ, а вы устроили тут семейные страсти-мордасти! Это дебют Андрюши. Я не дам его испортить. Милко застонал, схватившись за грудь, Кира вцепилась в руку Андрея, Саша медленно убрал руку с плеча Ромы, Жанна поправила очки — только чтобы скрыть смех, рвущийся наружу. — Пойдёмте, Марго, — прошептал Саша, взяв Елеонору за плечи и увлекая её от Малиновского. — На недо-дебют недо-президента. Андрей закатил глаза так, что даже потолок успел всё рассмотреть. * Показ шёл полным ходом. Жданов, выдавший, как сказал бы Милко, «втолкную речь» — с застрявшими в горле метафорами и пафосом, рассчитанным на обывателя, — стоял с видом полководца, готового вести за собой армию портных и швейных машинок. В зале зааплодировали вежливо, как это принято: ровно столько, чтобы ни у кого не возникло сомнений в искренности. Прожекторы разрезали полумрак, музыка текла мягко, почти убаюкивающе, а по подиуму скользили модели, демонстрируя плоды чужих нервов и бессонных ночей. Длинные ноги, острые ключицы, застывшие лица — идеальная иллюстрация к слову «витрина». И всё это — в пёстрых, слишком пёстрых нарядах. На чужой вкус, может, и шедевры, но Жанна оставалась верна своему любимому old money стилю: лаконичность, глубина, элегантность без крика. Она глядела на эти вспышки красок и тяжело выдыхала, сохраняя на лице невозмутимость. Внутри же ехидно думала: «Ну вот. Ярмарка тщеславия с элементами петушиного бала. Хоть бы одну спокойную линию. Но нет, давайте всё сразу: горох, полоска и леопард. Иначе вдруг зритель не догадается, что это авангард.» Музыка на фоне текла ровно, но у Жанны в голове заиграло своё — старая песенка из детского мультика про разбойников. «Говорят, мы бяки-буки» — именно это припевом ложилось на показ. И чем больше публика хлопала, чем шире улыбались гости, тем громче в её голове становился хор этих «конкретных бяк и бук». Она переводила взгляд по залу и видела привычное: Воропаевы и Ждановы стояли в одной шеренге, как на семейной фотографии, и улыбались в камеры с одинаково пластмассовым выражением лиц. Марго и Павел время от времени гладили Андрея по спине, будто подсказывая ему, что сейчас надо изобразить «уверенность», а через секунду — «растроганность». Всё ради фото. Всё ради хроники, где жизнь семейства всегда безупречна. «Лицемерие в чистом виде, — подумала Жанна. — Они улыбаются фотографам, а в голове держат списки друг друга: кто кому изменил, кто кого подставил, кто у кого украл идею. И всё это завёрнуто в обёртку под названием “светская тусовка”. Нобелевку им, правда, не за дизайн, а за актёрское мастерство.» Жанна и сама крутилась в высоких кругах, но не вела активной светской жизни, не любила этого, поэтому это зрелище сейчас её забавляло и раздражало одновременно. В голове всплывали голоса, обрывки фраз, слышанные за эти дни: «Приударь за ней. Такие, как она, цепляются за любое мужское внимание...» «Совет не должен ничего узнать...» «Вы вообще знаете, кто я?» И — как финальный аккорд — гулкий, холодный голос её отца: «Уничтожь их, дочь.» Она прикрыла глаза, тяжело выдохнула. Встала чуть в стороне, чтобы не мешать параду улыбок и фотовспышек, и смотрела на этот цирк с тем же лицом, с каким смотрят на старый спектакль, где все реплики давно известны. Взгляд её на секунду задержался на Андрее. Когда-то, в первый день в офисе, он показался ей симпатичным мужчиной. Даже чересчур. Тёплая улыбка, красивые глаза, харизматичная аура. Несмотря на её броню и привычку держать всё под контролем, она позволила себе симпатию. И это раздражало её саму больше всего. Потому что бяка-бука с планом не должна симпатизировать объекту игры. Но человек умудрился сам себя уронить ниже плинтуса. Его пьяный разговор с Романом в Кыргызстане её разозлил, но она не верила, что он упадёт настолько, чтобы это реализовать. А его сегодняшние попытки «подкатывать» к ней ради выгоды — всё это окончательно остудило то, что так её бесило в нём: глубокую симпатию к человеку, которого она должна была вывести из строя. И, что самое обидное, окончательно охладило её не только отсутствие инстинкта самосохранения и собственного мнения у него, но и действия другого человека. Она не позволяла себе даже подумать об этом, но факт оставался фактом: кто-то другой помешал случиться их поцелую. Сейчас Жанна понимала, что, слава богу, они тогда не поцеловались, но факт того, что это произошло из-за образа другого человека, её слегка напрягал. Она резко отвела взгляд от Воропаева. И теперь, глядя на то, как Марго буквально подталкивает Андрея к Кире — театрально, с лёгкими прикосновениями к локтю, с тёплой улыбкой для камер, — Жанна почувствовала странное облегчение. «Благо я хоть не ужинала. Не придётся потом бегать к бару и срочно заказывать минералку, чтобы смыть это ощущение липкого лицемерия.» Она стояла сбоку, смотрела на дефиле, а в голове танцевала сама с собой под ту самую детскую мелодию из мультика. И вдруг, очень отчётливо, словно голос изнутри, прозвучало: «Завтра грабим короля...» Она ухмыльнулась, прикрыв глаза, и прищурилась, как кошка, которая уже знает, что будет завтра, но никому об этом не скажет. Телефон в левом кармане юбки вернул её в реальность. Лёгкая вибрация, короткий сигнал. Личный номер. Жанна вытащила тонкий телефон, посмотрела на экран — и без лишних слов вышла в коридор. Коридор встретил Жанну тишиной, настолько плотной, что каждый её шаг, каждый цокот каблука отдавался гулким выстрелом. За стеной звучала музыка показа, аплодисменты, трещали вспышки, но здесь был другой мир — пространство, где можно скинуть улыбку и позволить себе настоящий голос. Она взглянула на экран телефона, стиснула губы. Номер — один из постоянных клиентов семейного бизнеса, и пропускать его было нельзя. Она проверила, точно ли одна, и приняла звонок. Норвежский лёг на язык легко, как вторая кожа. Для неё он был вторым родным языком, поэтому каждое слово шло ровно, с чётким ритмом. Несмотря на достаточно резкое звучание с её уст, он звучал мягко, хотя тон явно показывал: происходит что-то важное. Воропаев, вышедший следом, заметил, как она резко покинула зал только после звонка — было понятно, что дело личное. Сейчас он стоял и пытался разгадать язык: немецкий? Нет. Шведский? …Нет. Норвежский? — догадка ударила по памяти, как вспышка. Да, точно он. Жанна ходила по коридору, словно по своей арене. Каблуки отбивали ритм, плечи напряжены, телефон в руке почти сливался с ладонью. Её голос звучал низко, сдержанно, но в каждом слове было железо, которое обычно слышно в голосе бизнесменов при обсуждении крупных сделок. Она не повышала тон — и именно от этого её речь резала, как нож. И вдруг её тон изменился. Сухой металл превратился в бархат. Появился лёгкий женский смешок. Плечи чуть расслабились, в походке появилась плавность. А потом в трубке явно сменили собеседника, и её голос снова звучал как раньше — уже на русском. — Ваня, твою мать… — сталь вернулась в её интонации. — Зачем ты заставляешь меня злиться? Ты моя правая рука и доверенное лицо! Ты должен делать то, что я говорю. Это тебе не просто клиент — это хозяин крупнейшей логистической сети. Двадцать тысяч машин по всей Европе! Не одномиллионный контракт, Ваня, а на пять лет! Жанна остановилась, прижалась плечом к стене, закрыла глаза, сделала глубокий вдох и продолжила: — Я дала скидку, потому что мы всё равно заработаем дохрена. И если я дала — ты не имеешь права её забирать. В следующую субботу прилечу, и ты мне всё объяснишь. А пока улыбайся и будь паинькой. И да, я пообещала ему первую проверку ПО бесплатно — как думаешь, кто за неё заплатит? Ты, конечно… Она сбросила звонок и выдохнула, запрокинув голову к потолку. — Нервная у тебя работа, — сказал он спокойно, с оттенком, от которого внутри у неё тут же напряглось всё. Она вздрогнула, выровняла спину и медленно обернулась. Взгляд — прямой, губы сжаты, но в уголках таилась опасная искорка, скрывающая внутреннее волнение. — Подслушивали, Александр Юрьевич? Он сделал шаг вперёд, не торопясь, как охотник, не скрывающийся от добычи. — Нет, — уголки губ чуть дёрнулись. — Я случайно оказался рядом. Но знаешь, обычно секретари обсуждают отчёты и кофе. А ты… ругаешься на норвежском, грозишь миллионами и ставишь людей по стойке «смирно». Секретарская классика, правда? Она скрестила руки на груди, всем видом показывая, что его слова её не трогают. — У каждого свои хобби. Саша шагнул ближе. Его взгляд скользнул по её лицу, шее, чуть задержался на линии плеча. — Миллионные сделки называть хобби? Серьёзное у тебя увлечение. Жанна слегка изогнула губы в улыбке, которая могла показаться ласковой, если бы не тонкая жилка иронии. — Кто-то любит рыбалку. Кто-то коллекционирует картины. А я предпочитаю сделки. У каждого своя слабость. Он наклонился вперёд, так близко, что его дыхание коснулось её щеки. — И всё же… зачем ты, чёрт побери, играешь в секретаршу? Она не отшатнулась. Наоборот, чуть склонила голову, словно давая понять: ещё шаг — и ты зайдёшь слишком далеко. — В финансового директора, — ответила спокойно, будто речь шла о должностной инструкции. Его губы дрогнули, улыбка стала шире, но в глазах загорелось нетерпение. — Слушай, меня уже не умиляет, что ты думаешь: «я такая умная, а я настолько дурак, что поверю в это». Я что, дурак? Где у меня табличка «разводите меня, сколько хотите»? Я ведь не твой шеф… Жанна медленно скрестила руки под грудью, будто демонстративно закрывая дверь в свои тайны. Взгляд снизу вверх — дерзкий, холодный, с тенью насмешки. — А где у меня табличка, что я обязана перед вами оправдываться? Свою работу я исполняю? Да. А всё остальное вас касаться не должно. Я могу даже продавать оружие или наркотики — и это всё равно не ваше дело. Она сделала шаг ближе, наклонилась чуть вперёд, так что её слова коснулись его почти интимно. — Если что-то не устраивает — поговорите с вашим будущим зятем. Расскажите ему, какое у вас недоверие ко мне. Думаю, он вас обязательно выслушает. Глаза её сверкнули. Она играла ими намеренно, провоцируя, бросая вызов. Саша замер. И на миг в его взгляде мелькнуло нечто опасное: смесь интереса и желания схватить её прямо сейчас за правду, за ложь, за каждую язвительную фразу и за этот откровенный сарказм. Он наклонил голову ещё ближе, почти коснувшись её виска. — Ну вот. Теперь я ближе к разгадке. Осталось чуть-чуть — и я узнаю, кто ты такая, псевдо-Пушкарёва. Жанна выпрямилась, обошла его, задержавшись по его левую руку. — Удачи, Александр Юрьевич. И да, — её губы тронула лёгкая ухмылка, — ты очень милый, когда злишься. Она хлопнула его по ягодицам — легко, но властно. Развернулась и ушла быстрым шагом, не оглядываясь. Саша остался в коридоре, чуть склонив голову, поправил галстук и усмехнулся, глядя ей в след. А потом на мгновение задумался, вспомнив о чём-то. Воропаев даже не сразу поверил, что это произошло на самом деле — слишком дерзко, слишком откровенно, и в такой ситуации он был только однажды в жизни. Но Жанна уже скользнула за угол, каблуки отстукивали быстрый ритм. Стоило ей скрыться из поля его зрения, как маска самоуверенности рухнула. Жанна остановилась, уткнулась лбом в ладонь. «Чёрт, Ваня… именно сейчас ты решил сыграть в гения? Напортачить так, что мне приходится тушить пожар за тысячу километров от Норвегии?» Она тяжело выдохнула, собралась. «Нет, держи себя в руках, Жанна. Сейчас нельзя терять ни контроль, ни лицо. Особенно рядом с Воропаевым». Она выпрямилась, будто выстроила внутри себя заново невидимый каркас. Каблуки снова зазвучали уверенно. Вышла обратно в зал, достала телефон и быстрыми пальцами набрала сообщение крёстному: «Встретимся сегодня? Дело срочное?» «Конечно, принцесса… когда хочешь, приезжай ко мне. Даже если будет очень поздно, я ложусь после первого часа ночи». Отправив сообщение, она спрятала телефон в карман и словно растворилась в толпе, снова надев маску «тихой секретарши». * Показ шёл полным ходом под раскат аплодисментов, звон бокалов и хищное мерцание вспышек. Воздух в зале густел от лака для волос, духов и фальшивых комплиментов, которые раздавались так щедро, словно их разливали из шампанского. Жанна выпрямилась и пошла прямо в ядро этого бала-маскарада — туда, где концентрировалась вся лицемерная гравитация. Улыбка ей далась трудно: губы слегка дрогнули, но образ получился убедительным — мягкий изгиб, как будто она только что услышала приятность. И именно этот полупрозрачный знак «я с вами, хотя душой далеко» заметил Малиновский. Он успел перехватить её раньше остальных, подлетел и, не теряя случая, приобнял за плечи. — А вот и наша боевая подруга, — Рома произнёс нарочито громко, с тем самым довольным выражением лица, когда мужчина думает, что всех переиграл. — Катерина Валерьевна, как вам показ? Жанна с трудом удержала бровь, которая уже просилась вверх. Серьёзно? Модный показ и мнение «секретарши»? Ну давай, Рома, ещё спроси у электрика про тональность бетховенской симфонии. Она перевела на него взгляд — холодный, но с той колкостью, которую невозможно спрятать. Её глаза сказали больше слов: «Детский сад. Не по зубам тебе эта игра». Искра его остудила, и руки он убрал быстро, будто случайно дотронулся до раскалённого утюга. — Прекрасный, — ровно произнесла Жанна. — Я, конечно, далека от моды, но даже мне понятно: успех гарантирован. В её голосе не было прямого сарказма, но интонация была настолько филигранной, что те, кто слушал, не могли не поверить в её сладкие речи. Она подняла глаза на Андрея, уже другим тоном, профессиональным: — Все платежки я передала Юлианне. Если я вам больше не нужна, Андрей Палыч, я пойду. Павел Олегович тут же включился в диалог. Его обаяние работало на публику, но взгляд был цепким, внимательным. — Катюша, останьтесь ещё, отпразднуем все вместе. Я уверен, вашей заслуги в этой коллекции не меньше, чем у остальных. — Это безусловно, — без колебаний добавил Андрей, а Елеонора, как всегда вовремя, вставила свою жемчужину: — Вы ценный сотрудник, это заметно. А где вы работали до «ЗимаЛетто»? Жанна улыбнулась чуть шире. Началось интервью «Кто вы, мисс Марпл?» — Спасибо. Приятно, что мой труд ценят. Я работала в банке, финансовым аналитиком. Фраза звучала идеально ровно, без сучка и задоринки, как заученный монолог. Она быстро перевела взгляд на Павла, словно на метку выхода. — Я благодарна вам за приглашение. Но вправду устала и предпочту отдохнуть. Для меня была честь быть с вами во время показа. Слова падали медленно, каждое как отточенный кристалл. Тон не искренний, но идеальный — будто реплика на сцене большого театра. — Понимаю, — Павел кивнул с видом человека, который «понимает» всё, что действительно важно. Андрей тоже вставил: — Если хотите отдохнуть, то мы не будем вас мучить, Катя. Увидимся завтра. Жанна подарила всем приветливую улыбку — лёгкий изгиб губ и холодный свет в глазах — и вышла из центра семейного клана. Через несколько минут Саша достал телефон, написал что-то и буквально сразу поставил бокал на поднос официанта и сказал ровно: — Я тоже пойду. У меня завтра встреча очень ранняя, так что оставлю вас купаться во временных и неуверенных лучах славы нашего нового президента. Андрей и Роман переглянулись, будто их одновременно ткнули вилкой под рёбра. Куда это он так быстро? Почему сразу за Катей собрался уходить? — Ну что же ты спешишь, шурин? — язвительно бросил Андрей. — Даже не выпьем? — Выпьем после совета директоров. Зять, не дать не взять, — отрезал Саша с ледяной улыбкой. — Ель, хочешь поехать со мной? — спросил он, повернувшись к Елеоноре. — Я побуду ещё с девочками, потом поедем вместе на такси, — спокойно ответила та. — Только не садись за руль, — Саша прищурился, обращаясь к Кире. — Это уже пятое шампанское. Он подмигнул Кире. Та мило и растерянно улыбнулась, всё ещё не понимая, почему брат так резко засуетился. Попрощавшись с остальными, Саша вышел из здания. Подошёл к водителю и тихо спросил: — Куда пошла она? Водитель кивнул в сторону. — Вот стоит, ждёт такси. Саша ухмыльнулся. — Отлично. Поедем за ними. — Понял, — добавил охранник и сосредоточился на объекте будущей слежки. * Такси свернуло с трассы и мягко скользнуло в тишину засыпающего пригорода. Здесь всё выглядело будто нарисованным по линейке: аккуратные газоны, ровные дорожки, редкие вспышки садовых ламп. Шум города остался где-то позади, растворился, и только цикады в кустах нарушали прописанный этой местности покой. Саша сидел в глубине машины неподвижно. Его водитель давно научился быть почти призраком: ни лишнего жеста, ни ненужного слова. Когда такси остановилось у светлого дома с застеклённой террасой, Саша замер, наблюдая. Она — «Катя» — вышла из машины, легко расплатилась и пошла по каменной дорожке. На террасе её уже ждали. Мужчина лет пятидесяти, укутанный в плед, поднялся из кресла и шагнул ей навстречу. Движения его были размеренные, но в них угадывалась привычка встречать гостей как родных. Он распахнул руки. Жанна шагнула в объятия. Не формальность, не вежливый поклон, а настоящее, тёплое прикосновение. Он коснулся её щеки — жест бережный, почти домашний. Именно в этот момент машина Воропаева подехала к соседнему дому и удачно спряталась в тени. Он и сам не понял, почему невольно сжал челюсть, наблюдая за этой сценой. Машина стояла в укрытии соседского сада, под густыми ветвями. Тонированные окна помогали, но всё равно казалось, что каждое движение внутри выдаст их с головой. На террасе ожил свет: лампы засияли мягким золотом, подчёркивая интимность вечера. Мужчина положил красный стейк на гриль, над ним поплыл дымок. Жестикулируя, он что-то оживлённо рассказывал, словно обещая настоящий праздник желудка. Потом протянул Жанне бокал красного вина. Она взяла его, но вскоре скрылась внутри дома. Саша чуть подался вперёд. Внутри что-то кольнуло, будто вот-вот произойдёт развязка. Он сжал подлокотник, чтобы не потянуться к дверце: ближе подъехать было невозможно, они бы сразу попались. Жанна вернулась. И в тот же миг Воропаев прикусил щёку изнутри, пытаясь скрыть реакцию. Очки исчезли. Волосы больше не были собранными, а распущенные, свободные, сияли в свете ламп. Изменилось не только это: она словно сбросила оболочку. Вышла другая девушка — слишком настоящая. Он сидел в тени деревьев и смотрел, не мигая. В этих мягких движениях, в свободе её жестов не осталось ничего от «Катерины Пушкарёвой» с папками и сутулой походкой. Это была игра, маска — и вот сейчас правда вышла на сцену. В этот момент появилась ещё одна фигура — девушка примерно её возраста. В руках плед. Она подошла, склонилась и легко поцеловала Жанну в щёку. Потом укрыла её пледом, и обе рассмеялись. Смех прозвучал доверительно, как давно отлаженный диалог. На террасе заиграла музыка. Негромкая, лёгкая, почти летящая. Смех и мелодия растворились в воздухе. Саша напряг слух, но понял: бесполезно. Ни слова не выловить. Только видеть. Только догадываться. Мужчина переворачивал мясо, девушки о чём-то переговаривались, бокалы вспыхивали в мягком свете. В доме чувствовался уют — тот уют, который нельзя сыграть. Он всегда настоящий. И всё же… лицо мужчины. Слишком знакомое. Это жжение за глазами, когда память уже готова выдать ответ, но упрямо молчит. Где-то он видел это лицо. Встреча? Статья? Журнал с деловыми портретами? Оно не отпускало. Саша нахмурился, провёл рукой по бороде. Вдруг, почти с раздражением, пробормотал: — Любовник, что ли?.. Но сказал так, словно сам не верил. И именно это его разозлило сильнее всего. — Не думаю, — негромко вставил водитель. Его голос был сух и уверенный. — Это не та связь. Он смотрит на неё по-другому. Скорее отец. Или дядя. Может, брат. Родное, понимаете? Взгляд не спрячешь. Саша медленно поднял бровь, соглашаясь, хотя в груди всё ещё бурлило. Да, взгляд был не любовника. Взгляд был родной. И от этого в душе стало ещё интереснее: родные включаются в игры куда опаснее любовников. Жанна сняла очки и пластину. Её волосы, словно выпущенные из долгой репетиции, почти театрально разошлись в шумной тёмной волне. Пряди упали на плечи, смягчив профиль; лицо, уставшее от дежурных масок, вдруг стало живым. Она расслабилась — это было редкое явление в последнее время. Она глубоко вдохнула: гриль отдавал карамелью жареного мяса, бокал красного вина держал тепло, и весь этот запах ночи, как маленькая роскошь, растопил ту часть её, что целый день была натянута, как тетива. Женя появилась как благоразумная фея с клетчатым пледом — лёгким, домашним, с лёгким запахом прачечной и детской беззаботности. Она накинула плед на плечи Жанны — жест без слов: «ты здесь в безопасности» — и улыбнулась так, как улыбаются старым друзьям, которые знают друг о друге больше, чем следует. — Спасибо, Жень… — голос Жанны был мягок, чуть удивлён: как мало порой нужно, чтобы вернуть человечность. — Пожалуйста, — жизнерадостно ответила Женя и, не удержавшись, подколола: — Ну ты даёшь, подруга. Маскировка снята — и кто теперь у нас социолог? В театралке у нас одна дама в таком же наряде читала лекции — Любовь Прокофьевна. Почти характерная сцена. Жанна усмехнулась и пригубила вино. В серебристом отливе бокала тек мир, который она умела останавливать и запускать по своему желанию; мир, где каждый глоток — краткая прививка от тревоги. В стороне у мангала стоял он — дядя Жора, Воробьёв Георгий Палыч, тот самый «Аргумент», чья репутация девяностых теперь обосновалась в аккуратных костюмах и спокойных, чем-то убаюкивающих интонациях. Ничего карикатурного: ни громких жестов, ни пустых угроз. Его движения были выверены годами — хозяин, который умеет и принимать гостей, и режиссировать последствия. Иногда, когда он задумывался, казалось, будто в пальцах перекатываются невидимые чётки — привычный жест человека, привыкшего считать шаги и время. Вот и сейчас: щипцы в руке двигались точно, почти дирижёрски — он переворачивал стейк так, как будто управлял оркестром, тихо и без суеты. А вторая рука невольно перебирала пальцами воздух: волнение выдавало себя не словами, а едва заметной моторикой. Он знал крестницу — если она приехала в такой час, значит, случилось нечто серьёзное. Линии на лице говорили о прожитом, но в улыбке жила благородная ирония. Тот, кто прошёл через узлы и хитросплетения жизни, больше не спешит пугать других — он слишком хорошо знает цену слову и времени. Поэтому и сейчас он не позволял волнению прорваться наружу. Он просто был рядом. А порой именно это для близкого человека значит больше всего. Жанна пересказала случившееся — норвежский разговор, Ваня, нелепое непослушание и теперь угрозы: любопытный незнакомец из офиса начал собирать пазл, который с чужой помощью собирается быстрее. Она говорила спокойно, но в её голосе скользила усталость; глаза горели не от страха, а от раздражения — от самой навязчивости мысли, что кто-то копается в её жизни, пусть и в выстроенной ею же «идеальной» версии фальшивой жизни. Жора слушал, не отрываясь от гриля. Когда она закончила, он улыбнулся — в улыбке было и сострадание, и деловое спокойствие. — Пусть копает, — сказал он медленно, выбирая слова, — он найдёт столько пустот, что терпение у него лопнет. Проверять по бумажкам проще, чем по людям. Ты — не лист бумаги на столе: у тебя биография, свидетели, укрытые истории. Чтобы связать тебя с тобой настоящей, нужна не только бумага, нужны люди. Это ковёрная работа: не лопатой копать, а ниточку за ниточкой вытягивать. Время — наше главное оружие. Он подал ей тарелку: стейк был идеален — корочка хрустела, сок лился горячей нотой. Жанна откусила, закрыла глаза и на мгновение позволила себе забыть о городе и его гадах. — А если пустить его по ложному следу? — тихо спросила она, и в улыбке мелькнула искра хитрости. — Подкинуть документы на какую-нибудь Тамару Пушкарёву, внебрачную дочь Пушкарева старшего; пустить слухи, нарядить фальшдосье — пусть ищет там, где нет правды. Тамара училась в Норвегии, пусть ищет. Время выиграем, а он — потратит силы на фантомов. Жора внимательно посмотрел на неё; в его взгляде мелькнуло одобрение — не от самой идеи, а от изобретательности, от игры ума. Ему нравилось, когда люди умели думать, даже когда волнуются. Он гордился её смелостью и силой духа. Боря мечтал о таком сыне, а получил дочь; Анна хотела романтическую доченьку, а получила сына, который летает в своих эмоциях. — Даже так, — произнёс он, наслаждаясь формой слова, — крестница, тебе бы книги писать, а не этим заниматься. Ты в лингвистическом лицее писала прозу, помнишь? Вернись к хобби — у тебя талант запутывать людей. Но идея хороша: фальшдосье — это не столько ложь, сколько театральный ход. Главное — правдоподобие: имя, место работы, фото — всё должно лежать как на блюдечке с голубой каёмочкой. Он сделал паузу, поставил щипцы и, поигрывая воображаемыми чётками, добавил с той лёгкой угрозой, от которой хочется рассмеяться и которой можно всерьёз насторожиться: — Только помни: если кого-то ведём по ложному следу, делаем это так, чтобы он в конце сам устал и ушёл. Не крутим громко, не режем по живому. Пусть думает, что победил. Пусть ищет фантомов — а мы тихо стряхнём пыль и уйдём. Я помогу с «блюдечком» — у меня есть люди, которые делают это красиво и с гарантией. Тебе — сыграть роль и не выходить из неё. Она улыбнулась. В этой улыбке было всё: усталость, азарт и доверие. — Не думаю, что без риска, — ответила она полушутливо, — но тянуть время надо. Пока он занят фантомами, я сделаю своё дело. Дядя Жора усмехнулся — так умеют улыбаться только те, кто видел слишком многое и рисковал слишком часто, чтобы теперь бояться самого риска. — Красавица, рисковать будем по-красоте, — сказал он мягко, почти по-отечески. — Аккуратно. И главное — никаких связей с теми, кто знает, кто такая Ларина. Иначе всё под угрозой. — Знаю, дядя… — Жанна нахмурилась, понизив голос, словно даже стены могли слушать. — Но иногда мне кажется… в кустах кто-то сидит и следит за мной. Чтобы разрядить напряжение, Жора прищурился, встал и, улыбаясь, подошёл к застеклённой стене террасы. Ладонью коснулся лба, будто всматриваясь в темноту. А в это время, в припаркованной неподалёку машине, две фигуры синхронно сложились пополам, словно школьники на шалости. Петя давился от смеха, а Воропаев, сжав зубы, тихо чертыхался: — Чёрт возьми… взрослый мужик… Что я вообще делаю в этих кустах?.. Петя качнул бровями, едва удерживая лицо серьёзным: «Заклинило его, конечно, на ней.» Воропаев метнул в сторону раздражённый взгляд, полный вынужденного признания своего ребячества. Жора, не заметив наблюдателей, отошёл от окна и улыбнулся, видя, как Жанна чуть расслабилась. — Пусто. Пара машин — это всё Арсена и его сыновей. Так что спокойно. Он подмигнул, вернулся в кресло и с ленивым удовольствием прикурил сигару. Дым мягко поплыл к потолку террасы, вплетаясь в тёплый воздух ночи. В этот момент Женя появилась с подносом. На нём — чайник и кружки. Она ловко разлила чай и подала Жанне: — Согрейся. Жанна взяла кружку обеими руками, вдохнула пар и пригубила. Простой вкус — домашний, привычный, такой, будто возвращает к себе. И ночь сразу стала мягче. Тёплая от дыма и разговоров, она позволяла забыть на мгновение о холодных планах и скрытых угрозах. Музыка из колонки текла негромким ручьём, вплетаясь в треск табака. В этот короткий миг Жанна впервые за сутки позволила себе не считать ходы и не взвешивать риски. Просто слушать голоса, ощущать тепло кружки и следить, как в полутьме то загорается, то гаснет огонёк сигары дяди Жоры. Но глубоко внутри она знала: игра началась. И в этой игре особенно остро чувствовалось — правила придумывает не только она. * В салоне пахло кожей и дорогим табаком, а напряжение между сиденьями почти искрило. Воропаев задумчиво постучал пальцами по колену, словно наигрывал мелодию, которая пока не складывалась в голове, и с кривой ухмылкой бросил в полумрак: — Петя, какая это точно улица? Кинь Диме, пусть узнает, чей дом. Шофёр лениво повёл плечом. — А что тут узнавать? Это рядом с вашей таинственной незнакомкой… Воробьёв. Саша резко повернул голову. — Что? Кто? — Ну, вы его знаете, может, не напрямую, но знаете… — Петя чуть пожал плечами. — Он же главный в паспортном столе… ну, как это теперь называется… Саша прищурился и тихо, но отчётливо произнёс: — Начальник Главного управления по вопросам миграции МВД. Он сказал это так, словно разжёвывал каждую букву, а в голове не мог сложить пазл. — Ты уверен? — спросил он, скорее для проформы. Петя кивнул. — Конечно. Машина его — номера все семёрки — да и я его профиль узнаю из тысячи, на любом расстоянии. Вы были на свадьбе у одного важного человека… ну, какой-то шишки… ой, простите, важного чиновника. И он там тоже был. Я его машину тогда задел. Он отчитал меня, как школьника, но даже вам ничего не сказал. Только глянул и сказал: «Глаза у тебя добрые, шефу рассказывать не буду». А его водитель, Ваня, мы с ним потом вместе выпили… Он даже визитку шефа дал: «Если разобьёшь чужую машину покрупнее, или какие проблемы — этот поможет. И, если надо, хоть со страны сбежать организует». Саша на секунду замолчал. Взгляд потемнел. — Ты хочешь мне сказать, что секретарша в моём бизнесе — близкий человек Воробьёва Георгия Палыча? Человека, у которого в руках весь паспортный стол? Петя лишь развёл руками. Саша откинулся на сиденье, пальцы сжались на подлокотнике. Он достал телефон и набрал Диму: — Узнай мне родственников и близкий круг людей Воробьёва Георгия Палыча. Особенно тех, кто как-то связан с Норвегией. На другом конце раздалось хмыканье: — Ебушки-воробушки… Воропаев, что у тебя за задачки со звёздочкой в последнее время? Нормально же работали: любовниц твоих зятьев искал, конкурентов, подковёрные игры. А тут бац — загадочная девчонка, а теперь копать под госслужащего с бандитским прошлым… Саша хищно усмехнулся, но в голосе слышалась сталь: — Дима, я не понял. Деньги пахнут, что ли? — Как только, так сразу, — буркнул тот и повесил трубку. - У него был кто-то в Норвегии, что-то слышал об этом — то ли друг, то ли брат. Я искал на Воробьёва компромат, не нашёл, кстати… Ладно, завтра позвоню. Саша сжал телефон в руке, взгляд был прикован к дому. Внутри террасы, сквозь стекло, он видел, как «Катя» смеётся, сидит с пледом на плечах, рядом взрослый, уверенный в себе мужчина. Всё в нём кричало: это не просто родственник. Это крыша. И какая крыша… Интерес Саши распухал, как костёр от бензина. Ко всему остальному добавилось новое чувство — он понял, что не сможет оставить её в покое даже если завтра она просто исчезнет. Саша тихо рассмеялся, смех почти не слышался: «Ты слишком меня зацепила, девочка. И теперь я либо сорву с тебя все маски, либо сам сгорю в этом костре». — Поехали домой, Петя, — устало бросил Воропаев, лениво постукивая пальцами по подлокотнику. В голосе слышалась усталость, почти мольба: вечер вымотал его, а ночь только усугубляла напряжение. — А мы не можем… — тихо, но уверенно вставил Петя. — Пока они не уйдут, сидим. Иначе — раскроемся. Сейчас машина выглядит пустой, а если включить фары, сразу заметят. Воропаев провёл зубами по губе, тихо ругаясь про себя. Он ненавидел ситуации, в которых был вынужден ждать. Для него время делилось на то, что можно контролировать, и на то, что держит тебя за горло. Сейчас ночь явно выбрала второе. — Они могут сидеть до утра… Господи, чем я вообще занимаюсь? — пробормотал он, разглядывая темноту за окном. — Не думаю, — Петя даже не повернул головы. — Ей завтра на работу… Да и ему тоже, человек важный. Эта простая реплика подсветила Петра с неожиданной стороны. Александр Юрьевич понял: водитель не просто надёжный. Петя наблюдателен — слишком наблюдателен. Он думал, анализировал, делал выводы, будто родился с этим даром. — Слушай, Петя… — Воропаев сцепил пальцы, откинулся назад и прищурился. — Как думаешь, кто она? Петя помолчал, пальцы барабанили по рулю — ритм медленный, ровный. — Ну… видел её всего один раз, но скажу так: либо аристократка, либо интеллигентка из богатой семьи. Точно не из «новых русских». — Почему? — бровь Воропаева поднялась. — Во-первых, осанка. Как она села в такси, как ждала его. Положение головы, спокойствие в каждом шаге. Движения выдержанные, даже когда явно волновалась. А она волновалась — вы же с ней говорили, верно? Александр усмехнулся краем губ. — Наблюдательный ты, чёрт тебя дери. — Дальше. Видно: знает себе цену. Не кичится деньгами, хотя они у неё, скорее всего, есть. Кожа чистая, зубы белые… никакие брекеты не нужны. Когда ей парень с мотоциклом предлагал подкинуть… — она отказала так, что ему и обидно не стало. Улыбнулась, руку на предплечье положила — мол, «спасибо, милый, но нет». Классика хорошего воспитания. Петя изобразил лёгкое касание рукой. Воропаев хмыкнул: со стороны выглядело как лекция «Как отказывать мужчинам с достоинством». — Очки, кстати, не её, — продолжил водитель, обводя пальцами в воздухе два круга. — Очки? — переспросил Александр. — Волосы, у нее очень ухоженные, блестят. У меня три сестры, девушка с такими волосами, сама не купит уродские очки. Воропаев не выдержал и усмехнулся: — Петя, ты меня пугаешь. У меня тоже сестры. — Ну и? Какие у них волосы? — Нормальные, — ответил Александр, скривившись. Вся ситуация — взрослый мужчина в тёмной машине обсуждает женские волосы с водителем — казалась абсурдной. Но абсурд не мешал фактам: Петя замечал то, на чем сам бы он не останавливал своего внемания. Александр понял: водитель строит её портрет как следователь. Каждый штрих — точный, будто Петя тренировался всю жизнь. — И зачем ей работать именно тут? — тихо пробормотал он. — В таком облике. Шпионит? Петя покачал головой. — Нет. Тут что-то личное. Слишком личное. Такие усилия и маскировка не ради денег и не ради разведки. Может… месть? — Месть? — переспросил Воропаев, голос с иронией, глаза потемнели. — Вдруг ваш родственник её обидел? Или кого-то, кто ей дорог. — Ещё не родственник, — бросил Александр сухо, но замолчал. Мысль повисла в воздухе, как дым сигареты: едкий, липкий, с привкусом опасности. «Жданов начудил… Андрей мог» — повторил он про себя, почувствовав смесь беспокойства и странного азарта. Он снова посмотрел в чёрное стекло, угадывая силуэт на террасе. Тень, загадка. «Если у неё правда что-то личное… она будет играть до конца». * Андрей и Роман ввалились в офис так, словно каждый тащил за собой личный шторм. Андрей не понимал, почему не мог уснуть: кошмары, где Катя целовалась с Сашей, преследовали его всю ночь. Ему снились сцены, которые он не хотел видеть — Саша за столом президента, Катя, подававшая документы прямо с его стола. Потом — странный сон о ночи любви Кати и Саши, которая выглядела слишком интимно, и совет, на котором Саша буквально раздавил его своей властью. А Роман же толком не понимал, как оказался в ситуации, в которой оказался с утра. Под раздачу злому президенту попалась Мария, секретарь с излишне прозрачным вкусом в одежде, которая гордо демонстрировала новую блузку — такую, что даже жалюзи бы покраснели. — Это что у нас? Новый дресс-код от журнала Playboy? — проронил Андрей. Мария съёжилась, уткнулась в монитор, пытаясь раствориться в электронной почте. Роман, в отличие от друга, даже сразу не заметил Марию. Его голова и так трещала от утренних воспоминаний. Точнее — их отсутствия. Он всё ещё переваривал факт, что проснулся… у Елеоноры. В её квартире, голый, в обнимку, придерживая её за бедро. Засосы на шее красноречиво свидетельствовали: вчера это был не просто дружеский разговор под голливудский фильм. Проблема в том, что Роман не помнил ни сюжета, ни титров. Последнее, что всплыло в памяти, — как они пили абсент в каком-то клубе. Утром Елеонорой была проявлена царственная лёгкость: она просто выставила его, будто подобрала под подъездом. Роман сидел в прострации, словно школьник на экзамене по биологии, забывший, сколько клапанов в сердце. Андрей шёл по коридору к кабинету и бурчал, как радио на помехах: — Устроили тут стрип-клуб на работе… Ромео, ты вообще где? Роман моргнул. — Да… ты прав, опаздывать на работу — не порядок… — Так она раньше пришла, чем ты! — ткнул пальцем Андрей в сторону ресепшена. — А ты, Ромео, явно ночь провёл… неплохо. Он прищурился, показал пальцами на шею Романа и выразительно подвигал бровями, заметив засосы. — Ого. Кто она? Раз ты такой потерянный — явно ведьма. Роман потёр шею и вздохнул так, будто там были не засосы, а клеймо «собственность». — Слушай, ничего не помню. Пошли лучше в кабинет. Кофе. Срочно. — Пошли. Мне всё равно надо одну барышню увидеть. — Так… — насторожился Роман. — Что за тон? Ты что задумал? Андрей сузил глаза, как детектив из плохого сериала: — Спрошу у Кати, какого чёрта она целуется с Воропаевым. Романа будто окатило холодной водой. Он выпрямился и почти протрезвел: — Ты с ума сошёл? Она одна знает, что мы вкинули все свободные деньги в аферу. Од-на! Не зли её. Лучше… ну… соблазни. — Я имею право спросить, — упрямо сказал Андрей. — Она моя. Роман приподнял бровь: — Твоя? — Ну… помощница. А он — враг. Роман расхохотался и хлопнул его по плечу: — Ревнивец. Слушай, оставь её личную жизнь в покое. Лучше поменяй пару персонажей у её личной жизни — и будешь знать, кто там кого целует. А сейчас давай слушать, что она опять придумала, чтобы нас спасти. — Она с ним, наверное, уехала. Она ушла, а он — следом через пять минут. Перед этим ещё какое-то смс написал, представляешь? — заговорщически сказал Андрей, нагнувшись к Роману. — Прямо смс? — саркастично выдавил Роман «ужас», несмотря на похмелье. — Да это же… срочно допрос устроить, побежали! — Иди ты… — махнул рукой Андрей, прищурившись. — Слушай, если они целовались на людях, то уехали бы вместе. А так… каждый по своим делам. Пошли, и не кошмарь мне Катю. Лучше пригласи её на обед и, когда увидишь, символически поцелуй руку, понял? — Ручку? — Андрей слегка офигел, но усмехнулся. — Да… символический ревнивец, — добавил Роман. Андрей фыркнул, выпрямился и толкнул дверь в свой кабинет...