Ходячее бедствие!

Удобное и огромное кресло-качалка, к которому Анна, казалось, прикипела душой, приняло её в свои мягкие объятия с привычной готовностью. В руках у Анны дымилась чашка с травяным чаем; терпкий аромат мяты и мелиссы вился в воздухе незримым дымком. На коленях, прикрытая шалью с выцветшим узором, лежала тяжёлая папка — старый фотоальбом, кожаный переплёт которого потускнел от времени и прикосновений. Пальцы, уже не столь гладкие, как прежде, медленно перелистывали страницы, шурша пергаментными защитными листами. Вот она, юная, со смеющимися глазами… Вот родители, строгие и любящие… А вот… Палец остановился, наткнувшись на шероховатый уголок фотографии. Взгляд, скользнув по пожелтевшему изображению, непроизвольно поднялся и устремился в окно. За стеклом, во весь рост, открывался вид на ухоженный сад — гордость её мужа. Идеальные шары туй, ровные линии дорожек и розы… целое море роз. И среди этого зелёного и цветущего царства двигалась знакомая фигура. Борис. В компании верного Дмитрича он срезал красные, почти рубиновые, чайные розы. Движения его были точны и бережны. И снова, будто против воли, глаза Анны вернулись к фотографии. Группа людей, застывшая десятилетия назад. Она сама — по левую руку от тёти, с напряжённо опущенными уголками губ. По правую — двоюродная сестра, прижавшаяся к плечу своего жениха; лица у всех были, мягко говоря, невесёлые, озабоченные. И лишь одно лицо на общем фоне словно излучало свет — лицо Дмитрия Малиновского. Оно сияло безмятежной, почти дерзкой улыбкой. Анна невольно куталась в шаль плотнее, словно ища защиты от нахлынувших чувств. Она сделала глоток горячего чая, и жгучая влага обожгла губы, вернув к реальности. Но реальность эта была неразрывно связана с прошлым. Она смотрела, как её Борис, уже седой, но всё такой же подтянутый и привлекательный, аккуратно складывает срезанные стебли в букет. Он знал, как она обожала красные розы. Это был его немой, но неизменный язык любви. Цветы, много цветов, и среди них — обязательно алые, чайные розы для жены, хотя бы раз в неделю. Так было всегда, с самой первой встречи. Память, этот странный механизм, отмотала пленку назад, к самому началу. Ещё студентом, безусым юнцом, он встречал её после занятий с огромным букетом, смущаясь и сияя одновременно. А когда судьба разлучала их и он уезжал домой, оставляя её в Москве, его друзья исправно выполняли роль гонцов, вручая ей те самые, чуть поникшие от дороги, но всё такие же желанные цветы. Она полюбила его не за широту жеста, а за это постоянное, тихое внимание. Если она ударялась, он бежал в аптеку. Если её обижали, он бросался в драку, совершенно не умея этого делать, вызывая смех и умиление. Если ей нравилась какая-то вещь, он был готов перевернуть мир, чтобы её купить. Так у неё появилась первая пластинка с песнями Мирей Матьё — в то время почти недоступный, бесценный трофей, добытый с риском и трудом. Рядом с ним она чувствовала себя за каменной стеной. Любимой, защищённой, единственной. И вот оно, самое первое воспоминание, самое ясное, будто вчерашний день. Концерт в честь окончания первого семестра художественного училища. Он пришёл с друзьями — посмотреть на Ольгу, девушку своего лучшего друга, которая была и её лучшей тогда подругой. Они учились вместе: Ольга — на балетном, она, Анна — на факультете декоративного искусства. Их дружба родилась из общих трудов: Анна шила костюмы для выступлений подруги. И в тот вечер она пришла поддержать Ольгу в такой важный для неё вечер, даже не подозревая, что знакомится с любовью всей своей жизни. Перед её внутренним взором, словно на экране, всплыла картина: Ольга в воздушной балетной пачке выпорхнула из-за кулис и с сияющей улыбкой бросилась в объятия Юры. — Оль, это было очень красиво! — восторженно произнёс тот, кого подруга назвала Борей. — Спасибо, Боря! — Да вы, балерины, опасные девушки. Одно движение ногой — и мужчины теряют сознание. — Ой, Паша, даже если вахтёрша баба Нюра ногу поднимет, ты сознание потеряешь, — беззлобно парировала Ольга. — Я говорила, проверься у врача, у тебя проблемы с тестостероном… Молодые люди раскатисто засмеялись. Оля, держа Юру за руку, окинула взглядом зал. — А где же Аня? — Я тут, дорогая. Все повернули головы и увидели её, протягивающую Оле скромный букет гладиолусов. Подруга, приняв цветы, крепко обняла её. — Анюта… — Ты была потрясающей, Оль. — Спасибо… Давай тебя познакомлю. Это мой Юра. А этот очень опасный молодой человек — Паша, бойся его, будь осторожна, он может «съесть» тебя глазами. — Ой, Ольга… А ты что, ревнуешь? — с преувеличенным пафосом воскликнул Паша. — Дай мне поцеловать руку этой красавице! — Бойся его, даже не представляешь, сколько моих однокурсниц полегло от этого тестостеронового мачо, — повторила Оля, пока тот оставлял лёгкий, почти невесомый поцелуй на тыльной стороне ладони Анны, буквально пожирая глазами новую знакомую. — А этот милый парниша — это Боря. И мы, кажется, его уже потеряли… Борис стоял и смотрел на Анну. Смотрел так, словно они вдвоём оказались в старом романтическом фильме, а всё вокруг растаяло в тумане. Его застывшее, потерявшее дар речи лицо вызвало у всех понимающие улыбки. — Приятно познакомиться, — улыбнулась Анна. Борис же смог выдать из себя лишь вежливый, почти застывший кивок головы. И именно эта растерянность, эта внезапная утрата всей своей юношеской бравады заставила Анну улыбнуться ему чуть иначе, чуть интимней, чувствуя, как что-то тёплое и необъятное рождается где-то глубоко внутри. Анна отпила последний глоток остывшего чая, встала и подошла к сервизу. Льющийся из носика заварочного чайника ручеёк дымился, наполняя кружку нежно-зелёной жидкостью. Она вернулась в кресло, и её взгляд упал на изящную фарфоровую вазочку с нугой из Монтелимара. Идеально наманикюренные пальцы, прошедшие через годы заботы, а некогда – через краски, глину и иголки, взяли липкий, усыпанный фисташками кусочек. Она положила его на язык, и знакомый, ни с чем не сравнимый вкус мёда, миндаля и ванили окутал её сладким облаком. И снова память, послушная и живая, откликнулась. Она вспомнила, как Борис узнал, что это её любимая сладость. Узнал тайно, через Ольгу, вероятно. И вот началось: он стал приносить ей эту самую нугу, заворачивая её в аккуратный пергамент, и оставлять на её парте в классе, исчезая до её прихода. Анна заходила в аудиторию, а девочки с горящими от романтического любопытства глазами уже ждали её, чтобы в подробностях, с восторгом, описать незнакомца – «высокого, с застенчивой улыбкой, бросил и убежал!». Это было до невозможности мило и невероятно трогательно. Ведь ему, чтобы успеть к началу её занятий, приходилось вставать на час, а то и больше, раньше – его университет находился куда дальше. Он жертвовал сном, мчался через полгорода, только чтобы подарить ей это маленькое, сладкое доказательство своего внимания. Это был его молчаливый, но красноречивый манифест. Уголки её губ дрогнули в улыбке. Она вспомнила, как он стеснялся, как боялся прямого признания. Вначале он находил самые банальные, нелепые поводы для разговора. Интересовался вещами, абсолютно не характерными для него. Например, гончарством. Потому что у Анны были лекции по гончарному искусству, и он, судя по всему, решил, что это единственный способ вызвать её интерес. Она сейчас ясно видела его перед собой: пытается с умным видом рассуждать о свойствах глины, краснея до корней волос. А потом… Потом она сама не заметила, как всё чаще и чаще стала оказываться в кругу его друзей. Приглашала её, правда, по-прежнему Оля, а не сам Борис. И лишь много позже Ольга, смеясь, призналась: Борис буквально изводил её уговорами позвать Анну. Точно так же, впрочем, как и Павел пытался это делать. Но на просьбы Павла оба – и Оля, и Борис – отвечали лишь ледяным, предостерегающим взглядом. Паша, конечно, тут же переводил всё в шутку, притворно корча обиду, но отступал. Так и сложилась их компания. Неразлучная пятёрка. Паша в шутку называл их «две влюблённые парочки и вечный романтик», имея в виду, разумеется, себя. Они были молоды, полны сил и надежд. Ходили на дискотеки, где много танцевали. Ездили на пикники за город, где пахло дымом и свежей травой. Ходили в театры и кино, споря потом до хрипоты о смыслах и образах. Они мечтали о будущем. Сначала осторожно, потом всё смелее. И делились секретами. Ещё тогда, не понимая, что не стоит этого делать в компании, где у каждого свои, ещё не оформившиеся до конца чувства и амбиции. Выбрасывали в общее пространство свои самые сокровенные мысли, словно бросали семена в плодородную, но непредсказуемую почву. Кто мог тогда подумать, что некоторые из этих семян прорастут не радостью, а горькой полынью? Она вздохнула, отломив ещё кусочек нуги. Сладость растаяла, оставив после себя лишь привкус далёкой, безвозвратной юности. В дверях бесшумно возникла верная помощница Тоня. Она застала Анну в той же позе — неподвижной, с взглядом, утонувшим где-то в глубине сада за окном. На лице домоправительницы мелькнула понимающая, мягкая улыбка. Не произнося ни слова, она взяла со стола пустой чайник, чтобы заварить свежий чай, но, прежде чем выйти, подошла к проигрывателю. Через мгновение гостиную наполнили первые, властные и пронзительные ноты песни Джеймса Брауна — «It’s a Man’s World». Тоня знала: когда хозяйка сидит вот так, отрешённо глядя в одну точку, лучше всего оставить её наедине с музыкой и мыслями. Это было её молчаливое участие, её тонкое понимание души этой женщины. Анна услышала знакомое вступление, и её губы тронула улыбка. Она знала, что почти никто уже не использует виниловые проигрыватели, но обожала его — этот небольшой ритуал, тёплое шипение иглы, особое, «живое» звучание. И эта песня... не зря была её любимой. Память, послушная магии музыки, перенесла её обратно на шумную, пропитанную запахом духов и сигаретного дыма дискотеку. Тот вечер. Заиграла эта песня. И Павел, со своим обаянием на грани наглости, тут же оказался перед ней. — Танец, Анечка? — не дожидаясь ответа, он взял её за руку и потащил на танцпол. Она помнила тот вечер не только головой и сердцем, но и всем телом. Помнила, как старалась выдерживать дистанцию, как её мышцы напрягались, чтобы не коснуться его. Она всегда замечала его внимание, но это было не то глубокое, трепетное чувство, что проявлял Борис. Это было откровенное, пылкое влечение. Она игнорировала его — Оля уже успела рассказать, что Павел за парень, да и сердце её уже давно принадлежало другому. В тот вечер, чувствуя, как его рука скользит по её спине в такт музыке, она пыталась сохранять дружелюбие, оставаясь внутри холодной и недоступной. И вот, будто из ниоткуда, возник он. Борис буквально ворвался на танцпол, его лицо было искажено редкой для него яростью. Он резко скинул руку Павла с её талии и притянул Анну к себе, крепко обняв, словно закрывая от всего мира. — Что ты делаешь, Паша? — его голос прозвучал низко и грозно. — Танцую с девушкой... — Павел развёл руки, изображая невинность. — Я ведь тебе говорил. — Что говорил? — Павел притворно удивился. — Пора уже определиться, кто вы друг другу. Если не пара, то я не против проявить внимание к Анне. В зале замерли даже звуки. Музыка гремела, но казалось, все слышали только их. Борис на секунду сжал её ещё сильнее, а затем выдохнул, глядя прямо в глаза Павлу: — Я влюблён в Анну. И надеюсь, что однажды она станет моей девушкой и женой. Тишина вокруг взорвалась аплодисментами и одобрительными возгласами. Анна, не помня себя от нахлынувшего счастья, встала на цыпочки и поцеловала его. Щёки их пылали, сердце колотилось где-то в горле. Павел только поднял руки в шутливом жесте сдачи и подмигнул: — Ещё спасибо мне скажешь, что благодаря мне решился признаться... Я умываю руки и иду искать свободную красотку! И он скрылся в толпе. А они остались вдвоём посреди танцпола. Борис обнял её за талию, и они улыбались друг другу — смущённо, беззаботно, счастливо. — Ну, предложи мне наконец-то то, что хочешь, — шепнула Анна, тоня в его глазах. — Ты будешь моей девушкой? — произнёс он, и в его голосе звучала вся вселенная. — Я уже полгода твоя девушка, Боря, — рассмеялась она. Она обняла его и прижалась головой к плечу, к этому надёжному, сильному плечу, за которым собиралась провести всю свою жизнь. Музыка гремела, а они качались в такт, не замечая никого вокруг, два молодых сердца, нашедших друг друга в шумном, суетливом мире. Эти мягкие и сладкие воспоминания, словно нить жемчуга, нанизанные на музыку, оборвались вместе с последним аккордом пластинки. Пока играл Джеймс Браун, она успела прожить целую жизнь. Первое официальное свидание в статусе пары, когда он, краснея, держал её руку в своей, и казалось, что по жилам течёт не кровь, а искрящееся шампанское. Прогулки ночным городом, когда московские огни отражались в его глазах, и весь мир сужался до узкого тротуара, по которому они шли, касаясь плечами. Долгие объятия на рассвете, когда они, уставшие, но счастливые, засыпали на скамейке в парке, не в силах расстаться даже на несколько часов ночного сна. Она вспомнила первую интимную близость — нежную, робкую, наполненную трепетом и безграничным доверием. Первый завтрак, который она приготовила для него, с подгоревшими тостами и идеально сваренными яйцами, над которыми она тряслась, как над дипломной работой. А потом он заболел, подхватив сильный грипп, и она, забыв о сне, сидела у его кровати, поправляя одеяло, прикладывая ко лбу прохладные компрессы и читая вслух, чтобы отвлечь. Он, обычно такой сильный и независимый, смотрел на неё глазами, полными немого удивления и такой глубокой благодарности, что ей становилось стыдно за эти простые знаки внимания. Она впервые поняла, что значит быть для кого-то не просто любимой, а необходимой. Едва встав на ноги, ещё бледный и ослабший, он надел на её палец простое золотое кольцо с крошечным бриллиантом. — После университета мы поженимся, — сказал он, и это прозвучало не как вопрос, а как констатация факта, как самое естественное продолжение их истории. Он успел попросить благословения у её родителей, дав слово, что они сначала закончат учёбу и только тогда отправятся в загс. Её родители, люди современные и просвещённые, очень прогрессивные для того времени — отец, уверенный в себе банкир, и мать, увлечённый учёный-биохимик, — приняли его сразу, увидев в нём не юношу, а мужчину, человека слова. Анна бесконечно благодарила Бога, что успела познакомить их со своим избранником. Эта встреча случилась за месяц до того, как её мир рухнул. Хорошие воспоминания, как и пластинка, прервались слишком быстро, обнажив за собой бездну. Она склонила голову набок, и в тишине гостиной, пахнущей чаем и старой бумагой, ожила другая боль — острая, костная. Она вспомнила день, когда потеряла свои корни. Не метафорически, а буквально. Воры, ворвавшиеся в дом. Грохот, крики, три выстрела. Две пули — смертельные. И одна, третья, которая, сломав ребро, застряла между костей, оставив её в живых. Физическая боль была ничтожна по сравнению с той, что разрывала душу. Она потеряла часть своего сердца, свою опору, свой дом. Так начался самый тяжёлый период её жизни. Она переехала в дом тёти Валерии, женщины с железным характером и указкой, оставшейся со времён частных уроков высшей математики. Валерия любезно согласилась взять девочку, и Анна, даже в своём отчаянии, понимала: здесь был расчёт. Родители, люди предусмотрительные, оставили завещание, и часть их состояния должна была перейти тому, кто позаботится о дочери, если та не успеет закончить учёбу на момент их смерти. Дочь тёти, Светлана, была тихой и запуганной девушкой, но стоило маме уйти, как в ней просыпалось хорошее чувство юмора, и становился виден тот сумасшедший уровень прочитанных книг. Света училась на филолога и была очень интересным собеседником... Анна, сама истерзанная горем, пыталась найти с ней общий язык, видя в кузине жертву деспотичной воли. Валерия могла ударить их по пальцам той самой указкой за малейшую провинность, и этот резкий, унизительный щелчок был символом новой жизни — жизни по чужим, строгим правилам. Именно в этот период, в атмосфере, пропитанной страхом и лавандовым запахом старого дома, появился он — Дмитрий Малиновский, студент финансового университета, безнадёжно плававший в дифференциальных уравнениях. Он ходил на частные уроки к Валерии и Света влюбилась в него с первого взгляда, как в героя из романа, явившегося в её серую реальность. А его взгляд находил только Анну. Она помнила, как твёрдо отказывала ему, видя в его настойчивости лишь легкомысленное увлечение. Но слово «нет» для Дмитрия, похоже, не имело того окончательного значения, что для неё. Он не понимал, что отказ — это приговор, а не игра. И тогда, чтобы остаться вхожим в этот дом даже после окончания уроков у Валерии, он нашёл гениальный в своём цинизме ход — предложил встречаться Свете. Это была сделка, тонкая и безмолвная. Он покупал себе право находиться рядом с Анной ценой чужого сердца. И Света, ослеплённая первой любовью, с радостью приняла эту фальшивую монету, не подозревая, что является лишь разменной пешкой в чужой, ещё не написанной, но такой жестокой игре. Анна медленно перелистывала страницы альбома, и вот перед ней возникла ещё одна фотография. На сей раз молодых людей на ней было уже не пятеро, а семеро. Рядом с Анной появилась Света, около которой стоял Дмитрий, а по другую руку от Павла — новая, девушка в их компании, с дерзкой чёлкой и смеющимся взглядом — Марго. На лице Анны застыла грустная улыбка, а взгляд, и без того отрешённый, стал ещё более пустым, словно в нём погасла последняя искра тёплых воспоминаний о том периоде. Дима… Он стал тем, кто изощрённо, с тихой настойчивостью втёрся в их компанию. Света, распалённая его мнимым вниманием, болтала без умолку, и он, словно шпион, выведал у неё все их тайны. Узнал, в частности, что Анна дружит с определёнными ребятами и проводит с ними много времени. А услышав факт, что Юрий Воропаев держит небольшую рок-группу, репетирующую по выходным в душном баре близ университета. Юра выбивал нервные ритмы на барабанах, Боря отдавал душу клавишным, а Паша, с его авантюрным блеском в глазах, рвал струны на гитаре. Дмитрий, несмотря на свою твёрдолобость, оказался виртуозом в ином — в искусстве нравиться людям. Он быстро подружился с Павлом, а его умение играть на гитаре и, что важнее, хорошо петь на английском, стало его пропуском в группу. «Юные мечтатели» обрели ещё одного гитариста и солиста. Их репертуар пополнился британскими хитами, которые Дима исполнял с таким проникновенным надрывом, что девушки у сцены вздыхали. Анне это нашествие не нравилось до дрожи. Она чувствовала себя так, будто в её уютный, тщательно обустроенный мир через щель влез сквозняк. Чтобы остудить его пыл, отгородиться, она стала повсюду брать с собой Свету. И, к удивлению Анны, тихая и робкая кузина вписалась в их богемную компанию куда лучше, чем можно было ожидать. Ребята с нежностью подтрунивали над ней, восхищаясь тем, как поэтично, каким диковинным, старомодным слогом она описывала самые обыденные вещи. В ней открылся дар. Она стала писать стихи, и Воропаев, вдохновлённый, положил один из её текстов на музыку. Так у группы появилась первая собственная, очень трогательная и наивная песня. И на какое-то время Анне показалось, что план сработал. Она старалась сделать всё, чтобы Света понравилась Диме, помогая ей выбирать наряды и давая советы по общению. Сама же Анна всегда держалась Бориса, буквально крича телом и поведением, что она занята. Дмитрий будто успокоился, отступил, переключив своё внимание на гитару и общее веселье. Он меньше искал с ней уединённых разговоров, реже ловил её взгляд. Она даже обрадовалась, приняв это за капитуляцию, ошибочно приняв тактический маневр за окончательное отступление. Но затем появилась она — Марго. Сводная сестра Дмитрия, дочь новой жены его отца. Она ворвалась в их круг не как тихая тень, а как яркая, шумная комета — с хриплым смехом, вызывающим макияжем и бесстрашной прямотой. И буквально с первой же встречи Марго влюбилась в Павла без памяти, с той самой ослепляющей страстью, что не оставляет места ни для сомнений, ни для условностей. И это стало той самой последней трещиной, тонкой паутинкой, побежавшей по хрупкому стеклу их идиллии. Сейчас Анна смотрела на другое фото — с одного из их концертов. Застывшие в прыжке фигуры, искажённые гримасой рока лица, замызганные усилители. И она, глядя на это запечатлённое безумие, горько усмехнулась про себя, ощущая во рту привкус той беззаботности, что тогда казалась вечной, а теперь представлялась лишь наивным и горьким самообманом. Тишина, наступившая после Брауна, стала давить на уши. Анна поднялась с кресла и подошла к проигрывателю. Движения её были медленными, почти ритуальными. Она выбрала другую пластинку с залихватской мелодией в стиле стиляг — «Put Your Head on My Shoulder». Первые же звуки, резкие и жизнеутверждающие, заставили её грустно улыбнуться. Ноги сами по себе, преодолевая тяжесть воспоминаний, легко понесли её в лёгком, почти воздушном танце по холодному мрамору пола. И снова машина времени, которую она заводила винилом и ностальгией, перенесла её в прошлое. Тематический вечер в стиле музыки 50-х годов. Вся их разномастная компания, щеголяя в расшитых золотом пиджаках, пышных юбках и с зализанными назад волосами, шла на праздник, устроенный одним знакомым из ребят. Все они были молоды, красивы и слегка нелепы в своём карнавальном рвении, подпрыгивая на ходу и напевая знакомый мотив. Но даже в этой пёстрой толпе, как заноза, сидел конфликт. Марго, с её пылким и собственническим сердцем, слишком серьёзно восприняла свой роман с Павлом. А он, ветреный и не желающий связывать себя обещаниями, прямо заявил, что не готов к чему-то серьёзному и, если её устраивают лёгкие, ни к чему не обязывающие встречи, то пусть будет так. Для Марго, упрямой, самоуверенной и в глубине души уязвимой, такое отношение было пыткой. Она не могла смириться с тем, что не всё покоряется её чарам. И на том вечере, увидев, как Павел с привычной лёгкостью флиртует с какой-то незнакомкой, она, выпив один за другим несколько фужеров креплёного вина, вышла в центр импровизированного танцпола. С выражением мнимой беззаботности на лице она начала танцевать; её движения стали резкими, вызывающими, приглашающими. Она была слишком эффектной девушкой, чтобы остаться без внимания, и вскоре вокруг неё закрутились желающие пофлиртовать. Она отвечала им слишком громко, слишком нарочито, и нельзя было не заметить эту кричащую боль, прикрытую показным весельем. Оля с Анной, обменявшись встревоженными взглядами, решили подойти и отвести её домой, уложить спать — было ясно, что алкоголь взял верх над рассудком. Проведя её в дамскую комнату, они помогли ей освободиться от излишков вина, которые просились наружу, а затем принялись умывать её бледное, осунувшееся лицо прохладной водой. — Ну чего, во мне такого нет… что есть у вас? — выдохнула Марго, и в её голосе слышались и злость, и отчаяние. Анна и Оля переглянулись без слов. В их взгляде не было осуждения, лишь понимающая жалость. Они погладили её по мокрым от воды волосам. Анна бережно вытерла слёзы салфеткой, чтобы тушь не оставила следов, а то советская тушь, если бы размазалась по щекам, испортила бы весь вечер. — Я так вам завидую… Я вас буквально ненавижу, — прошипела Марго, и слова повисли в воздухе, тяжёлые и ядовитые. Девушки списали эту вспышку агрессии на алкоголь и продолжали ухаживать за ней с терпеливой нежностью, усадив её на старый венецианский стул, что стоял в углу, будто специально поджидая такие вот горькие сцены. — Знаешь, что я услышала перед этим вечером? — внезапно подняла на них мутный взгляд Марго. — Как твой, — она кивнула в сторону Оли, — Юра спрашивал у Паши, почему тот не хочет попробовать построить со мной отношения. И знаешь, что он ответил?.. Что будь я как ты или как ты, — её заплывшие глаза метались между Олей и Анной, — он бы, может, и подумал. А так… не нашёл во мне того, что есть у вас… — Он наверняка был пьян или просто бросался словами для красного словца, — мягко сказала Оля. — Марго, ты прекрасна. Анна тем временем принесла таблетку угля и протянула ей со стаканом воды. Тогда, в тот вечер, она с Ольгой и подумать не могла, что слова о ненависти были не пьяным бредом, а криком искренней, выстраданной обиды. Ольга пошла проводить Марго домой; в тот момент она была единственная за рулём — одолжила машину у отца-дипломата, и чёрная «Волга» повезла их пустыми переулками к дому Марго. А Анна отчётливо помнит, как потом, выйдя из дамской комнаты, подошла к Павлу и, схватив его под локоть, отвела в длинный, полу тёмный коридор старого театра, где проходила вечеринка. — Как тебе не стыдно так измываться над девушкой? — её голос был тихим, но стальным. — Она, бедная, вся извелась! Или оставь её, или веди себя как мужчина, а не как Казанова! Какой ужас ты там наговорил Юре, она слышала ваш разговор! А он стоял и смотрел на неё с той самой сладкой, самодовольной улыбкой, наблюдая, как она, вся в гневе, защищает девушку, которая её откровенно не переваривала. Марго видела, что Павел не безразличен к Анне, и ревновала его даже к этому мимолётному интересу. Да и Оля ему нравилась, но по-другому — её язвительным характером и силой. Он и сам шутил, что его главный грех — влечение к девушкам своих друзей. Оля цепляла дерзостью, Анна — холодной, королевской выдержкой, которую он так хотел сломать. И сейчас, слушая, как Анна отчитывает его, ему было безумно приятно. Её пылающие щёки, сверкающие глаза — вся эта буря эмоций была обращена на него. Она закончила, так и не дождавшись внятного ответа, и, фыркнув, ушла обратно в зал. Он же, не договорив, проводил её взглядом. И буквально через мгновение её за руку взял Борис и повёл в танец. И вся злость, все недоумение от той странной сцены растаяли в надёжной теплоте его ладони, в спокойной силе, что исходила от него. И сейчас Анна, стоя в гостиной и кутаясь в шаль, сделала лёгкое прокручивание, едва заметное движение бёдрами в такт музыке, вспомнив то самое глубокое тепло, что она почувствовала, когда Боря подошёл и, ни о чём не спрашивая, просто повёл её в танец, укрыв от всего мира стеной своего спокойствия и любви. Глухой лязг, эхом прокатившийся по дому, заставил Анну вздрогнуть. На кухне у Лариных упал поднос. Резкий, неожиданный звук больно отозвался в её нервах, и на мгновение она снова оказалась там, много лет назад, в доме тёти Валерии. Тогда из её рук точно так же выскользнул и с грохотом разбился фарфоровый поднос, когда она услышала страшные слова от Бори: «Мой отец скончался». Она помнит, как с трудом, сквозь сжатые губы и ледяной взгляд тёти, выпросила разрешение поехать с Борей на поминки. Она стояла рядом с ним на кладбище, вцепившись в его холодную руку, а он смотрел на свежую могилу отца, а чуть поодаль — матери. Его глаза, обычно такие ясные и твёрдые, были полны бездонной, детской боли. И ей было так же больно, как ему. Она буквально кожей чувствовала каждый его вздох, каждый сдерживаемый спазм в горле. Их общие трагедии сплели их души невидимой, но прочнейшей нитью; горе, пережитое вместе, не разлучило, а сделало их союз несокрушимым. Она всегда его поддерживала. Борис учился и пытался вести дело отца — рыбный бизнес, стабильный, но чужой. Было невыносимо сложно, и тогда Анна, стиснув зубы, стала разбираться в экономике. Она даже обратилась за помощью к тёте, несмотря на их сложные отношения. Та, удивлённая её упорством, научила Анну читать между цифр в отчётах, и постепенно она стала его личным помощником, его правой рукой, его тихой гаванью в океане чуждых ему счетов и накладных. Но однажды после пар они лежали на траве недалеко от университета. Борис лежал у неё на коленях, а она нежно перебирала его густые волосы. Он взял её другую руку и, поглаживая ладонь, поднял на неё усталые глаза. — Знаешь, что мне снилось, Аннюта? — Надеюсь, не кошмары... Я же говорила, если они продолжатся, надо обратиться за помощью. — Нет, нет, — он слабо улыбнулся. — Скоро мы закончим университет и поженимся. И когда ты будешь рядом каждую ночь, кошмары закончатся... Он оставил лёгкий, тёплый поцелуй на её ладони, встал, поправил выбившуюся прядь её волос, заправив её за ухо, и сказал тише: — Мне снилась мама... Аня сердцем поняла, какая это для него рана. Он был ещё совсем юным, только что окрепшим подростком, когда потерял её, и удар пришёлся точно в самую незащищённую точку его едва сформировавшейся психики. Она знала, как он боготворил мать, и потому понимала: этот сон был для него не случайностью, а вестью. Она снова принялась нежно гладить его по голове, массируя виски. Боря прикрыл глаза, растворяясь в её прикосновениях, и продолжил; голос его был сонным и глубоким: — Она говорила мне следовать за своими мечтами... Быть аккуратным и слушать своё сердце... Он открыл глаза и посмотрел на Анну прямо, ища в её взгляде подтверждения, одобрения, веры. — Как ты думаешь, стоит попробовать? Его глаза горели. Впервые за всё время после смерти отца в них снова зажёгся живой огонь — огонь мечты, а не долга. Она погладила его по голове, и в её сердце расцвела надежда. — Если ты хочешь, то, конечно, надо. Я ведь всегда буду рядом и всегда помогу. Только... чтобы открыть ателье, такое, как ты хочешь, нужны деньги. И много хороших специалистов... — А если после окончания вуза я продам отцовское дело? Денег должно хватить. — А ты уверен, что готов продать дело отца? — осторожно спросила она. Он вздохнул, и в этом вздохе была вся тяжесть ранних серьёзных решений. — Анют, рыба — это не моё. Оно мне даётся слишком тяжело. Анна улыбнулась, и в улыбке этой была вся её безоговорочная поддержка. — Главное, чтобы ты потом не жалел. — Отец всегда говорил, что после его смерти я могу распоряжаться бизнесом как хочу, главное — не продавать дедушкин дом... Может, стоит рискнуть? Открыть ателье. Представь, через лет десять — крупный модный дом, не хуже, чем во Франции. Мама так мечтала о таком здесь, в Москве... Да и я всю жизнь рисую платья, как сумасшедший. И парни подстрахуют? Я предложу им участие... Юра мечтает о своём деле, не хочет идти на госслужбу по стопам родителей. Паша всегда за то, где много девушек, а в ателье их будет много... — Так ты хочешь, чтобы я уже сейчас начала ревновать? — она прикусила губу, пытаясь скрыть улыбку. Он рассмеялся, тем самым молодым, беззаботным смехом, который она так давно не слышала, и, притянув её к себе, закружил в крепких объятиях. — Мне, кроме тебя, никто не нужен. Ты моя единственная... — Ну тогда твоя единственная поможет тебе написать бизнес-план, — прошептала она, прижимаясь к его груди. — Я теперь неплохо разбираюсь в экономике. А потом... Потом были дни, которые Анна и сейчас вспоминала как сквозь густой туман, где реальность смешивалась с усталостью и упрямой надеждой. Днём они учились, выжимая последние силы из и без того исчерпанных организмов. Вечера уходили на дела рыбного бизнеса — эти бесконечные счета, переговоры с поставщиками, в которых Анна теперь разбиралась не хуже опытного бухгалтера. А ночи... Ночи принадлежали будущему. Они сидели при свете настольной лампы, склонившись над чертежами и расчётами, и писали бизнес-план. Это была их общая тайна, их сокровенная мечта, которую они решили выносить вдвоём, прежде чем показать миру. Когда до окончания университета оставались считаные месяцы, Боря и Аня собрали всех на загородный пикник. Под шум листвы и треск костра они выложили перед друзьями свою идею, как выкладывают на стол драгоценность. Им нужны были не просто сторонние наблюдатели, а соратники — руки, умы и сердца. Их поддержали. Сразу после получения дипломов они совершили то, что многим казалось безумием: продали стабильный, доходный бизнес отца Бориса, вложив всё в небольшое помещение, закупку техники и горы тканей, пахнущих новыми начинаниями. Боря принёс не просто пару эскизов — у него были целые папки, наполненные его собственными рисунками и бережно сохранёнными набросками его матери. Каждый нашёл своё место в этом хрупком, но дружном организме. Юра, с его обаянием, взял на себя привлечение клиентов. Паша, неожиданно оказавшийся гением чисел, занялся финансами и закупками. Борис был сердцем и душой — творцом, чьи эскизы рождались один за другим. Оля и Анна стали руками ателье; их пальцы, ловкие и уверенные, превращали рисунки в изящные платья. Даже Света нашла своё призвание — в оформлении витрин и зала, куда она привнесла свою особенную, поэтичную эстетику. Марго же появлялась лишь изредка, в компании брата, и окидывала их общее дело скептическим, изучающим взглядом, словно оценивая шансы на выживание. Их первая маленькая коллекция, названная «Марлена» в честь матери Бориса и созданная по её эскизам, имела оглушительный успех. В ателье потянулись первые постоянные клиенты. Ребята радовались этим маленьким победам, чувствуя, как под ногами твердеет почва. Анна и Боря поженились ещё до открытия ателье, сняв собственную квартиру. Для неё это было двойным освобождением: не только начало жизни с любимым, но и бегство из дома тёти, от тягостной атмосферы и от назойливых, неуместных взглядов Димы, который, женившись на Свете, вселился в их дом и позволял себе двусмысленные комментарии. Ради Светы, чтобы не огорчать и без того забитую кузину, Анна молчала, стараясь реже бывать там и скрывая от всех это недостойное поведение зятя. Настоящим шоком стало то, что Марго, с её ядовитой проницательностью, сумела внушить Оле, будто Юра неравнодушен к Свете. Юра и вправду относился к ней по-доброму, с жалостью, но Анна уверяла подругу, что это лишь дружеское участие. Однако Оля, подслушав разговор, где Юра уговаривал Диму быть помягче со «Светочкой», поняла всё превратно. Разразилась ссора. Три долгих месяца они не общались. И, как потом призналась Оля Ане, в этот период отчаяния и боли она закрутила роман с Павлом, который всегда оказывался рядом, когда было грустно. А потом Оля забеременела. Она пришла в ателье, села за стол, заваленный обрезками тканей, и, глядя на Анну слезящимися глазами, выдохнула самое страшное: увидев две полоски на тесте, она поняла, что отдала бы всё на свете, чтобы этот ребёнок был от Юры, а не от Паши. К тому моменту они с Павлом уже расстались — его внимание переключилось на одну из манекенщиц, и мимолётная страсть Оли рассыпалась в прах. Она поняла, что по-настоящему любит только Юру. Они снова сошлись, и он так и не узнал о коротком романе. Никто, кроме Анны. — Я буду ужасным человеком, если скажу Юре, что беременна от него? — голос Оли дрожал. — Ребёнку месяц, а мы только сошлись... Но он же не будет спрашивать у врача точные сроки? — А ты сможешь с этим жить, Оль? — тихо спросила Анна. — Я не смогу без него жить. А если он узнает про Пашу... он меня бросит. — Тогда рискуй, — сказала Анна, беря её холодные руки в свои. — Я могила. Никому не скажу. Оля и Юра поженились через пару недель, и вскоре ателье наполнилось не только звоном ножниц и гулом машинок, но и детским смехом. Кристина буквально родилась под аккомпанемент швейной машинки. А тем временем Марго и Дима окончательно втерлись в дело. Дима взял на себя поставки тканей, а Марго — юридические вопросы. И словно по какому-то негласному правилу, как только Оля вышла замуж, Паша вручил кольцо Марго. Он, конечно, не был верен, но Марго, казалось, наслаждалась самой иллюзией победы, тем, что сумела его «окольцевать». Проблема была лишь в том, что соревновалась она в итоге сама с собой, пытаясь удержать того, чьё сердце никогда не принадлежало целиком никому. Анна буквально провалилась в прошлое и куталась в шаль сильнее, чтобы согреться от холодных болезненных воспоминаний. «Подписывай быстрее, Борька, это же формальности!» — смеялась Марго, пододвигая к Борису папку с документами. Кафе было шумным, пахло свежей выпечкой и кофе, а они сидели большой, шумной компанией, как в лучшие времена — весёлые, беззаботные, слепо доверяющие друг другу. Анна и сейчас, сквозь толщу лет, ясно видела ту сцену: как Борис, щурясь от солнца, пробивавшегося сквозь витраж, лениво пробежался глазами по страницам. Его палец задержался на каком-то пункте, но Дима, с вечной, ничего не значащей ухмылкой, наклонился через стол: «Ты не юрист, дружище. Нам надо просто зарегистрировать фирму, иначе нам ни один поставщик не поверит. Пустяки». И Боря подписал. Размашисто, не глядя. Она тогда с умилением смотрела на него — он верил людям, как мальчишка, с какой-то трогательной и роковой наивностью. Следующий кадр из памяти был выкрашен в тёплые тона: запах ткани, свежих рулонов, которые только что завезли в ателье. Борис чертил эскизы до утра, его пальцы были испачканы пастелью, а под глазами легли тёмные тени. Анна подавала ему крепкий кофе и гладила напряжённые плечи, чувствуя, как под ладонью дрожат уставшие мышцы. А днём они вместе встречали друзей, с упоением обсуждая предстоящие показы. «Никто не спит перед показом! Это будет наш первый большой выход в свет! Это наше общее дело, все работают до посинения!» — кричала Оля, размахивая руками в такт своему воодушевлению. И Анна верила. О, как же она слепо, безоглядно верила в эту общую сказку, в это братство, скреплённое не бумагами, а чем-то куда более прочным. Потом пошли первые, едва заметные трещины. Телефонный звонок глубокой ночью. Борис схватил трубку, и его лицо стало землистым. «Какой заказ? Нет, мы не отменяли! Подождите…» Утром Марго вернулась с загадочной, сладковатой улыбкой и коробкой, в которой не хватало пары ключевых платьев из новой коллекции. Она что-то быстро, путано объяснила про «ошибку при формировании счёта», но Анна тогда впервые ощутила ледяной укол тревоги, впившийся прямо под сердце. А потом пришёл тот день, что навсегда врезался в память, как раскалённый нож. В маленьком, душном зале для собраний, пропахшем пылью и дешёвым растворимым кофе, сидели все. Те, кого они считали семьёй. Паша встал, театрально расправил плечи. Его голос, обычно такой легкомысленный, звенел металлической твёрдостью: «Друзья, у нас проблема. Долги растут, ссуда в банке висит на фирме мёртвым грузом. Но мы нашли решение: часть долей перераспределяется на тех, кто вложил дополнительные средства. Это честно — кто спасает бизнес, тот им и владеет!» Анна вскочила, как ошпаренная, сердце заколотилось в висках. «Какие долги? Какая ссуда? Мы не подписывали…» Марго мягко, почти нежно поправила очки, которые тогда ещё носила: «Анна, дорогая, вы подписали протокол того собрания. Всё задокументировано. Вот, полюбуйтесь, копия. Боюсь, это уже свершившийся юридический факт». Она протянула бумагу, и Анна увидела свою собственную подпись и подпись мужа. Только это была не её рука. Подделка. Наглая, циничная, дышащая презрением. «А какие средства вы вложили? Все до последней копейки было вложено Борей и мной! Мы вам ещё и зарплаты платим!» — голос её дрогнул. «Ну вот, последнее вложение буквально спасло ателье от банкротства», — сказал Дима, протягивая ей ещё один документ, и его взгляд на Анну был взглядом охотника, наконец-то заполучившего долгожданный трофей. «Так это мои деньги! Я продала отцовский дом, чтобы мы купили это оборудование!» «А по документам эту сумму внесли все мы», — парировал Дима. «Ладно, ты… А ты, Паша? Ты ведь занимаешься финансами! Это ты всё прокрутил!» «Я прокрутила», — вставила Марго, и в её глазах плясали чертики. «Мы все тут работаем. Будет несправедливо, если все лавры достанутся только вам». «Даже так…» — и тут Анну осенило, словно удар молнии. «Вот в чём дело! Тот инвестор, которого я привела… Он говорил только обо мне и Боре. А ваше ранимое самолюбие этого не выдержало! Франк хвалил нас, потому что бизнес был записан на нас! И потому что Боря — гений, который создаёт эту одежду!» «Теперь он записан не на вас», — бросила Марго, и эти слова повисли в воздухе, как приговор. Борис рванулся вперёд, выхватил из её рук листок и вгляделся в него. Его лицо побелело. «Ты хороший дизайнер, Боря», — сказал Паша, и в его голосе звучала неподдельная жалость, которая была унизительнее любой ненависти. «Но бизнес — это не твои рисунки на бумаге. Теперь вы здесь просто наёмные работники. Если вложите деньги — станете совладельцами. И да… Все твои эскизы теперь принадлежат ателье. Мы забрали твои папки. Если решишь уйти — уйдёшь с пустыми руками». Анна и Борис смотрели на бывших друзей и поняли одну простую и страшную истину: там, где начинаются большие деньги, кончаются друзья. Оля и Юра виновато опустили глаза, как и бедная, запуганная Светочка, которую Дима сладкими речами убедил молчать. А Дима, Марго и Паша смотрели на них без тени сожаления, с холодным, деловым любопытством. Боль предательства обожгла так резко и сильно, что Борис не мог издать ни звука. Он только судорожно сглотнул ком, вставший в горле, глядя в лица тех, с кем делил и хлеб, и мечту. Но Анна в тот миг превратилась в фурию. «Мерзавцы! Стервятники! Неужели всё это только ради признания? Мы же говорили, что когда расширимся, сделаем ателье акционерным предприятием, и вы все получите свои акции! Надо было подождать два года, максимум!.. Ладно, ты, Дима… Ты ведь злишься из-за того, что я отказала тебе, сбежала от твоих приставаний?» В воздухе повисла гробовая тишина. Все мужчины разом перевели взгляд на Анну, а потом на Диму. «В каком смысле?» — медленно спросил Павел, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность. «Что?» — Боря пришёл в себя, встал и с рыком кинулся на Диму, оставив на его скуле кровавый синяк. «Убери его отсюда!» — крикнула Анна своей кузине, изо всех сил удерживая обезумевшего Бориса за руки. Света, покорная и испуганная, послушно вывела оглушённого Диму из комнаты. Анна перевела на них взгляд, и её лицо исказила гримаса глубочайшего отвращения. «Как вы могли? Я не могу в это поверить… Ради сиюминутной славы? Оля?..» — она посмотрела на подругу, которая плакала, захлёбываясь слезами. «Прости…» — выдавила та. Анна пустила единственную, горькую слезу и перевела взгляд на Юру. «Юра… а ты? С Пашей всё понятно. Но от тебя я такого не ожидала». «Прости, Аня… Прости, Боря… Но я хочу стать кем-то… Я не могу вечно быть просто «другом Юрой» при чужом успехе». И тогда заговорила Марго. Она сказала это тихо, но каждое слово падало, как отточенная сталь: «Вы всегда держались особняком. Вы — два ствола одного дерева, а мы так и оставались для вас просто ветками. Ваша любовь, ваше творчество… Это было так… так далеко от нас. Вы парили, а мы тащились внизу. Мы просто хотели тоже почувствовать себя хозяевами своей жизни. А в вашем идеальном мире для нас места хозяев не находилось». Анна выслушала это. Выслушала и подняла голову. В её глазах не осталось ни слёз, ни гнева — лишь ледяная, беспощадная ясность. Она обвела взглядом всех собравшихся — предателей, трусов, завистников — и произнесла с мёртвенным спокойствием, в котором звенела вся накопленная за годы боль: «Вы отняли у нас дело. Вы отняли у нас дружбу. Но вы никогда не сможете отнять то, что создало всё это — нашу любовь. А без неё ваша победа — всего лишь пыль, которую рано или поздно сдует ветром. И когда это случится, вам не на что будет опереться. А у нас — есть. Ты, Марго, никогда не будешь так любима и желаема, как я и Оля... вот и живи с этим...» Она порвала бумаги на тысячу мелких кусочков и кинула их в лицо Паше. — Псевдовладельцы «ЗимаЛетто»! Чтобы вы знали, название для этого ателье мы выбрали, опираясь на то, что каждый хочет хорошо выглядеть и зимой, и летом. Ну так что, чтобы вы не позорились, если вас спросят. 21 апреля — день смерти нашей веры в людей. Покойтесь с миром... Кинула Анна и, взяв под локоть мужа, вывела его из ателье... Анна так и стояла посреди гостиной, укутанная в тёплую шаль, с закрытыми глазами. Её тело плавно двигалось в такт медленной, меланхоличной музыке, заполнявшей пространство. Она буквально пыталась отойти, отстраниться от нахлынувших воспоминаний, сбросить их с себя, как тяжёлое, мокрое одеяло. Сзади неслышно подошёл Борис. Его сильные, привыкшие к труду руки мягко обняли её за талию. Она почувствовала знакомое тепло, опору и открыла глаза. Прямо перед её лицом, в его руке, был букет алых, почти рубиновых роз. Их аромат, густой и сладкий, смешался с запахом его кожи. — Анют, что ты такая задумчивая сегодня? — его голос был тихим, ласковым. — Да просто… сегодня двадцать семь лет, как умерла Света. Вот и нахлынули воспоминания, — выдохнула она, прислоняясь затылком к его груди. — Да… не выдержала её психика всего этого… Пусть покоится с миром, — он тяжело вздохнул. — Слыша такие истории, как у Светы, а именно — неправильный любимый человек рядом, я ещё больше благодарен вселенной за тебя. Он зарылся носом в её шею, глубоко вдохнув её запах, как будто пытаясь вобрать в себя её сущность, её стойкость. Она обняла его руку, сжимающую цветы, и вновь погрузилась в память. Она вспомнила, как после того чудовищного дня в ателье они остались на улице с пустыми карманами. Снимать жильё в Москве стало несбыточной мечтой. Они сняли крошечную комнату в Подмосковье, где пахло сыростью и чужими жизнями. Боря, отринувший своё призвание, пошёл работать на завод; его руки, создававшие шедевры, теперь крутили гайки. Аня устроилась учителем рисования в обычную школу, пытаясь зажечь искру творчества в детях, пока её собственное пламя едва теплилось. Потом Боре предложили хорошую работу в Якутии, и они увидели в этом знак судьбы. Они переехали в Якутию, в тот самый дом его деда, который завещал никогда не продавать. Дом, ставший их спасением и новой тюрьмой. Боря устроился на добычу полезных ископаемых. Смены были долгими, изматывающими, но он не жаловался — особенно когда Анна забеременела. Теперь он работал за троих. Аня же, вопреки суровому климату и усталости, до восьмого месяца водила экскурсии в местном музее, цепляясь за искусство как за спасательный круг. Как бы муж ни был против, она твердила, что будет работать до последнего. И даже лютый якутский холод не пугал их так, как та ледяная пустота, что поселилась в душе Бориса. Она вспомнила, как через несколько недель после краха ателье он, в отчаянии, предложил ей… уйти. Сказал, что не вправе тянуть её на дно. Тогда она дала ему единственную пощёчину в их жизни. Острую, оглушающую. «Не смей даже думать!» — выкрикнула она, и в её глазах горел такой огонь, что он понял — отступать некуда. Все трудности они пройдут вместе. С того дня он больше не брал в руки карандаш. Как будто разозлился на свой талант, счёл его предателем, заведшим их в ловушку. Особенно больно было видеть, как ателье «ЗимаЛетто» выпускало коллекции по его старым, украденным эскизам. Он поклялся себе разбогатеть как можно дальше от этого фальшивого, предательского мира творчества. Так он и принялся чинить вечно мёрзнувшие и ломавшиеся машины; его пальцы, когда-то создававшие красоту, теперь были вечно в ссадинах и мазуте. Анна, сидя в декрете с первым сыном, снова начала рисовать. Она писала картины — суровые якутские пейзажи, полные тихой, величественной грусти, и выставляла их в музее. Это был её способ отпустить боль, её терапия. Даже несмотря на телеграммы от тёти Валерии, которые приходили, как похоронные звонки. «Дима оставил Свету, кричал, что женился на ней, только чтобы добиться тебя… Моя девочка в больнице… Не знаю, родит ли ребёнка…» Потом: «Ольга и Марго родили почти в одно время, у каждой по сыну… Моя девочка тоже родила. Мальчик, хилый, но я его выхожу…» И последняя, страшная в своей простоте: «Моя девочка умерла. Попросила попросить у тебя прощения. Прости». Аня не отвечала. Она молча комкала эти жёлтые листки и отправляла в мусорную корзину. Но на последнюю телеграмму, гуляя с сыном, всё же ответила. Села на холодном почтамте и написала: «Мне жаль. Пусть покоится с миром. На Свету я не держу зла. Она единственная, кого не презираю из тех, кто там был. Береги себя, Валерия, и не бей мальчика указкой. Пусть растёт нормальным ребёнком». Они работали не покладая рук. Когда родилась Жанна, у Бори уже шли в гору дела с небольшой шиномонтажкой, которую он открыл. Его новые друзья, Антон и Георгий с шахты, предложили вложиться в дело вместе. Он наотрез отказался. «Ни с кем дел иметь не буду», — сказал он, и в его глазах была такая сталь, что уговаривать не стали. Они открыли шашлычную вдвоём, а Боря продолжал крутиться, бывало, не спал больше трёх часов. Их дружба была крепкой; Антон даже предложил перехать парням в Норвегию. Георгий отказался, сказав, что планирует попробовать вести бизнес в Сочи, а вот Боря согласился, ведь его одержимость встать на ноги пугала и восхищала одновременно. И вот однажды вечером, держа на руках маленькую, сопящую Жанну, он смотрел, как Анна расчёсывает волосы их сыну. — Есть возможность попробовать переехать в Норвегию… Что скажешь, Анют? — Давай, — без раздумий ответила она. Анна обняла мужа и поцеловала в щёку, всё ещё хранящую память о якутских морозах. — Я так хочу, чтобы наши дети нашли себе настоящую любовь, Боря… — Я думаю, Жанночка найдёт, — тихо сказал он, смотря жене в глаза. — Мы несправедливы с ней… Почему она должна мстить за нас? — У нас нет другого выхода. Это дело не даст мне умереть спокойно в мой смертный час. Она сможет. Она — наша кровь и плоть. — А Никита? — дрогнувшим голосом спросила Анна. — Он наш ребёнок. Но я не могу назвать его сыном, — голос Бориса стал глухим, каменным. — Боря, ты меня убиваешь… — Я его люблю, Аннь. Но я пока не готов простить.

***

Дверь в офисное крыло «ЗимаЛетто» закрылась за Жанной с тихим щелчком, будто заключая в клетку её нервы. Внешне — лёд. Ни один мускул не дрогнул, когда она проходила мимо работников, вежливо кивала и улыбалась, хотя внутри всё кричало. Она вошла в свою каморку-кабинет, притворявшуюся убежищем, и первым делом принялась с яростью распечатывать отчёты. Монотонный гул принтера был похож на медитацию, единственное, что хоть как-то заглушало навязчивый тревожный звон в ушах. Сегодня был день совета директоров. Ещё вчера жизнерадостный дуэт Малиновского и Жданова получил долгожданные, вымученные станки и безупречный, как математическая формула, отчёт, написанный Катей Пушкарёвой. И сегодня эта самая Катя должна была выдержать экзамен. Прошла ровно неделя. Неделя с того вечера, когда она сбежала из дома Воропаева, буквально вырвавшись из силового поля, что возникло между ними, — того густого, электрического воздуха, что пахнет опасностью и невысказанным желанием. Неделю она прожила на лезвии ножа, в ожидании его реакции. А он молчал. Это молчание было хуже любой бури. Оно изматывало, заставляя по десять раз думать, не позвонил ли он Павлу, и одновременно заставляло работать в бешеном темпе, чтобы побыстрее завершить свой план мести. Сегодня она увидит его. И не знает, чем это закончится. Эта неизвестность скручивала желудок в тугой узел. Она надеялась лишь на его благоразумное эго. Члены совета начали собираться в конференц-зале. Жанна вошла, надев маску вежливой, холодной улыбки, и сдержала импульс пройтись увесистой папкой по самовлюблённым физиономиям всех членов совета. Все сидели расслабленно, болтали о чём-то незначительном. Значит, Саша промолчал. Это слабое, как первый луч солнца в подвале, облегчение тут же сменилось новой волной тревоги: а надолго ли? Её слух, настроенный на улавливание яда, выхватил из общего гула разговор Марго о свадебном платье для Киры. Жанна заметила, как Андрей и Павел обменялись красноречивыми, недовольными взглядами. Истеричка Милко, сибарит и циник, с наслаждением поправлял трубочку в стакане с апельсиновым соком, вещая Георгию какую-то абсурдную байку. Катя, под прикрытием своей роли скромной помощницы, расставляла папки с отчётами по столу, как мины замедленного действия. Павел Жданов, принимая папку прямо из её рук, одарил её отеческой улыбкой. — Как ваши дела, Катя? Она чуть удивилась, затем ответила лёгкой ухмылкой. — Спасибо, хорошо. Ваши? — А это смотря что в этой папке написано, — пошутил он, постукивая по обложке. — О, я думаю, вам понравится, — её голос прозвучал сладко, но в глазах мелькнула сталь. — Знаете, я очень рад, что вы рядом с Андреем. Очень важно иметь надёжного человека рядом, который поможет. — А как же я? — встряла Кира со сладкой, но колючей улыбкой. — Ты — это любовь, дочка, — Павел погладил её по плечу. — А я говорю о верном помощнике, единомышленнике. Все присутствующие мило улыбнулись — насколько это вообще было возможно в этой абсурдной, показной идиллии. В этот момент дверь в зал с грохотом распахнулась, и на пороге, как вихрь, возникла Кристина, держа в руках огромную хлопушку. Не говоря ни слова, она тут же привела её в действие, осыпав всех конфетти и серпантином. Жанна с трудом подавила смех, спасаясь от приступа истерического веселья тем, что с деловым видом принялась вешать на доску цветные графики. — Ку-кусики, дядьки и тётки! — провозгласила Кристина, разбрасывая остатки конфетти. — Вот она я — праздник! Вот она я — радость! Вот она я — честность! — Ты как всегда экстравагантна, Кристина, — с нескрываемым раздражением сказала Марго, выковыривая из своей безупречной причёски блестящую полоску. Павел же улыбнулся искренне. — Тебе надо открыть своё агентство по организации праздников. Марго закатила глаза. Она-то помнила, что это была несбывшаяся мечта Оли. Жаль, Павел не знает её мечты так, как знает мечты других. Дверь снова открылась. На этот раз вальяжно, без спешки, в зал вошёл Воропаев. Он медленно обвёл взглядом собравшихся, его губы тронула привычная, надменная ухмылка. Взгляд скользнул по спине Жанны, застывшей на мгновение у доски, но она тут же продолжила вешать график. — Доброго всем дня, — бросил он, закрывая двери и не отводя взгляда от спины Жанны. — Добро пожаловать, — сквозь зубы процедил Андрей, явно исчерпавший последние запасы терпения. — Мы тебя ждали, Сашенька. — Ну вот и дождался меня... — Привет, дорогая, — это прозвучало так неожиданно, что Жанна сначала не отреагировала. Пока не почувствовала на своей талии твёрдую, властную руку. Он развернул её к себе с такой лёгкостью, будто она была пёрышком, и опустил губы на её губы в поцелуе, достаточно коротком, чтобы не быть неприличным, но достаточно властном, чтобы не оставить сомнений в своих правах. — Садись рядом, любимая. В зале воцарилась гробовая тишина, которую можно было резать ножом. Жанна, как и все присутствующие, мягко говоря, опешила. У Кристины выпала из рук картонная гильза от хлопушки. Кира подавилась кофе и закашлялась. Малиновский и Жданов потеряли дар речи, только переглянулись с немым вопросом в глазах. Лицо Павла озарила странная, понимающая улыбка. А у Марго нервно задёргался глаз. Жанна осталась стоять неподвижно, в глубоком шоке, глядя ему прямо в глаза. А он лишь игриво приподнял бровь, словно говоря: «Вот такие новые правила игры, Жанночка». Она приоткрыла рот, собираясь сказать что-то резкое, но вовремя одумалась и закрыла глаза, на секунду погрузившись в темноту, чтобы собраться. Она слишком хорошо поняла его замысел, и теперь все её силы уходили на то, чтобы сохранять самообладание. — А вы не знаете?.. Мы с Катей с недавних пор пара, — Воропаев объявил это с лёгкой небрежностью, обводя зал торжествующим взглядом. — Моя девушка — Пушкарёва Катерина Валерьевна. — Саша, ты с ума сошёл? — прошипела Кира. — Это, наверное, шутка? — с деланным любопытством осведомилась Марго. — Катенька, вы и вправду вместе? — мягко, по-отечески спросил Павел. — Катенька, мы вместе или нет? — переспросил Воропаев, глядя прямо на неё. В его глазах читался азарт, вызов. Он явно ждал её реакции, но, казалось, и сам не знал, какую сейчас услышит. Мысленно Жанна уже придушила его той самой лентой серпантина. Но внешне лишь мягко улыбнулась, подошла ближе и, встав на цыпочки, оставила на его губах ответный, короткий, но однозначный поцелуй. — Да, — сказала она сладким, ясным голосом, глядя ему в глаза взглядом, полным такого смертоносного холода, что им можно было заморозить ад. — Мы решили попробовать. И пока её слова висели в воздухе, сладкие и ядовитые, он смотрел на неё, и в его глазах плясали чертики, а на губах играла улыбка, полная огня и вызова. Игра началась. И ставки в ней были выше, чем кто-либо мог предположить.