Ходячее бедствие!

Многим людям знакомо чувство, когда ты мечтаешь вывести человека из равновесия. Наверное, у каждого в жизни был кто-то, с кого хотелось выдавить настоящие эмоции, заставить снять маску. Воропаев всегда думал, что это прошло мимо него — он считал, что видит людей насквозь, что рано научился читать между строк и чувствовать, когда кто-то притворяется. Он повзрослел рано, в первую очередь ради сестёр, которые должны были ощущать мужское плечо. Он научился видеть насквозь, стал тем, кого сложно обмануть, буквально страшим в семье. А потом появилась Катя, или, точнее, Жанна — человек-загадка. И это не столько раздражало, сколько будоражило. А теперь он стоял перед ней и понимал: он был безумно доволен, что сумел снять с неё маску, но ещё больше будоражило то, что она не показывала ему полностью свои эмоции, и он понимал, что она не поспешит раскрыть ему все свои карты. Он видел, как слегка дрожали её пальцы, но в том, как она пыталась сдерживать эмоции, было что-то притягательное — чертовски притягательное. Она пробуждала в нём интерес, заставляла наблюдать, оценивать, искать слабые места. После мимолётного полуголого перформанса думать стало сложнее. Он понимал, что морально должен держаться подальше, но конкретные части тела так и тянули к себе внимание. Кровь отлила от мозга, но он заставлял себя смотреть на неё, не отворачиваться, контролировать себя. Жанна, со своей стороны, чувствовала другое знакомое чувство — желание в одно мгновение ударить человека, который мешает, зажимает, задевает до самой глубины. Она хотела его шлёпнуть, придушить взглядом, как будто накопила всё напряжение сразу. Но это было невозможно — она знала, что нужно думать, оценивать ситуацию, а не действовать импульсивно. Она стояла перед ним босиком, атласный халат слегка свисал с плеч, открывая тонкий изгиб шеи и плеч. Она вскинула голову, и её взгляд встретил его прямо снизу-вверх. В каждом вдохе, в каждом лёгком движении она будто втягивала в себя весь воздух, не хотела оставить ему и грамма кислорода, но при этом не оставляла Воропаеву ни капли спокойствия, потому что от этого интенсивного дыхания её грудь предательски поднималась и опускалась. Расстояние между ними было минимальным — всего один шаг. Его хитрая, сдержанная улыбка застыла на лице, а она, сдерживая скулу от раздражения, поправила локон за ухом, скрестила руки под грудью и насмешливо вскинула бровь. И вот оно — молчание, полное напряжения и страсти. Каждый взгляд проверял другого, каждый вдох был вызовом. Он видел в её глазах желание разорвать его, она чувствовала, что он пришёл ради игры, а не разоблачения. Между ними шёл невидимый танец силы и притяжения — огонь, который никто из них не хотел тушить. И на грани этого молчаливого столкновения физическое и психологическое соединялись. Лёгкий наклон, почти касание плеч, дразнящий запах её духов, едва заметное дыхание рядом — всё это заставляло сердце биться быстрее, разум — работать в ускоренном темпе, а тело — ждать разрешения. Они были на пределе: шаг слишком мал, чтобы отступить, взгляд слишком глубок, чтобы отвернуться. Страсть и контроль, желание и самосохранение — всё слилось в этом молчаливом, электризующем моменте. — Наверное, начну с того, что вы пробрались в мой дом? — первой заговорила Жанна; её голос был ровным, насколько это было возможно в данной ситуации. — Я хотела бы спросить, почему вы решили, что это нормально… но нет, просто к чертям поменяю эти замки. Воропаев облизал губы, ухмыльнулся; ему понравилось, что в последней фразе она буквально сдерживалась, чтобы не обыскать его на наличие ключей. На самом деле замки они открыли очень банальным способом: Дима подкупил соседей снизу, чтобы устроили настоящий спектакль перед вахтёршей, отвлекая её. Бедная тётя Лиза вошла в квартиру Жанны, ища Катьку и не понимая, о каком потопе идёт речь; Дима, представившись сантехником, пока тётя Лиза не видела, сделал слепок ключа. Всё было рассчитано до секунды. — Я осмотрел твою квартиру… — начал он, осмотревшись вновь в её комнате. — Миленькая такая… будто тут не манипуляторша живёт, а обычная молодая девушка. Жанна цокнула, закатив глаза. — Слушай, Воропаев… — её тон был ледяным, но едва заметная искра раздражения проскальзывала в голосе. — Это уже интереснее… — усмехнулся он, чувствуя, как напряжение между ними растёт. — Я знаю, что ты пришёл сюда не для моего разоблачения. Ты бы завтра в офисе поведал всем горе-шефам, кто я такая, — сказала она, наклонив голову, — а потом Андрей бы совершил звонок отцу, чтобы узнать, кто я такая, и тогда у него началась бы паническая атака. Но ты здесь, так что что тебе надо? Он поиграл губами, наблюдая, как её взгляд, острый как лезвие ножа, скользит по нему. — А ты даже не предложишь гостю виски? — А ты разве тут не похозяйничал достаточно? — ответила Жанна, и в её голосе послышалась угроза с лёгкой насмешкой. — Хочешь, угощу тебя мышьяком? Он усмехнулся, чувствуя, как кровь горячо разливается по венам. — Что ты задумала? Какие у тебя планы? — Ничего тебе не скажу, — её голос стал тихим. — Единственное, что скажу: очевидно, в вашем бизнесе будет жёсткий переворот. И ты, как истинный любитель авангарда, это оценишь. А потом… кто знает? Может, получишь то, о чём мечтал. Она слегка склонила голову, играя бровями, и прошептала как-то предательски интимно: — Кресло президента, Саша, кресло президента... Воропаев почувствовал, как в ушах разливается приятный жар, и на лице невольно заиграл оскал. В груди у него приятно защемило: то как она назвала его по имени, и это выбивало его из равновесия, хотя разум пытался спорить — это не должно радовать. — Так не пойдёт… — проговорил он. — Ты мне всё расскажешь. И если мне понравится твой план — он будет действовать. Если нет — я раскрою твою личность. — Да ни за что… — Жанна усмехнулась безжалостно и холодно. — Я ничего тебе не расскажу. — Расскажешь. — Не расскажу… — Тогда завтра Павел узнает, кто ты на самом деле. — И что? — она шагнула к нему, сокращая расстояние до минимума. — Я уйду, погорюю пару дней и пойду жить дальше, а Андрея оставлю с идеальным планом. А тебе останется только наблюдать, как человек, которого ты ненавидишь, реализует себя на должности, о которой ты мечтал с лицея. Она вскинула взгляд, полный огня; дыхание учащённое, а пальцы чуть дрожали — но дрожь эта была не слабостью, а вызовом. — Я твой единственный шанс получить это кресло, Саша… — прошептала она, и её слова были одновременно обещанием и угрозой. — Поэтому, Саша, я ничего тебе не расскажу. Он нагнулся к её уху: — Нет… будет по-моему: или говоришь, или уходишь. — Пошёл ты к чёрту, Воропаев… — её голос был ледяной. — Не скажу ни слова. Давай, иди, устрой этот цирк, расскажи всем всё… Хотя погоди: ты ведь только знаешь, кто я, и всё. А вдруг я расскажу Павлу, что решила отделиться от отца и реализовать себя сама? Скажу, что мы поссорились… Кто знает, может, он поверит мне, а не тебе? Я умею быть убедительной. А если всё-таки поверит тебе — я уйду, а через год приеду из прохладной Норвегии, посмотрю, какой Андрюша молодец, потому что сейчас ему осталось просто следовать плану; а также посмотрю, как твоя бедная сестра будет преждевременно седеть из-за его постоянных измен. Их глаза встретились, воздух вокруг вибрировал напряжением, почти осязаемым, как если бы само пространство между ними наполнилось электричеством. — Ведьма… — проговорил он с лёгким раздражением и притяжением одновременно. — Но ты меня не знаешь. Я не дам тебе держать всё в своих хрупких руках. Или ты всё расскажешь, и я подумаю, соглашаться ли, или уйдёшь… — Нет. — Она медленно подняла подбородок, глядя прямо в его глаза. — Я всё сказала. Работаю сама по себе, коалиции ни с кем не устраиваю. Он ухмыльнулся, и его взгляд загорелся азартом: — Упрямая с… — Стерва? Сука? — перебила она насмешливо, играя словами. — Давно мне так не говорили. Кто я сегодня? Давай. Она закусила губу едва заметно, и его взгляд невольно задержался на её лице. Он замолчал, сжимая зубы, почти слышно скрипнув, — напряжение внутри тела стало физическим. Она продолжила, удерживая его внимание полностью: — А давай… я буду упрямая, стервозная, сука… — её голос был тихим, провокационным, как шёпот изнутри, — звучит прямо как титул. Он резко бросил вопрос, словно выстрел из ниоткуда: — Как ты нашла образ «леди с железными зубами»? Она только ухмыльнулась, слегка наклонив голову, указала пальцами опустить взгляд ниже и прошептала: — Пошёл вон из моего дома… Он приблизился, взял её за плечи, слегка приподнял, и она оказалась на цыпочках. Его голос стал низким, ещё более бархатным: — Если завтра до конца дня ты мне не позвонишь и не расскажешь план — во вторник утром я выдам всю твою подноготную совету директоров. Он аккуратно, словно фарфоровую куклу, отпустил её плечи, подмигнул и улыбнулся. — Кстати… а Малиновский знает, что ты ему приходишься троюродной кузиной? — его тон был ровным, но в каждом слове проскальзывала игра. — А Минаев в курсе, что ты сейчас работаешь с сыном психопата, который довёл вашу тётушку до больницы, а вашу мать — до бегства? — Чтоб тебя… — холодно отрезала она. Он усмехнулся: — Мы узнали твою мать сразу. Анна Минаева… Шикарная женщина. Теперь мне даже понятно, в кого ты такая. — Он пальцем погладил её щёку, а она со злостью отдёрнула голову, оттолкнув его руку. — Дима Малиновский до сих пор хранит её фото по всему дому… И ни одна из его последующих жён не имела силы снять их. Он даже не пытался объяснить, почему хранит фотографии кузины своей жены у себя. Санта-Барбара какая-то. Скажи, как ты была рада увидеть продолжение рода человека, который немало крови попил у твоего семейства… — А тебе завидно? — резко ответила она. — Моя мать вырвалась из рук семейки Адамс, а ты не смог вырвать себя и своих сестёр из жадных рук Марго. А она ведь даже вам не родня. И теперь она полоскает бедной Кире мозг… А ты на это смотришь? Он замолчал, перевёл взгляд в сторону, пытаясь не выдать внутреннее напряжение. — Сашенька… правда глаза колет… — произнесла она, будто ножом в живот всадила, и в этот момент между ними снова повисла молчаливая буря. — Вон из моего дома, — сказала она, но его взгляд её не отпускал. В нём читалось и раздражение, и скрытое удовольствие от игры. — Я завтра жду твоего звонка. — Не дождёшься, — хладнокровно ответила она. Он ухмыльнулся, уже собираясь уходить. Но за её спиной не удержался: лёгкий шлёпок по ягодицам, и рука на мгновение задержалась, будто пытаясь запомнить ощущение. — Кстати, спасибо, что открыла глаза моей кузине на её горе-мужа тогда в клубе… Это и стало причиной их развода, — прошептал он ей на ухо, отпуская. — Я узнал тебя. Кто бы мог подумать, что встречу тебя при таких обстоятельствах. Она повернула голову, встретив его взгляд. Он подмигнул и вышел, захлопнув дверь за собой. Стук, что раздался за дверью, был почти музыкальным: мебель грохнулась на пол. Он сразу понял — она бросилась в ярости что-то опрокидывать. «Горячая чертовка», — пронеслось в его голове. Комод с грохотом рухнул на пол, и шухляды разлетелись по комнате, как карты, сброшенные с доски. Жанна села на кровать, обхватив голову руками, массировала виски, стараясь взять себя в руки. Сердце стучало, будто пытаясь вырваться из груди, а разум метался между гневом, раздражением и холодной решимостью. Телефон зазвонил в третий раз за последние десять минут. Жанна тяжело вздохнула и подняла трубку: — Да, Коля… — голос дрожал, но она старалась придать ему ровность. — Я ничего не говорила твоему отцу и твоя мама тоже… Наверное, он догадался. Нет, всё нормально, не обращай внимания. Просто… сейчас мне так хреново, что хочу помолчать. Давай увидимся завтра. Она направилась в ванную, скинула халат и включила душ. Потоки тёплой воды стекали по плечам, обжигая кожу и смывая остатки дня. Каждая капля словно смывала не только усталость, но и чувство унижения, ярость, напряжение от встречи с Воропаевым. Она злилась, что он так нагло ворвался в её пространство, и одновременно волновалась — сердце ёкало при воспоминании о том, как близко он подошёл, как острый огонь напряжения играл между ними. Но она знала: шантажировать себя она не позволит. Ни один человек, ни одна угроза не заберут у неё контроля над собой. Выйдя из душа, она завернулась в полотенце, промокнула волосы и, собирая разбросанный комод, пыталась упорядочить хаос — и физический, и внутренний. Звонок в дверь прозвучал неожиданно, будто ударил прямо в нервы. Жанна, уже укрытая сухим халатом, с мокрыми волосами, подошла к двери и открыла. На пороге стоял Коля Зорькин, слегка растерянный, с пакетом из грузинского ресторана. — У тебя голос дрожал, — сказал он наполовину с насмешкой, наполовину с тревогой. — Скорая помощь? Жанна скрестила руки на груди и приподняла бровь. — А ты что, такой заботливый, Коля? Ты меня пугаешь. Это ты меня, что ли, Воропаеву заложил, а теперь жалеешь? Его глаза расширились до абсурдных «пяти копеек», и самый искренний шок окрасил лицо. В этот миг она поняла: нет, Коля не причастен. Она отступила в сторону, впуская его в квартиру. Они прошли в гостиную, Жанна рухнула на диван, а Коля устроился рядом, держа пакет в руках словно щит. — Значит, он что-то знает? — наконец заговорил он. — Думаешь, я настолько подлый? — добавила он уже тише, почти обиженно. — Я бы так не поступил. Да, я засранец, но не настолько. Ты ведь знаешь… ты мой человек. Жанна опустилась глубже в диван, пальцами массировала виски. Он видел всё: дрожь её пальцев, сжатые губы, глаза, где смешались раздражение и тревога. — Что он хочет? — спросил Коля, склонив голову, будто пытаясь заглянуть в самую глубину её мыслей. — Этот мерзавец вздумал контролировать меня, — сказала она медленно. — Шантажирует. Коля тихо выругался и, неожиданно для неё, убрал выбившийся локон с её лица. — Эй, Ларина, — произнёс он мягко. — Я знаю тебя слишком давно, чтобы сомневаться: выкрутишься. Ты умеешь думать. И знаешь, как встать на ноги, даже когда земля уходит из-под них. Она горько усмехнулась. — Ой, Коля… Он не такой, как остальные. Не Андрей, не Рома. Он глубже копает. Боже мой, он же ещё знает, что Малиновский — мой троюродный брат. Коля замер. — Что? — в его голосе звучал чистый шок. — Малиновский кто тебе? Жанна нервно засмеялась и посмотрела на него. Его лицо вдруг напомнило ей совсем другое время — семь лет назад, когда она, совсем разбитая, сидела на кухне и не знала, как справиться с болезнями родителей, с горой клиентов и сессией. Тогда он смотрел так же — с сопереживанием. — Он что, сын твоей тёти? Какой тёти? У тебя была тётя? — он буквально был в шоке. — У мамы была тётя Валерия, — начала она спокойно. — У неё была дочь, Светлана. Когда мама осталась сиротой, тётя забрала её к себе. Большой дом, всё прилично… до тех пор, пока Света не привела жениха — Дмитрия Малиновского. Жениха кузины, а на самом деле редкостного мерзавца. Мама от него сбежала — он приставал к ней. Света вышла за него, родила Рому… Потом — психиатрическая больница и смерть. А Рому воспитала Валерия. Вот и всё. Коля нахмурился: — Господи… У тебя хоть кто-то в этой компании не связан с твоей семьей? Жанна усмехнулась с грустью: — Видишь ли, Коля… это всё не про нас. Это про них, про родителей. А нам досталась роль разбирать этот клубок, расхлёбывать то, что они наворотили. Мои оказались обмануты, и я помогу справедливости восторжествовать. Такая жизнь — каламбур из чужих грехов. Мы как будто начинаем с минусом, но не по своей вине. Коля тихо кивнул и вдруг решительно встал. — Хватит тоски. — Он пошёл на кухню, достал тарелки и выложил на них горячие хинкали. — Ешь. Потом придумаем, как выкрутиться. Ты должна была понимать: рано или поздно кто-то докопается, и я уверен, у тебя есть идеи… — Да, но не думала, что так быстро… Как он вообще узнал? — Это уже детали. Главное — что будешь делать. Он вернулся с тарелками и сел рядом. — Может, расскажешь ему всё? Может, он тебе и поможет? Жанна резко повернулась к нему, глаза блеснули: — Нет. Угрожать мне он не будет, тем более шантажировать. Коля улыбнулся краем губ: — Вот она — Жанна Ларина. Твой характер — отдельная история. Она не ответила. Взяла хинкаль, откусила и замолчала. Глаза остановились в одной точке, мысли работали быстрее слов. Коля помахал перед её лицом рукой: — Жанна? Ты тут? — Скажи, — вдруг произнесла она. — Это с Викой он спал? — Ну… да. А что? — У неё долги? — Девочки говорят — да. — Девочки? — Жанна улыбнулась так мило, что Коля смутился. — Ну, давай, смейся. Да, девочки, но говорят правду. А твой Воропаев оставил её без поддержки. Не знаю, что между ними пошло не так. А у Вики даже машину банк забрал в пятницу. — Он не мой, — спокойно закончила Жанна и вытерла руки о салфетку. В её глазах загорелась решимость. — Что ты задумала? — насторожился Коля. — Скажу, если получится. Нужно только узнать, какой банк забрал машину. — Лорис Банк, — отмахнулся он. — Я же говорю, что девочки обо всём рассказывают… Жанна засмеялась, и он тоже рассмеялся вместе с ней. Смех немного снял тяжесть. — А что у тебя с отцом? — спросила она, снова посерьёзнев. — Устроил сцену. Сказал, что видели меня в компании «сладких мальчиков». — И где тебя видели? — Да, гуляли пару раз с Антоном. Ничего особенного. — И что девочки говорят? — прищурилась она. Коля повторил её движение, оба рассмеялись. — Я думаю, он сам тебя увидел… — серьёзно сказала Жанна. — Думаешь? — Уверена. Зная твоего отца, если бы кто-то донёс, он бы пол-Москвы сжёг. — Значит, права ты была… надо было сразу сказать про причину развода. — Никогда не поздно признаться. — Поговорю об этом завтра с психологом. — Кстати, как он? — Симпатичный. Она закатила глаза и доела рулетик из баклажанов. — Хороший. Спасибо, что заставила пойти. — Не за что, Коля. Спасибо тебе, что приехал сегодня. Он подмигнул ей. Они ели вместе на диване, а в голове у Жанны уже крутился завтрашний день. Она знала: впереди будет насыщенный разговор — и, возможно, новая игра. Жанна вошла в коридор приёмной и едва не рассмеялась вслух: Вика уже сидела за столом, хотя было всего 8:50 утра. Перед ней стоял бумажный стаканчик с кофе, а сама она то била лбом о стол, то театрально вздыхала, будто собиралась войти в историю как самая несчастная героиня всех мексиканских сериалов разом. — Ну за что мне это всё… за что… — вскрикивала Вика, словно раненый оленёнок при каждом ударе головы. Кудри при каждом движении подпрыгивали, словно отдельный персонаж трагедии, и казалось, что стол тоже вот-вот начнёт ей сочувствовать. Жанна подошла ближе, села на край стола, склонилась и, дождавшись очередного «ударного» момента, сладко спросила: — Вика, ты как? Тебе помощь нужна? Ну, психиатрическая, например? Вика подняла голову, глаза её блестели — то ли от слёз, то ли от кофеина. — Ой, Пушкарёва, уйди, ещё тебя не хватало. Чем ты мне поможешь? У тебя же нет трёх тысяч долларов. А если бы и были, ты бы пошла и сделала себе пластику. Жанна прикусила губу, чтобы не сорваться на колкость, и вместо ответа мягко погладила Вику по голове. Та вздрогнула и снова ткнулась лбом в стол. — Мне друг звонил из Лорис Банка, — тихо произнесла Жанна, почти с сочувствием. — Сказал, что у моей новой коллеги машину забрали. Мне очень жаль. Если хочешь поговорить, я готова. Люди должны помогать друг другу. Она выдержала паузу, наслаждаясь моментом, и добавила: — Вот мой друг Олежка… ну, тот самый, который у тебя машину забрал. Он так расстроился, что позвонил мне. Он ведь мой должник: я когда-то здорово выручала его, работая в банке, который сотрудничал с его банком… Не важно, давняя история… Знаешь, я поняла, как важно знать, что есть люди, которые готовы помочь тебе. Так что, если что, я рядом. Жанна медленно поднялась, двинулась к двери и в уме начала считать до пяти. На «три» за спиной раздался дрожащий голос: — Катюша… а хочешь кофе? Может, и вправду поболтаем? Жданов всё равно приедет только к 9:30, Кира предупредила. «Надо же, Катюша, не Пушкарёва, не ужас в очках и даже не пугало…» — подумала Жанна, повернулась и мило улыбнулась: — Только давай у меня. — Тебе капучинко? Ты ведь любишь капучинко, да? — Да. Капучино. Вика, будто школьница, получившая задание на перемене, теряя по пути туфлю, кинулась к кофейному бару. Жанна сдерживала ухмылку, зашла в свою маленькую каморку и спокойно устроилась за столом. Через пару минут Вика появилась снова, торжественно неся кофе. Она не только поставила его перед Жанной, но и заботливо помешала сахар. Потом притащила лестницу, с помощью которой Жанна обычно доставала документы, и села на неё, как на трон. — Слушай, Катюша… — начала она, — а этот Олег из банка… — немного истерически засмеялась, поправляя локон наверх и тяжело выдохнув. — Хочешь, чтобы я поговорила с ним? Договорилась о реструктуризации долга? — А ты можешь? — Могу. — И… поможешь мне? — в глазах Вики мелькнуло настоящее удивление. — Я ведь не была с тобой очень любезна. Жанна улыбнулась почти свято: — Ничего. Я понимаю. Ты нуждаешься в помощи — я помогу. Мы должны помогать друг другу. Особенно в тот период, когда руководство ворует наши блокноты, чтобы выжить нас из офиса. Вика напряглась, глаза её на миг опустились вниз. — Он заставил… — Знаю, — мягко кивнула Жанна. Повисла пауза. Жанна чуть подалась вперёд, глядя прямо в лицо Вики, и сказала почти шёпотом: — Давай так. Пообедаем вместе. Я позвоню Олежке, попрошу о помощи, спрошу, получится ли договориться. А ты расскажешь мне, что ещё он заставлял тебя делать по отношению ко мне и к Жданову. Просто информация. — А у твоего Олега получится договориться? — Считай, завтра ключи от машины будут у тебя. И хорошие условия выплат. Вика сглотнула. — Он ведь меня прибьёт, Катя… — Я не скажу, что это ты мне рассказала, маленький секрет. Я просто буду готова ко всему… — Тогда… давай поговорим. Но в баре. У меня нет денег на обед. Жанна ласково улыбнулась: — Я угощаю, Вика. — Тогда до обеда… Вика ушла, а Жанна осталась с кружкой капучино и хитрой улыбкой на губах. Не успела Жанна получить от кресного сообщение, что «вопрос с банком закрыт», как сердце её от облегчения ударилось в ребра с такой силой, что, казалось, можно было услышать звон. Машина Вики — выкуплена, банк уговорил, что она будет бросать копеечные суммы на личный счёт Воробьёва. Каким образом он это сделал — загадка. Дядя Жора, этот старый мастер сказочных афер, сумел убедить банк, что некая «неизвестная, но очень гордая барышня» отказывается от подарков, но, дабы сохранить лицо, позволяет делать вид, будто сама выплачивает кредит — копеечными суммами. Экономический отдел, услышав эту версию, наверняка рыдал всем составом. Ведь в легенду Жоры невозможно было не поверить. Он обладал редким даром рассказывать такие истории, что даже самые прожжённые бухгалтерши вытаскивали носовые платки, шмыгали носом и бормотали: «Ах, какая любовь, ах, какое самопожертвование». Первая половина плана прошла успешно, но радость оказалась короткой: в женском туалете офиса назревала драма, достойная пера Шекспира и камеры скрытого наблюдения. Она открыла дверь — и замерла. Перед ней развернулась сцена, которую в другой вселенной легко можно было бы назвать «заседание бандитской группировки среднего звена». Но здесь это был всего лишь корпоративный «совет клана» с явно нарушенной географией полов. Посреди туалета, на розовом пуфике (который вообще-то предназначался для дамских сумочек, а не для драматических постановок), сидели Федя и Коля. Их выражения лиц были такими, будто их застукали не за тайным совещанием, а как минимум за примеркой женских чулок. Вокруг них, сомкнув кольцо плотнее, чем охрана королевской семьи, стояли дамы из офиса. Каждая держала в руках либо чашку кофе, либо расческу, либо папку — в общем, свой символ власти. Жанна автоматически вышла обратно в коридор, проверила табличку на двери: «ЖЕНСКИЙ». Вернулась, хмыкнула: — Так… секундочку, — протянула Жанна, иронично прищурившись. — Это я точно в женский туалет попала? А то как-то много тестостерона для нашего «храма тишины и гигиены». — Женский. Заходи, Пушкарян, у нас тут… собрание. Вербовочное… — Ага, вижу, — протянула Жанна, поправив очки на переносице и с трудом сдерживая смех. — А мальчики, простите, каким образом оказались в нашем храме чистоты и ароматизированного мыла? Федя и Коля синхронно поёрзали на пуфике. Выглядели они… ну, как два провинившихся кота, которых поймали за тем, что они съели сметану и теперь ждут приговора. Федя расправил плечи, делая вид, что всё в порядке, хотя сидел явно неуютно — пуфик был рассчитан на дамские сумочки, а не на его габариты. Коля же сидел так, будто ждал выстрела пушки с конфетти прямо в лицо. — Вербовочное? — Жанна скрестила руки и прислонилась к дверному косяку. — Надеюсь, не в террористическую организацию, а то в нашем офисе и так с этим перебор. — Катюша, — вздохнула Светлана, которая всегда любила драматизировать. — Мы решили выяснить правду. Новая подружка моего бывшего мужа наверняка ему изменяет. И нам нужны… — она театрально махнула рукой в сторону Феди и Коли, — инструменты. Федя оживился и даже улыбнулся: — Ну… инструменты — это мы можем. Дамы захихикали. Жанна фыркнула и покачала головой. — То есть, — уточнила она с подчеркнутым спокойствием, — вы решили использовать этих двух донжуанов в качестве шпионов, чтобы проверить, гуляет ли барышня налево? — Именно! — одновременно выпалили девушки. Жанна посмотрела на Колю. Он сидел с выражением лица «за что мне всё это» и явно пытался придумать предлог, чтобы уйти. Она заметила, как он поймал её взгляд и обречённо пожал плечами, сам с трудом сдержав улыбку, глядя на то, как Жанна прикрыла глаза. — Прекрасно, — сказала Жанна, едко улыбнувшись. — Тогда предлагаю сразу выдать им кодовые имена. Федя будет «Горячий лаваш», а Коля — «Смущённый борщ». Всё равно на лице у него сейчас цвет именно такой. Федя захохотал, дамы прыснули. Коля поморщился и пробормотал: — Кать, ну не издевайся. Она с невинным видом поправила волосы: — Я? Издеваюсь? Ни в коем случае. Я искренне горжусь тем, что работаю в одной компании с частью… — она обвела взглядом туалет, — элитного шпионского отряда «Ангелы мщения плюс два случайных мужика». Женский смех снова прокатился по комнате. — Так что, мальчики, — подытожила Жанна, сладко улыбаясь, — добро пожаловать в мир большой женской политики. Здесь вам не футбол: подставы пожёстче, комбинации хитрее, а пенальти обходятся в алименты. Главное правило — не моргать. Дамочки дружно взяли Жанну под локти и провели вглубь туалета, ставя её прямо перед «кандидатами в шпионы». — Как думаешь, на кого она клюнет? — спросила Маша. — А может, сразу на двоих? Кто знает, какие у неё аппетиты? — ответила Жанна, держа серьёзное выражение лица. — Так, на «амур де труа» я не соглашался, на минуточку… — встрял Федя. Жанна едва не прыснула: мысль о том, как бывший муж вписывается в «амур де труа», развеселила её. — Тебя никто не спрашивал, — в унисон отчеканил женсовет. Жанна не сдержалась и рассмеялась. — Пусть попробуют по очереди, — вкинула Пончева. — А потом посмотрят, может, девушка окажется не с таким огромным аппетитом и выберет одного. — А самооценка у той бурёнки подскочит — ух! — вставила Шура. — Но надолго ли? — лениво бросила Жанна. Светлана добавила с нажимом: — Только не смейте на неё запасть. Света подошла к Феде и Коле так близко, что парни синхронно сглотнули. — Она как раз в моём вкусе, так что не знаю, — заявил Федя и громко рассмеялся, за что получил подзатыльник от Маши. — А мне, честно говоря, не нравится, — отрезал Коля. — Не мой типаж. — А кто твой типаж? — спросил Федя, массируя место, куда ударила Маша. — Моя первая жена, вы бы её видели… В женсовете повисла тишина. Все дамы, как по команде, замерли. Жанна прикрыла глаза и мысленно застонала. — Первую… жену? — пропели они хором. Коля поднял бровь: — А вы всегда так в унисон говорите? — Нет! — в унисон ответили дамы. И снова хором: — У тебя была жена?! Они буквально взяли его в заложники, окружив и щебеча между собой в состоянии полного шока. Жанна закатила глаза и сделала вид, что ей срочно нужно «на совещание». На ходу она кинула на Колю взгляд-цокот каблуками: «Зорькин, держи язык за зубами!» А Коля виновато прикрыл глаза. Федя, заметив этот немой обмен репликами глазами, странно поднял бровь, будто только что понял, что в этой комедии есть и драма. Жанна влетела в каморку, как тихий ураган — сначала воздух, затем порядок, затем сама. Комната напоминала сцену второго акта абсурдной комедии: бумаги расползлись по полу, папки вывалились из шкафов, а в эпицентре — Малиновский, который с упорством археолога ковырялся в документах на её столе, и Андрей, уже по уши в папках, с видом человека, пытающегося вспомнить, где спрятал свой мозг. — Катя… как хорошо, что вы вернулись, — выдохнул Андрей, пока одна пачка бумаг с грохотом падала ему на ботинки и тут же каталась по кабинету, словно по рингу. Малиновский, сжимающий ручку верхний шухляды, сделал лицо исследователя, который обнаружил древний замок и теперь не понимает, почему он не открывается. — Что там… почему он не открывается? — растерянно спросил он, глядя на ящик, который, будто в насмешку, остался упрямо закрытым. — Марихуана, — сухо ответила Жанна, глядя на них так, будто только что услышала причину всех бед мира. — Которая помогает мне не сойти с ума в этом офисе. Они оба замерли, переглянулись, затем, словно в такт, опустили головы. — Извините, Катя… — пробормотал Малиновский, неловко откашлявшись и выискивая оправдание в глубинах своей памяти. Жанна оперлась в дверной косяк, глянула на этот паноптикум с таким разнузданным пренебрежением, что ни одна маска секретаря не смогла бы его скрыть. — Просто вас не было, — стал объяснять Андрей. — Кира сказала, что едет Саша с техником по оборудованию… хочет, чтобы мы показали все документы. Вот мы и ищем — чтобы… — Чтобы что? — перебила Жанна, уже шагая к столу. — А вы умеете их правильно преподнести? Они пыхтели, переворачивая листы, словно слишком поздно осознав, что бумажки не выстроятся в презентацию сами собой. Жанна извлекла из-под блузки тонкую цепочку, на которой болталась крошечная флешка. Её губы на миг выгнулись в самодовольной улыбке. — Документы всегда со мной. Так что — выдыхайте. Она села за свой стол, включила принтер, и пальцы её, как дирижёрские палочки, привели порядок в хоровод цифр и текста. Малиновский, смущённо покашляв, отступил в сторону, а Андрей с Ромой (они теперь уже слаженно собирали бумажный хаос на коленях) потянулись за очередной пачкой. Зрелище — президент и вице-президент на коленях, перебирающие документы — было бы достойно заголовка: «Когда власть униженная бумагами». — А в честь чего он решил всё проверить? — как будто невзначай спросила Жанна, не отрываясь от экрана. — Наверное, его псевдопризнания вас … — криво бросил Малиновский. — «Я тебя хочу» — ничего не делали, так он и действует, как умеет, — озвучил он свою теорию, всё ещё собирая документы. Жанна скептически ухмыльнулась, задержав взгляд на мужчинах, которые, утыкнувшись в разлетевшиеся листы, выглядели одновременно грозно и жалко. — За что мы вам благодарны, Катя? — протянул Андрей, пытаясь вернуть достоинство, и стукнул Романа бумагой по руке. — Не поймите неправильно, — начал бормотать Роман. — Приберите за собой, и этого будет достаточно, — бросила она. В это время в каморку влетела Вика, запыхавшаяся, с глазами, полными тревожности. — Катя! Там Воропаев приехал! Я слышала, как Кире сообщили… Будь осторожна. Вика не сразу сообразила, что за шум поднялся в каморке. Опустив глаза, она увидела: Андрей и Рома роясь в бумагах на коленях; их лица — смесь удивления, стыда и идеально неподготовленного фарса. — Спасибо, Вика, — сухо сказала Жанна и подмигнула ей. Малиновский и Жданов обменялись взглядом, полным удивления и быстрого мозгового штурма. — Это что было? — выдавил Андрей. — Вика тебе сообщила о приезде Воропаева? — Да ещё и в дружеском тоне? — вторил Рома. Жанна, всё ещё не отрываясь от принтера, подняла на них глаза. В её тоне скользнула ледяная насмешка. — Всё очень просто, — сказала она медленно, чтобы каждый звук упал на их головы как маленький приговор. — Мы любовницы. Вот она и ревнует меня к Воропаеву. Поэтому переживает, что он приехал, и сообщила мне. Полная пауза. Затем — взрыв: мужчины стали багроветь, бледнеть, по очереди краснеть и белеть, их брови не одинаково поднимались и опускались, играя всеми гранями человеческого спектра эмоций. Сидя на коленях в каморке, они не знали, верить ли ей или нет. Зрелище было достойно музейной витрины: «Как риторика может сразить когнитивный диссонанс». — Боже мой, — наконец выдохнула Жанна, поправляя очки. — Я пошутила… Я ей деньги одолжила, вот она и дружна со мной. Что с вами вообще творится? — Идёмте, — пробормотал Андрей, стараясь вернуть достоинство. — Встречать «нашего врага», с кем он там пришёл. Конференц-зал они вошли словно два актёра из разных театров. Полянский — деловой драматург, с привычкой к сухой речи, таблицам и акцентам на «условиях поставки» и «сертификатах качества». Воропаев же был чистой воды комедия дель арте: пришёл развеяться, повеселиться, а заодно — увидеть ведьму. Ведьму с большой буквы. С недавних пор Жанна поселилась у него в голове без права съёмной платы и явно чувствовала себя там хозяйкой. Он, разумеется, никогда не признается себе, что ждал встречи с ней больше, чем момента, чтобы поиздеваться над будущим шурином. Жанна перед входом закатила глаза, словно с этим спектаклем второго сорта она давно перестала бороться. Но всё же отмечала про себя: как бы странно ни было, ей хотелось туда зайти. Её пугала мысль, что она хотела его увидеть. Документы мелькали в её руках, словно игральные карты — уверенные речи, правильно расставленные акценты. Но воздух в зале внезапно стал гуще, словно каждая молекула была пропитана электричеством. Жданов с Малиновским буквально кипели от напряжения, Полянский вежливо изучал бумаги, а Жанна ощутила взгляд Воропаева. Это был не просто взгляд — это была атака. Холодный, уверенный, прожигающий насквозь. Шантаж, угрозы, давление — всё это пульсировало в её голове красной линией. Но против Воропаева она выбрала оружие иного рода: взгляд. Огненный, целенаправленный, способный обжечь его радость от собственной игры. Глаза её казались мягкими, почти приветливыми, но внутри таился лед, закалённый годами борьбы и недоверия. Этот лед жёг его, как горячий уголь на языке, заставляя испытывать странное удовольствие от того, что контролировать ситуацию он не мог — даже держа в руках не досье, а целый ворох проблем. Он наблюдал её медленно, словно смакуя каждую секунду противостояния. Рука едва дрогнула, когда он пригубил воду — момент, который Жанна не упустила. Уголком губ она дернула его взгляд, мягко, но с ядовитой точностью. Она отвечала на вопросы Полянского и одновременно вела дуэль с Воропаевым: без слов, без прикосновений, чистая война огня и льда. Малиновский и Жданов, словно комментаторы большого боя, синхронно пригубили кофе, фиксируя напряжение, буквально висящее в воздухе. Но настоящая битва происходила между двумя: она — жаркая, яростная; он — наслаждающийся каждым её движением и эмоцией, словно наблюдая за фейерверком, который разгорается только для него. Жанна знала: каждый взгляд — выстрел, каждая эмоция — контрольный удар. Воропаев наслаждался её злостью, а это делало взгляд ещё острее. — Я со своей экспертной точки зрения могу уверить, — спокойно говорил Герман, раскладывая бумаги, — оборудование отличное. Когда приедет, оно серьёзно усилит производство. Жаль, что купили не через нас, но рад, что выбор качественный. Жанна кивнула почти вежливо: — Нам известно, что «Зималетто» долго работало с вами, но мы нашли более выгодное предложение. Андрей, поддерживая её: — Да, Герман, вы одни из лучших на рынке, но эта закупка через другого поставщика была более выгодной. В будущем мы наверняка обратимся к вам за частью оборудования. Герман лишь мягко улыбнулся — человек, привыкший к отказам. — Это, конечно, Катерина Валерьевна постаралась, — с лёгкой иронией вставил Александр. — Нашла других поставщиков. Молодому гению явно хочется перемен. — Саша, — процедил Андрей. Жанна, не сдерживая эмоций, перевела глаза к потолку. В этот момент Воропаев хищно ухмыльнулся, словно заметил маленькую слабость. Герман остался галантным, невозмутимым. — Возможно, однажды я переубежу Катерину Валерьевну за ужином или хотя бы обедом, — сказал Герман с лёгким театральным поклоном, — что работать с нами выгоднее. Молчание стало густым. Андрей и Рома синхронно повернули головы на Полянского, брови у обоих взметнулись. Жанна растерялась: губы слегка приоткрылись — кто-то рискнул флиртовать с ней в этом образе и при этих обстоятельствах. Воропаев прищурился, сам не заметив, как прикусил губу изнутри. Странное чувство — смесь ревности и раздражения — поднялось в груди, словно яд. — Герман, — холодно вставила Жанна, возвращая контроль, — мы всегда помним о вас. Возможно, в будущем заключим договор. — Надеюсь, что пообедаем в скором времени, — не сдавался Герман. — Лично расскажу о скидках. — Герман, ты, наверное, не понял намёка, — вскипел Андрей, а Рома кашлянул, пытаясь разрядить атмосферу. — Мы с радостью встретимся с тобой за обедом, — мягко пробормотал он. — Мы и Катерина. Организуемся. — Да, оборудование покупает компания, а не Катерина Валерьевна лично, — добавил Воропаев, взглядом сверля Полянского. — Вижу, вас тут охраняют все, — усмехнулся Герман, явно наслаждаясь шоу. — Ценный сотрудник. Он подмигнул Жанне, вытащил визитку и протянул. — Мой номер. Если захотите обсудить условия наедине. Ваш номер не спрашиваю, а то чувствую, меня выведут. — Я лично тебя выведу, Герман, — пробормотал Воропаев, встав. — Я ведь привёл, я и выведу. Нам пора. Жанна поднялась, пожала Герману руку. Он легко коснулся губами её пальцев — почти церемониальный поцелуй. В тот же миг Воропаев положил ему на плечо ладонь. Не дружески, не мягко — последний намёк: «Пора». Полянский сдержанно улыбнулся, оставив свою искру. Воропаев, едва заметно сжав зубы, уже знал: эта встреча далеко не закончена. Он посмотрел на Жанну, почти без слов: «Ты приняла решение, или я устраиваю шоу?». Она лишь едва дернула бровью в ответ: «Да ни за что в жизни…» — и он ухмыльнулся, следуя за Германом. Стоило Полянскому и Воропаеву выйти, как Жанна медленно дважды моргнула, словно приходила в себя после мини-апокалипсиса. Воздух вокруг неё всё ещё пах «дуэлью взглядов» — смесью стального контроля и запретного наслаждения. Она повернулась к шефам, позволяя губам сыграть едкую, почти театральную улыбку: — Ну что ж, всё прошло… не так уж плохо. Думаю, можем спокойно пообедать. Жданов подошёл и выхватил визитку из её руки. Жанна застыла, не ожидая такой дерзкой импровизации, и буквально в момент взрыва её внутреннего сарказма визитка была разорвана на две части и швырнута в корзину. Она и Рома одновременно подняли брови — синхронно, как две пантеры, заметившие чужака на своей территории. Но Жанна лишь ухмыльнулась, словно говоря: «Серьёзно? Это всё, на что вы способны?» — Не стоит ему звонить, Катя… — заговорил Андрей почти с жалостью. — Наверняка Воропаев заставил устроить этот спектакль? — Спектакль? — Жанна изобразила довольную ухмылку и подняла брови. — То есть вы думаете, что он попытался сыграть со мной мини-оперу, а когда не вышло — отправил за мной Полянского? Очаровательно. — Вы не так поняли… — начал оправдываться Рома, но Жанна мягко подняла руку, останавливая поток слов, как дирижёр оркестра, который явно сдался: — А вот что-то мне в этот спектакль совсем не вписывается ваше поведение… — она слегка наклонила голову, глаза искрились, намекая и на то, что он хотел её поцеловать, и на допрос после её поцелуя с Воропаевым на презентации новой коллекции, — или на то, что вы сегодня обшаривали мой кабинет… Это уже не спектакль, а цирк. И да, клоуны явно были не в костюмах. Малиновский подошёл, словно рефери на ринге, приобнял их за плечи и сказал с мягкой иронией: — Давайте жить дружно… Смотрите, как мы здорово сработались. Завтра придут станки, совет скоро, мы все устали, но всё будет хорошо… — Я пойду обедать. После обеда Алина Михайловна позвонит касательно поставки… Увидимся в два. — Приятного аппетита, Катюша! — пропел Малиновский. И едва Жанна вышла, как он влепил Андрею подзатыльник, шепнув: — Ты должен её очаровывать, а не нервировать и унижать! Андрей тяжело выдохнул и сел на стул, стукнув ладонями по столу. Вечером, когда Воропаев вошёл в свою квартиру, он с ленивой небрежностью сбросил пиджак на вешалку. Медленно расстегнул запонки, стянул галстук и, закатав рукава, направился на кухню. Холодильник встретил его тихим щелчком — внутри его ждало любимое карпаччо. Он достал тарелку и положил рядом свежий хлеб, который заботливо покупала ему помощница. Бокал красного вина словно сам собой наполнился до краёв, и стоило лишь сделать первый глоток, как в дверь раздался звонок. Он нахмурился и удивлённо взглянул на часы. Подойдя к двери, привычно посмотрел в глазок — там было пусто. Подозрение кольнуло его, и он всё же открыл дверь, чтобы убедиться. И именно в этот миг в проём скользнула женская рука — хрупкая, ухоженная, дерзкая. Следом появилась она. Он удивился, но уголки губ предательски дрогнули в улыбке: — Надо же… Жанна Борисовна. Какими судьбами? Она шагнула ближе, её голос был мягким и насмешливым: — Решила исправить вам настроение. И аппетит. Хотела пробраться к вам тайком, как вы это любите… но потом решила: зачем такие сложности? Лучше просто приглашу себя в гости. Её движение было настолько уверенным, что он от неожиданности отступил назад, пропуская её внутрь. Она прошла мимо него, как хозяйка, направившись прямиком на кухню. — А что же не в спальню, Жанна Борисовна? — его голос звучал с иронией, но глаза выдавали другое. — А зачем? — её улыбка была откровенно дерзкой. — Я заметила вчера вашу реакцию на мой «голый перформанс»… Зачем вновь проверять вас на прочность наличием кровати в периметре? Он ухмыльнулся, но слов не нашёл. Её победная улыбка сказала всё: она видела, как он смотрит на неё, даже не поворачиваясь. — Как мило… — произнесла она, скользнув пальцами по мраморной поверхности кухонного острова. — А я думала, что у вас здесь лаборатория с колбами, где биохимики по ночам выдают вам эликсиры. Он тихо рассмеялся и протянул ей бокал вина. — Выпьешь? Или боишься, что это кровь? — А кто сказал, что я не пью кровь? — её губы едва коснулись стекла, и она пригубила. Вино оказалось отменным. Она смаковала его медленно, а он наблюдал, как капля красного оставила на её губах алый след. — Я так понимаю, — продолжил он, — мы провожаем в мир иной вашу выдуманную историю? Как говорят… помянули легенду. Она, слушая это, села на высокий барный стул, поставила бокал перед собой и достала телефон из кармана. На столешницу он лёг демонстративно, словно случайно, но слишком уж явно. — И заодно, — её голос стал мягким, почти бархатным, — ваши мечты о кресле. Потому что, когда меня выгонят… я включу вот эту запись. Она включила запись. Голос на другом конце звучал почти фоново, но каждое слово было отточено и едва ли не остро, как лезвие: "— Катюх, я вообще не понимаю, почему он на тебя взъелся. Прямо завёлся. Говорил мне: "Найдите хоть что-то, что угодно. Надо убрать Пушкарёву от Жданова как можно скорее".» — Вика говорила, параллельно жевала, наверное, стейк. — «Я слышала, как кому-то по телефону он сказал: "Заплачу любые деньги, только бы нашёлся повод — чтобы тебя выгнали из компании". Заставил меня шпионить и за тобой, и за Ждановым… А сказал, что Жданова можно "подвинуть" только если тебя убрать…» — Боже, Вика, — послышался вздох в трубке. — Ты так говоришь, будто Воропаев готов подписать на меня бумаги о том, что я — потомок давних врагов, лишь бы выгнать. Он не настолько одержим… — голос Жанны дрогнул и иссяк в смехе. — Это ведь сильное утверждение. — А я бы не удивилась, — ответила Вика. — Не удивилась бы, если бы он наврал Павлу, сфабриковал документы. Он явно натравлен на твоё уничтожение. Так что будь осторожна, Катя. В записи раздалось лёгкое шевство челюсти — Вика перестала жевать. Затем — мягкий, почти плачущий вздох. — Если он что-то наврет Павлу, — говорила Вика, — я скажу, что он копал против тебя и хотел тебя выгнать. Потому что Андрей нашёл в тебе поддержку. — Ты не боишься его? Ещё с утра говорила, что он тебя может уничтожить… — Ничего подобного, — ответ был хрипловат и твёрд. — Я никого не боюсь. Нас двое — и при необходимости мы поставим его на место. — А если он предложит деньги? — прозвучал осторожный вопрос. — После того как я ему соврала, о беременности, не предложит … — последовал едва слышный смешок. — И я не забуду того, что ты сделала, Катюха. Даже лучшая подруга не помогла бы так". Жанна выключила аудио, не отводя взгляда от Воропаева. Между ними висело всё то, что было в записи: ярость, ненависть, восхищение и неотступное желание. Они смотрели друг другу в глаза, словно пытаясь прочитать карту намерений. — Вот же ты с… — протянул он, ухмыляясь, но ухмылка не скрывала напряжения. — Я знаю, — поиграла бровями Жанна, победно. — Я уйду — и вместе со мной уйдёт ваша репутация в совете этой чёртовой компании. — А кто поверит? — возразил он. Его голос был холоден, но в нём слышалась нервозность. — Не важно, — Жанна наклонилась вперёд, голос её стал мягким, как бархат. — Главное — посеять сомнение. Когда Андрей услышит это аудио, он сделает всё, чтобы совет поверил, что ты его подсиживаешь. Просто дай мне три месяца — я закончу то, что хотела закончить за полгода, и уйду. Он сделал шаг ближе, и их расстояние сократилось до нескольких дыханий. Она хотела уйти, но он ловко поймал её за плечо и вернул к себе, прижав спиной к барной стойке. Второй рукой он лёг на стойку рядом, его прикосновение было плотным — не давящим, скорее контролирующим. Его ладонь скользнула к шее, не сдавливая, а словно массируя её и удерживая взгляд. — Не дождёшься, — прошептал он. — Ты правда думаешь, что я поведусь на твой шантаж? У тебя в руках только бедная Виктория — она не хитрая, но жадная. — Ты дашь ей сто тысяч, — она чуть наклонилась, глаза сверкнули. — Я дам двести. Ты дашь полмиллиона — я дам миллион. В воздухе повисло молчание. За негой близости и тонкой игрой слов чувствовался хищный торг: ничто в этой игре не было случайно — ни её улыбка, ни его хватка, ни звук выключенного аудио. Они оба понимали: ставки слишком высоки, и каждый ход — не просто игра, а выстрел по судьбам. Напряжение между ними натянулось до предела — тонкая нить, готовая оборваться в любой миг. Он словно колебался на грани: то ли задушить её, то ли поцеловать так, чтобы воздуха не осталось. — Кто ты такая, ведьма? — его голос звучал низко, почти срывался на хрип. — Я твой кошмар… — её губы изогнулись в дерзкой усмешке. — Самый страшный кошмар. Если выдашь меня, превращу твою жизнь в ад. Он ухмыльнулся, рывком прижал её к барной стойке. Дерево глухо застонало под её спиной. Она почувствовала его силу, его жар, и подняла брови, будто играючи: «Ну и что дальше?» Его взгляд метался между её глазами и губами. — Хочешь поцеловать? — её голос был лёгким и насмешливым. — Разумеется, прямо перед тем, как убить? Он вскинул бровь, ухмыльнулся, и его низкий голос стал ещё более тёмным, глубоким: — С чего такая уверенность? — Да вот с этого… — она медленно скользнула ладонью по его груди, ниже, по животу, и остановилась там, где напряжение говорило громче любых слов. Её пальцы уверенно обхватили его за мужское достоинство в самой откровенной готовности. Его смех прозвучал низко, сдержанно: — Ничего себе у тебя… рукопожатие. — Боишься меня? — её глаза сверкнули. — Я угадала… Если бы я не была собой, ты бы уже взял меня прямо на этой стойке. Но страшно, да? Потому что знаешь: если попробуешь, не остановишься. Она приблизилась так близко, что её слова обжигали его губы шёпотом: — И ты прав. Не начинай того, что не сможешь закончить. И ещё — если коснёшься меня, больше не сможешь меня шантажировать... Он потянулся к её губам, но она резко повернула голову, подставив щёку. Её усмешка обожгла его сильнее любого поцелуя. Она чуть сжала и медленно погладила то, что держала в руке, и сладко, почти ласково, прошептала на ухо: — Даже не думай. Соберись. Три месяца — и я исчезну. А потом можешь прислать мне открытку с благодарностью в Норвегию. Она первой отстранилась, легко высвободилась из его рук. Он отпустил — то ли от напора эмоций, то ли оттого, что сил удерживать не осталось. Взяв сумку, она подмигнула ему на прощание: — Подумай. Мне не нужно услышать твоё решение, я и так его пойму. Он остался стоять снаружи — холодный и серьёзный, только учащённое дыхание выдавало бурю. Внутри же его рвало на части: желание и ярость сплелись в невыносимый узел. Он с трудом сдерживался, чтобы не сорвать с неё одежду прямо здесь. И будто почувствовав это, она быстро вышла, легко, как будто скользнула сквозь дверь, оставив после себя хитрый, но удивительно мягкий взгляд.