Ходячее бедствие!

«Ты мне здорово удружил, Воропаев. Сегодня вечером я должна сидеть, как дура, на минном поле, стараясь не подорваться перед этой ведьмой…» — написала Жанна, с силой швыряя в сумку блокнот и флешку. Каждое движение выдавало её раздражение. Она мысленно прокручивала предстоящий ужин, на который идти совсем не хотелось, ощущая себя гладиатором, которого против воли выталкивают на арену. Телефон почти мгновенно завибрировал в ответ. «Надо же, и кто же это мне так удружил и пригласил тебя на ужин в семейное гнёздышко?» Жанна фыркнула. «Ну, явно не стерва всея офиса… Постарался Павлуша!» «Ну, хоть бы за что-то буду ему благодарен», — парировал он. «Да ну? И за что же?» — она приподняла бровь, хотя он этого видеть не мог. «За возможность раскусить тебя», — пришло мгновенно, и по её телу пробежали мурашки — от ярости или от чего-то другого, она сама не могла определить. «Там так плохо кормят? Мне поужинать перед приездом? Я что ли буду самое интересное блюдо на этой "вечеринке века"?» — она не могла удержаться от сарказма; это было её оружие и щит. Его ответ заставил её замереть на секунду. «Я заеду за тобой». «Еще этого не хватало! — почти физически почувствовала, как закипает. — И так Жданов-младший ходит, как на иголках, а как увидит тебя под офисом, устроит мне выволочку, что наши "отношения" приводят тебя чаще к дверям офиса, чем к моей квартире. Доеду на такси!» Она отправила сообщение, и её странным образом позабавило, как он ловко проигнорировал её предыдущую реплику насчёт «блюда». Собрав последние вещи и закинув телефон в сумку, она уже собиралась выйти из кабинета, как уловила за дверью приглушённые, но отчётливые голоса. Малиновский и Жданов. Жанна замерла у двери, её пальцы инстинктивно сжали ремешок сумки. За тонкой дверью разворачивался диалог, от которого в жилах стыла кровь, но на её лице играла лишь холодная, презрительная усмешка. — Жданов, ты что, совсем поехавший? — это был голос Малиновского, сдавленный, пытающийся быть убедительным. — Как ты думаешь, её уволить? Как мы без Кати? — Ты не слышал? — голос Андрея прозвучал надтреснуто, в нём слышалось истеричное напряжение. — Она теперь официально в отношениях с Воропаевым! Это конец! Это всё! — Успокойся, — Малиновский пытался вразумить его, словно укрощая дикого зверя. — Может, она и вправду не доносит ему ничего. Смотри: если они пара, они уже спали вместе. И при том, что они спали, он ещё ничего не знает. Ни о нашей лаже с оборудованием, ни об инвесторах. Может, она правду говорила и не смешивает личное с рабочим… — Опять начнёшь мне рассказывать, что она с ним только чтобы меня уберечь? — Жданов ядовито передразнил его. — Прекращай, Малина. Это конец. Как ей доверять теперь? — А она разве дала повод ей не доверять? — в голосе Романа прозвучало редкое для него раздражение. — Слушай, я думал, я параноик, а оказывается, ты куда хуже. Раздался резкий, хрустальный звон — кто-то с силой швырнул на пол стакан. Жанна невольно вздрогнула, но не от страха, а от брезгливости. — Ты с ума сошёл, зачем стаканы бьёшь? — воскликнул Малиновский. — Почему она выбрала его? — прошипел Андрей, и в его голосе слышалась неподдельная, детская обида. — Что она в нём нашла? — Ну, слушай, он вполне-таки харизматичный… — с притворным вздохом заметил Малиновский. — Мерзавец и подонок. Такие нравятся обычно. — А я тебе чем не мерзавец? — почти выкрикнул Жданов, и Жанна ясно представила его раздувшиеся от самолюбия ноздри. — А её потянуло на Сашу. Сюр какой-то… Жанна медленно, с насмешкой, покачала головой и закатила глаза. Жалкие, ничтожные человечки, играющие в больших боссов. — Боже, Андрей, выключи своё самолюбие, включи мозги! — уже сердито оборвал его Малиновский. — Ты собрался уволить Катю потому, что она приглянулась Сашке? С ума сошёл! Пока она не даёт повода, будем сидеть тихо. Как только поймём, что она шпионка, — ликвидируем. «Ликвидаторы хреновы», — ядовито пронеслось у неё в голове. Она откинула голову к стене, изящно скрестила руки на груди и оперлась на одной ноге. Поза была спокойной, почти небрежной, но в глазах, устремлённых в одну точку, плясали холодные чертики презрения. — Я не верю, что такой, как он, может захотеть такую, как она, — упрямо твердил Жданов. — Что-то тут не то… — Андрей, ты слышал, как она твою маму сегодня опустила? — Малиновский заговорщицки понизил голос. — Думаешь, серая мышка так сделает? Мы её не знаем. Не знаем, что там прячется под тряпками из советского сундука. — Катя вскружила голову Воропаеву? Ха! — фыркнул Жданов, и в этом звуке слышалась вся его уязвлённая гордость. Жанна снова усмехнулась, беззвучно, одними губами. Её пальцы принялись барабанить по рукаву пиджака — единственный признак внутреннего напряжения. — Ну, тебе-то, походу, вскружила тоже? — с подковёрной ухмылкой ввернул Малиновский. — Что? Что ты несёшь вообще? Ты бредишь! — последовал мгновенный, слишком резкий ответ. — А что ты так реагируешь, если тебе всё равно? — продолжал дразнить Роман, явно получая удовольствие. — Ну, не красавица, неприметна… Но кто знает, может, любовница хорошая. Они оба громко, по-мужски, засмеялись — этот грубый, самоуверенный смех резал слух. Жанна глубоко, почти беззвучно вдохнула, собирая в кулак всю свою волю, чтобы не распахнуть дверь и не высказать им всё, что она о них думает. «Вот же мерзавцы… Аморальные типы. Бабники с самооценкой, будто им одним открыта вся подноготная женской природы». — Ну, слушай, то, как он на неё смотрит, говорит о том, что она горяча, — снова начал Малиновский, возвращаясь к обсуждению, как к лакомому куску. — Или у него извращённый вкус, — с обидой вкинул Жданов. — Слушай, давай её проверим. Не стучит ли она ему? — Как? — Скажем, что хотим сделать очередную покупку… Странную, какую-то. И посмотрим, прибежит ли он или нет. — Слушай, я уверен, что нет… Но давай попробуем. В кабинете за дверью наконец воцарилась тишина, густая и звенящая, будто после взрыва. Жанна медленно выпрямилась. Её лицо, всего мгновение назад бывшее маской холодной ярости, теперь озарилось странной, почти хищной улыбкой. Они решили её «проверить». Как лабораторную крысу. В глубине её глаз, словно угли под пеплом, тлел тот самый неугасимый огонь — смесь презрения и азарта. Пусть попробуют. Эти жалкие ничтожества в дорогих костюмах, воображающие себя повелителями чужих судеб. Каждая их подлость была кирпичиком в стене, которую она возводила вокруг них самих. «Да уж, мальчики… Зря вы так», — беззвучно прошептала она, и её губы искривились в насмешливом гримасе. Она вернулась к своему столу и одним точным движением выдернула заколку. Тяжелая волна каштановых волос с шелковистым шелестом рассыпалась по её плечам. Она провела пальцами по корням, слегка взъерошивая их, придавая причёске намеренную, соблазнительную небрежность. Следом полетел пиджак, брошенный на спинку стула с небрежной грацией. Теперь её фигуру облегала лишь тонкая шёлковая блуза, которую она ловко заправила в юбку, нарочито сильно затянув пояс, чтобы ткань обрисовывала каждый изгиб. Сделать это было непросто — вся одежда была на несколько размеров больше, — но немного подчеркнуть красоту, данную ей природой и любовью к спорту, всё же получилось. Три верхние пуговицы были расстёгнуты, открывая взгляду ложбинку между ключиц и намек на кружевной край белья. Рукава были закатаны до самых локтей, обнажая хрупкие запястья и изящные линии предплечий. По сути, ничего кардинально не изменилось, но образ преобразился полностью. Исчезла строгая секретарша, а на её месте возникла женщина — уверенная в своей силе и прекрасно осознающая её действие, — Жанна. Даже очки, слегка сползшие на кончик носа, добавляли ей не профессорской строгости, а томной, интеллектуальной игривости, несмотря на странную форму. Перекинув пальто на плечо и придерживая его всего двумя пальцами, она шагнула к двери. Странная юбка в непонятной расцветке, не совсем похожая на атлас блузка — всё это уже не было заметно; заметны были только энергетика и изгибы фигуры, которые пробивались из-под слишком большой одежды. Прежде чем войти, легонько постучала — вежливый, но издевательский жест, дающий им секунду на то, чтобы собрать с пола остатки мужского достоинства. Дверь открылась. Рука задержалась на ручке, и, прокрутившись, она закрыла дверь, при этом задержавшись на минутку спиной, повёрнутой к ним. Она прошла кабинетом и остановилась около мокрого пятна на полу. И воздух в кабинете застыл. Её походка была медленным, гипнотизирующим покачиванием бёдер, в каждом движении которого читалась насмешка и вызов. Легкая, едва уловимая ухмылка тронула её губы. — Я пойду… Всё в порядке? — её голос прозвучал на полтона ниже обычного, бархатисто и глубоко, словно приглушённый контральто. Она указала двумя пальцами на мокрое пятно на полу. — Да… упал стакан, — пробормотал Жданов, не в силах оторвать от неё взгляд. — Хорошо, — продолжила она, и её слова повисли в воздухе, сладкие и ядовитые. — А то я подумала, что кто-то завёл домашнего питомца. И он, не сдержавшись от радости, что попал в стены величественного модного дома, пометил территорию. Или от страха больших стен и ответственности… Такое тоже бывает. Оба варианта, — она сделала театральную паузу, её взгляд скользнул по обоим мужчинам, — как ни крути, свойственный кобелям. Она говорила томно, почти убаюкивающе, но каждый слог был отточенным лезвием, прикрытым бархатом. Её спокойное, невозмутимое выражение лица лишь подчеркивало сарказм. Она легким жестом поправила прядь волос, и это движение было настолько откровенно женственным, что Жданов невольно сглотнул. — Увидимся позже, — бросила она, уже поворачиваясь к выходу. Мужчины, вырванные из ступора, перевели на неё взгляд, полный немого вопроса. — Павел Олегыч пригласил меня на ужин… — она обернулась на пороге, и её губы сложились в многообещающую улыбку. Она произнесла следующее имя нарочито медленно, с лёгким, едва уловимым придыханием, вкладывая в него всю ту сексуальную томность, что висела в воздухе. — Вместе с Сашей. И прежде чем они успели найти хоть какой-то ответ, она исчезла за дверью, оставив после себя шлейф собственного запаха, облако скандальной энергии и двух совершенно ошеломлённых мужчин, в кабинете которых вдруг стало очень тесно и душно. Жданов медленно опустился в кресло, проводя рукой по лицу. — Вот чёрт… — выдохнул он. Она вышла из прохладной, стерильной атмосферы офиса в объятия сумерек, и первое, что увидели ее глаза, — его фигуру, непринужденно прислонившуюся к капоту черного автомобиля. Александр Воропаев стоял, скрестив на груди руки, в изящной позе, полной скрытой динамики. Он был воплощением спокойной уверенности, хищником, терпеливо поджидающим свою добычу. Увидев ее, его губы тронула едва заметная, но безошибочно читаемая улыбка. — Добрый вечер… Александр Юрьевич, — произнесла Жанна, и в ее голосе, сквозь формальность, прозвучали игривые, почти вызывающие нотки. — Добрый, Катенька, — ответил он, отталкиваясь от капота и делая несколько плавных шагов ей навстречу. Это был не просто поцелуй в щеку, а целый тщательно выверенный ритуал. Сначала легкое, почти невесомое прикосновение губами к одной щеке, затем — к другой, но в этот мимолетный миг его рука легла ей на талию, мягко, но недвусмысленно притягивая ее ближе. Она почувствовала тепло его ладони сквозь тонкую ткань пальто и запах его парфюма — древесный, пряный, дурманяще-мужской. — Что ты делаешь? — прошептала она ему на ухо, ее губы едва не коснулись мочки. — Завтра весь офис будет только об этом и говорить. — Я знаю, — так же тихо парировал он, и в его глазах, когда он отстранился, плясали озорные, торжествующие чертики. Он игриво приподнял брови, словно говоря: «А разве не в этом был смысл?» Не отпуская ее талии, он проводил ее к машине и с театральным щелчком открыл дверь. Жанна, прежде чем сесть, на мгновение задержала на нем взгляд — долгий, испытующий, полный немого вопроса и скрытого вызова. Затем с преувеличенным терпением закатила глаза, на что он ответил лишь еще более широкой, победоносной улыбкой. Обойдя машину, он устроился рядом с ней и, не отводя темных глаз, скомандовал: — Поехали, Петя, на бал к сатане. — Конечно, — невозмутимо ответил водитель. — Жанна Борисовна, вам достаточно тепло? Включить печку? Жанна перевела взгляд с Саши на Петра, и на ее лице на секунду мелькнуло неподдельное, ничем не прикрытое удивление. Она вернула взгляд Саше, и в нем крупными, невидимыми, но очевидными субтитрами вспыхнуло: «Откуда он знает мое имя?!» Проговорила же она, обращаясь к Петру, с идеальным спокойствием: — Спасибо, Петр, все в порядке. Она уставилась на Сашу, изящно приподняв бровь. В салоне повисло напряженное молчание, нарушаемое лишь тихим, ровным гулом мотора. — Ух, королева начинает злиться, — с притворным вздохом констатировал Воропаев. — Не нервничай, Петя — человек надежный. Это он помог раскусить твоего крестного, так я и раскрыл твою столь искусно замаскированную личность. Жанна медленно, словно собирая воедино разрозненные фрагменты мозаики, перевела взгляд на окно, за которым проплывали вечерние огни города. Картина наконец обрела для нее пугающую ясность. — Так это я вас, Петенька, должна благодарить за такую медвежью услугу? — произнесла она, глядя в ночь, но все ее внимание было приковано к человеку справа. Ее голос был сладок, как мед, и ядовит, как цикута. — Извините, Жанна Борисовна… — растерянно пробормотал Петр. Она наконец повернула к нему голову, и на ее губах играла та самая ухмылка, что уже который день, а то и ночь, не выходила у него из головы. — Знай дядя Жора, что он стал невольной причиной раскрытия моей личности, бедный, наверное, выкурил бы целую пачку сигар от волнения. — Мы ему не скажем, — ухмыльнулся Воропаев, играя уголками губ. — Как ваш рабочий день, Екатерина Валерьевна? Что новенького? Жанна усмехнулась. — Новенького? Ну, начнем с того, что мои шефы считают, что у вас, господин Воропаев, извращенный вкус… А еще они подумывают от меня избавиться. Думают меня уволить. Что же вы тогда делать будете? Совсем скучно станет в вашей серенькой, неприметной компании. Саша ухмыльнулся и выразительно поднял брови. — Не уволит, — уверенно парировал он. — Ты его мозг, Жанночка. Он скорее сам уйдет из кресла, чем расстанется с тобой. Ты стала для него тем, кем была Марго для Павла, когда они отжали компанию у твоих родителей… — «Отжали»… — она растянула слово, заставляя его звучать особенно грязно и примитивно. — Какое слово-то неприятное. Хорошо описывает происходящее в то время. Но я предпочитаю более красивые действия. — Не сомневаюсь, что ты все делаешь красиво, — в его голосе прозвучало неподдельное восхищение, смешанное с вызовом. — Ты еще ничего не видел, — бросила она через плечо, и в этих словах было столько скрытого обещания, что по телу пробежали мурашки. — Как думаешь, как Павел отреагирует, когда узнает, что Крис продала тебе акции? Давай, я скажу. — А давай, — она резко повернулась к нему, и ее глаза, казалось, высекали искры в полумраке салона. — Скажи. Он закусил губу, пытаясь скрыть улыбку, пойманный на азарте этой словесной дуэли. — Думаешь, не смогу? — Конечно, нет, — ее губы изогнулись. — Иначе сказал бы уже. Петр, стараясь быть невидимкой, время от времени бросал взгляды в зеркало заднего вида, наблюдая за их перепалкой. Видя, как они пожирают друг друга глазами, он не мог сдержать улыбки и тут же прятал ее, зная, что получит нагоняй, если Саша заметит. — Ты ничего не оставишь от компании? — внезапно спросил Воропаев, и его голос потерял игривые нотки, став серьезным. — Я потеряю бизнес родителей. Почему ты так уверена, что я не боюсь его потерять? — Ты потерял его, когда умерли твои родители, Саша, — ее слова прозвучали с безжалостной, хирургической точностью. — Марго никогда не пустит Воропаевых к правлению, костями ляжет. Тебе придется ждать смерти Ждановых-старших, чтобы получить что-то, кроме дивидендов. А зная, что за фрукт эта Маргошка, она обязательно придумает, как передать компанию полностью в руки Андрюши. Она так мечтает о Кире как о невестке по многим причинам, и одна из них — надежда, что это поможет ей отдать всю эту империю ему… Не тебе, Саша… а ему. Или ты думаешь, что Павел стал такой душкой, проголосовал за тебя на первых выборах и во второй раз поддержит? Он еще тот персонаж. Он, конечно, стал мудрым мужчиной, но то, каким он был в молодости, никуда не делось. Скользкий тип, который себе на уме, — вот кто ваш хваленый Павлуша. Увидишь еще его лицо... Эта компания поплатится за то, что сделала с моими родителями. А потом… кто знает, что мы решим. Ты можешь быть нам другом. Так же, как Кристина. Он прищурился. — Что ты ей пообещала? Жанна наклонилась к нему так близко, что ее дыхание, теплое и ароматное, коснулось его кожи. Ее голос стал тихим, бархатным, обволакивающим, как самая дорогая и опасная отрава. — Сладкий мой… меньше знаешь — крепче спишь. От этого внезапного «сладкий мой», от томности в ее голосе, от головокружительной близости он на секунду потерял дар речи. Губы его непроизвольно приоткрылись. Собрав всю свою волю, он взял себя в руки, хотя это и было невероятно сложно. — Я для твоих родителей, как и Кристина, такой же враг… как Ждановы, — произнес он, и в его голосе впервые прозвучала не уверенность, а нечто похожее на сомнение… или на робкую надежду, что она это опровергнет. — Оставь это мне, Саша, — она откинулась на спинку сиденья, и ее взгляд снова стал отстраненным и властным. — Это мое дело. Просто наслаждайся зрелищем. Ты, как ценитель, должен поставить хорошую оценку. Он смотрел на ее профиль, освещенный мелькающими огнями города. — Тебе? — спросил он, и в его голосе снова зазвучал тот самый, хрипловатый, многообещающий подтекст. — Проделанной мной работе, — уточнила она, поворачивая к нему голову. И в ее глазах, в самой их глубине, среди холодных расчетов, ярости и насмешки, он уловил ту самую искру, которую бессознательно искал — отблеск того самого огня, что пылал и в нем. Величественный загородный дом Ждановых возникал за высоким кованым забором как мираж — огромный, выстроенный в безупречном современном стиле, с панорамными окнами, в которых горели холодные огни. Каждая линия, каждый материал — полированный бетон, чернёное дерево, хромированный металл — кричали о баснословных деньгах. Но от этой идеальной картинки веяло таким леденящим бездушием, что невольно возникал вопрос: а стоит ли заходить внутрь? Это была не крепость, не семейное гнездо, а скорее мавзолей, возведённый в честь собственного благосостояния. Богато, роскошно, но до мурашек холодно. Жанна вышла из машины и замерла на секунду, тяжело выдохнула, слегка закинула голову, изучая это ледяное великолепие, — и тут в поле её зрения появилась его рука — изящная, с длинными пальцами, протянутая с немым вопросом. Она перевела взгляд с дома на эту руку, затем на его лицо и удивлённо приподняла бровь. — Мы же пара… Забыла? — напомнил Саша, и в уголках его глаз заплясали знакомые чертики. — Господи, Воропаев, ты не перестаёшь меня удивлять, — произнесла она с оттенком скепсиса в голосе, но всё же положила свою руку в его раскрытую ладонь. Его пальцы немедленно сомкнулись вокруг её пальцев, твёрдо и тепло. — А ты меня — ещё больше, — он наклонился чуть ближе, понизив голос до интимного шёпота, предназначенного только для неё. — Что это было сегодня в курилке? Может, ты уже вошла в роль дамы Воропаева? Не жги напрасно сердце обещаниями… Жанна улыбнулась, и это была не та вежливая маска, что она готовила для дома, а настоящая, живая, с хищным блеском в глазах. Она медленно, с вызовом, покачала головой. — О, мальчик мой… Если бы я действительно вошла в роль, — её голос стал низким, бархатным, обволакивающим, — ты бы уже не стоял здесь, а молил меня на коленях о единственном взгляде, забыв обо всём на свете. Он замер, и его губы растянулись в широкой, беззастенчиво довольной ухмылке. Её слова, полные дерзкой самоуверенности, не задели его, а, напротив, вызвали прилив адреналина. — Даже так? — выдохнул он, и его взгляд скользнул по её губам. — Именно так, — парировала она, и его пальцы слегка сжали её руку, прежде чем она попыталась высвободить свою. Их маленький поединок был прерван резким, недовольным голосом, донёсшимся со стороны дома: — Так и будете там стоять, или, возможно, соблаговолите зайти? Андрей стоял в проёме двери, его фигура была напряжена. — Идём, — бросил Саша, не отводя от неё взгляда. — Тебе, я смотрю, не терпится увидеть меня снова. Они обменялись последними красноречивыми взглядами — вызов, насмешка, обещание — и направились к дому. — Ладно, я тут в роли дамы Воропаева, — тихо, чтобы слышал только он, сказала Жанна, поднимаясь по ступеням. И, заметив фигуру Малиновского, добавила: — А Малиновский чья дама-то? — Походу, Андрюшки, — так же тихо парировал Саша. Они ухмыльнулись друг другу, как заговорщики, нашедшие общий язык в абсурдности ситуации. — Ты хочешь сказать, Марго так тепло относится к сыну сводного брата? Что за сюр вообще? — Он идёт в комплекте со Ждановым-младшим, вот и всё, — пожал он плечами. — Так всегда было... каждый семейный ужин. Кстати, едим и пьём только то, что Андрюша попробовал первым. Чем чёрт не шутит. Они снова, в идеальном унисоне, усмехнулись, и это мгновенное, почти телепатическое понимание было слаще любого признания. Переступив порог, они окунулись в стерильную, прохладную атмосферу интерьера, где их ждала битва, но теперь у них был тыл — друг в друге. И эта мысль, несмотря на всю её опасность и неопределённость, была на удивление приятной. Великолепный аромат запечённой утки с розмарином и апельсином плыл по стерильным залам особняка, словно попытка тёплого, живого вторжения в идеально отлаженный механизм холода. Благо, готовила не Марго, а нанятый шеф-повар, и его мастерство было единственным источником подлинного уюта в этом пространстве. Но даже этот божественный запах не мог растопить лёд напряжённой атмосферы. Гости, рассредоточенные по гигантской гостиной, напоминали расставленные по полкам дорогие фарфоровые статуэтки — красивые, безупречные и неживые. Каждый из них держал в руках бокал, и Жанна, пробежавшись внимательным взглядом по залу, мысленно составила карту их душевных состояний. Это было похоже на чтение раскрытой книги — книги по психологии, которую она когда-то штудировала с исследовательским интересом. В глубоком кресле у камина, словно пытаясь раствориться в тенях, сидела Элеонора. Длинные пальцы медленно вращали ножку бокала с густым, почти чёрным бордо. «Красное вино, — мгновенно сработала память Жанны. — К нему тянутся те, кто чувствует стыд за собственную чувственность или подсознательно боится собственной уязвимости». Рядом, у панорамного окна, неподвижно, как изваяние, стоял Малиновский. И в его руке, к её удивлению, тоже был бокал с красным. Странно, она никогда не видела его пьющим вино. «Интересное совпадение, — пронеслось в голове. — Похоже, они вновь сошлись. Или пытаются. Когда они успели?» Её взгляд скользнул дальше. Кира и Андрей. Они пили виски. Кира — с тремя идеальными кубиками льда, Андрей — чистый, золотистый, с выдержкой в полвека. Жанну почти физически кольнуло в горле, когда он сделал огромный, вызывающе-горький глоток. «Виски, — вспомнила она. — Напиток для тех, кто прячет глубокую агрессию и внутреннее напряжение под маской абсолютного контроля. Любимый напиток тех, кто одержим властью и не позволяет себе слабости». В другом углу Кристина, поймав её взгляд, одарила её быстрой, лучистой улыбкой и тут же уткнулась в свой бокал. В бокале с маргаритой. «Коктейли, — мысленно продолжила Жанна. — Сладкий фасад, за которым удобно прятаться. Маска для тех, кто предпочитает играть роль, а не быть собой». Её анализ прервал Павел Жданов. Он стоял в центре комнаты, и в его руке изящно покачивался бокал мартини с лимонной цедрой. «Мартини, — тут же сработала классификация. — Напиток для тех, кто хочет казаться лёгким, непринуждённым, но наглухо закрыт и тщательно скрывает свои истинные мысли». В этот момент с шипением откупорили шампанское. Золотистые перли наполнили высокий фужер, который с хищной, самодовольной улыбкой приняла из рук помощницы Марго. Она с наслаждением пригубила пенистый напиток. Жанна едва сдержала ухмылку. «Шампанское. Потребность отвлечься от внутреннего дискомфорта, бегство от тяжести бытия в иллюзию праздника». И она мысленно порадовалась, что доставляет этой женщине если не боль, то хотя бы столь явный дискомфорт. — Что будете пить, дорогие гости? — спокойным, бархатным баритоном осведомился Павел, одаривая их улыбкой, в которой, как ни странно, было искреннее тепло... Жанна встретила его взгляд и легко улыбнулась в ответ. — Джин, если можно. Со льдом. Она сделала свой выбор осознанно. Джин. Напиток для тех, кто стремится к ясности, кто хочет упорядочить бушующие внутри эмоции и держать себя в стальных, невидимых миру тисках самоконтроля. — Составлю компанию Кате, — тут же отозвался Воропаев, и в его глазах мелькнула тень одобрения, будто он прочитал её скрытый мотив. Они устроились на низком диване из чёрной кожи, получив в руки свои стаканы с кристально чистым, обжигающе холодным напитком. Лёд зазвенел, столкнувшись со стенками бокалов, и этот звук стал их личным, никому не слышным тостом. Тостом к началу сложной, многоходовой партии, где каждый игрок был вооружён не только острым умом, но и своим собственным, тщательно подобранным оружием в бокале. Тишину, тяжёлую и натянутую, как струна, нарушил Павел, обращаясь к только что севшим гостям: — Мы как раз говорили о том, что Элеонора решила уехать на полгода во Францию. Слова повисли в воздухе, создавая новую, ещё более хрупкую трещину в фасаде семейной идиллии. Жанна мгновенно перевела взгляд на Малиновского. Тот стоял, отвернувшись к панорамному окну, в котором отражались лишь холодные огни комнаты и его собственное, отчуждённое отражение. Он не пошевелился, будто став частью ночного пейзажа. Элеонора же, напротив, уставилась в языки пламени в камине, делая вид, что её поглотила игра огня, но безупречно скрыть лёгкую дрожь в пальцах, сжимавших бокал, ей не удалось. Всего неделя прошла с официального развода, и всем было понятно, что этот вопрос ещё слишком болезненный для молодой и разочарованной девушки. Саша удивлённо поднял брови, его взгляд скользнул между сёстрами и кузиной. — Откуда это появилось? — спросил он, и в его голосе прозвучало неподдельное изумление. — Хочу пройти курсы по ландшафтному дизайну, — голос Эли был ровным, слишком отрепетированным. — Там лучшие школы в Европе. — Хочешь поменять атмосферу? — мягко уточнил Саша, пытаясь поймать её взгляд. — Да… Я устала от Москвы. Нам… — она сделала крошечную, едва заметную паузу, — нам надо немного побыть на расстоянии. — Просто на тебя не похоже, — не отступал кузен. — Ты не любила надолго уезжать. Максимум — месяц вдали от дома. А тут целых полгода. — Ну, вкусы меняются, братик, — она насильственно улыбнулась, и эта улыбка была похожа на трещину на фарфоре. В разговор, словно змея, вписалась Марго, опустившись на диван напротив Саши и Жанны. — Женщины обычно хотят уехать далеко и надолго после развода, Саша, — произнесла она со сладкой, ядовитой участливостью. Эля была племянницей покойной Оли Воропаевой, и ни для кого не было секретом, что Марго с Олей последние годы не очень-то находили общий язык, хоть семьи их и дружили. А мать Эли откровенно не переносила Маргариту и Павла, называя их пиявками. Все в семье Воропаевых хорошо запомнили, как их тётя назвала Марго – смертью с косой, которая убивает всё живое вокруг себя и убила всё то живое, что было в Павле. Жанна с трудом сдержала порыв закатить глаза. Вместо этого она сделала небольшой глоток джина, позволив его холодной горечи остудить внезапный приступ раздражения. — Ну, я всегда говорю, что надо внимательно выбирать мужа, чтобы избегать разводов, — не унималась Марго, её голос звучал почти невинно. — Это слишком ранит душу... Надо лучше присмотреться и уже потом давать положительный ответ... Жанна слегка усмехнулась. Кристина же повернулась к семейным фотографиям на стене над камином и стала рассматривать их, делая вид, что не видела их никогда, чтобы скрыть раздражение от сладких речей хозяйки дома. Марго заметила усмешку Жанны и прищурилась... — А вы так не думаете, Катенька? «Я думаю, что тебе не следует совать нос в чужие дела, — пронеслось в голове у Жанны. — Особенно с твоим-то прошлым. Нашлась просветлённая дамочка». Вслух же, её слова прозвучали с обманчивой мягкостью: — Увы, люди не могут быть застрахованы от разочарований. Ни в любви, ни в работе, ни в дружбе. Далеко не каждому дано сразу найти правильного человека, — она сделала лёгкую, почти неосязаемую паузу, позволяя взгляду на долю секунды скользнуть в сторону Киры и Андрея, — особенно если кто-то давит: социум или семья. Совершить ошибку куда легче, чем людям, которые позволяют себе не слушать других. Просто я считаю, что ошибаться — нормально. Ненормально — не признать свою ошибку и продолжать ломать свою и чужую жизнь, прикрываясь иллюзией благополучия. В воздухе повисла звенящая тишина. Слова Жанны, точные как скальпель, вскрыли нарыв, который все старательно игнорировали. — Ну, вы, вряд ли были замужем, Катенька? — не унималась Марго, пытаясь задеть Жанну. Жанна лишь усмехнулась, и в этой усмешке было больше силы, чем в любой защите. — Нет. Не была. — Смотрите, не спешите, — с притворной заботой назидательно произнесла Марго. — Даже если время придёт… хорошо подумайте. Странные знакомства плохо заканчиваются... Жанна спрятала раздражение за мягкой и лёгкой улыбкой. — А как вы познакомились с Павлом Олегычем, если не секрет? — внезапно спросила Жанна, перехватывая инициативу. — Мне очень интересно, как вы поняли, что это ваш человек и что вы не разведётесь. «Я-то знаю, что ты решила это за Павла сама», — ядовито пронеслось у неё в голове. Павел и Марго на секунду обменялись быстрым, скрытым от других взглядом. — Нас познакомили друзья, — ответил Павел, и его голос прозвучал чуть более официально, чем того требовала ситуация. — Поэтому брак и получился таким крепким. Друзья плохого не посоветуют. А вот смотрите, — Марго перевёла взгляд на сына, — Кирочка с Андрюшей росли вместе… Отличная пара. Главное, чтобы влюблённых свела судьба. У окна раздалась глухая, скептическая усмешка Малиновского. Он наконец повернулся к комнате, и на его лице застыла горькая, невесёлая ухмылка. — Главное — удача. Надо быть удачливым, чтобы быть в счастливой паре. Жанна внимательно посмотрела на него. Он стоял, выпрямившись во весь рост, и в его позе читался вызов всему миру. — Фарт… вот что надо иметь каждому, — бросил он, поднимая бокал. — А вы не фартовый? — мягко спросила Жанна, ловя его взгляд. — Или сами свой фарт тратите не там, где надо? Он усмехнулся, и в этой усмешке было столько самоиронии и затаённой боли, что Жанне стало всё понятно. Очередная жертва своей семьи... — Малиновским нельзя жениться. Мы счастливы только свободными. Он поднял бокал, словно провозглашая тост самому себе, и сделал большой глоток вина. И в этот момент Жанна увидела в его глазах не циника и ловеласа, а обиженного, разбитого, не умеющего признать собственные чувства мальчика, который отчаянно пытается убедить в своей «свободе» в первую очередь самого себя. Она медленно опустила взгляд на свой бокал, а затем перевела его к Марго. Та пила шампанское, прищурившись, и её взгляд, устремлённый на Малиновского, был полон холодного, почти физически ощутимого презрения. В этой гостиной, полной дорогих вещей и вымученных улыбок, каждый прятал свою боль — кто в бокале с виски, кто в горькой шутке, а кто в планах на побег. И Жанна с внезапной остротой осознала, что семейные ужины Лариных, пусть не всегда идеальные и порой полные ссор, были наполнены чем-то настоящим — теплом, пусть и гневным, чувствами, пусть и не всегда приятными. А здесь, в этом ледяном великолепии, царила пустота. И сейчас ей до боли хотелось укрыться пледом, чтобы спрятаться от этого пронизывающего холода, или же просто убежать отсюда, сверкая пятками. Жанна поднялась и подошла к камину, оказавшись рядом с Кристиной. Она подняла взгляд на стену, где висели строгие чёрно-белые фотографии в дорогих рамах. — Здесь есть фото ваших друзей, которые вас познакомили? — спросила она с наигранной лёгкостью, обращаясь к Павлу. — Хотелось бы увидеть, кто же помог такой крепкой и счастливой паре заключить союз. Павел медленно подошёл и встал между Кристиной и Жанной, он грустно улыбнулся, глядя на Жанну. — К сожалению, тут их фото нет… Сгорели при пожаре. «Ну да, конечно. Как же иначе», — ядовито пронеслось в голове у Жанны. — Но вы, Катенька, мне очень напоминаете одну мою знакомую из тех времён, — продолжил он, и его голос стал тише, интимнее. — Мы были тогда очень близкими друзьями. — Надо же… Как приятно, надеюсь, вы иногда пьёте вместе кофе и вспоминаете былую жизнь? — Жанна сильнее сжала стакан, сдерживая бурю эмоций, поднимавшуюся внутри. И в этот момент почувствовала, как к ней подошёл Саша и мягко, но уверенно обнял её за талию. Она бросила на него быстрый взгляд — не протеста; она не могла не признаться себе, что его внезапная близость, этот жест поддержки и защиты, приятно согрели её, став щитом. — А когда у вас был пожар, Павел? — спросил Саша, его голос прозвучал непринуждённо, но взгляд был пристальным. Павел с той же загадочной улыбкой посмотрел на то, как Саша обнял Жанну, и сделал глоток из бокала. — В год вашего с Андреем рождения… Вы не можете этого помнить. Андрей, наблюдавший за этой сценой, резко закашлялся, подавившись виски. Он с раздражением принял салфетку, которую молча протянула ему Кира. — Странно, что я не помню, Павел, — вдруг вступила Кристина, обходя Павла и вставая перед ним, прямо около Жанны и Саши, словно создавая живой барьер. — Я ведь старше. Отлично помню, как вы заехали в этот дом. Тогда он был не таким шикарным, но таким же… тёплым. Жанна уловила едкий сарказм в её словах, но сделала вид, что улыбается общей милой беседе, а не скрытому подтексту. — Детям свойственно забывать плохие воспоминания, — снисходительно заметил Павел. Кристина едва сдержала ухмылку. — Конечно. Да и арома-масла могли тебе немного изменить воспоминания, — ввернула Марго, и её голос прозвучал как пощёчина. Крис, сдерживая настоящие эмоции, лишь ухмыльнулась, поправляя складки на своей юбке. — Ну, вам бы тут фэншуй-палочки не помешали, Марго, — парировал Саша, и его натянутая улыбка не скрывала насмешки. — Думаю, можете попросить Крис почистить дом… Столько завистливых взглядов на ваше благополучие знатно подпортили вам карму. Напряжение в гостиной достигло точки кипения, став осязаемым, как запах дорогого парфюма над миной замедленного действия. И в этот момент дверь приоткрылась, впуская не только помощницу, но и новую порцию яда. — Извините, там приехал Дмитрий Петрович, — тихо сообщила она, обращаясь к Павлу. Малиновский-младший, до этого момента наблюдавший за тем, как Эля делает вид, что не замечает его взгляда, замер, услышав имя своего отца. Его брови медленно поползли вверх. Взгляд, полный немого вопроса, он перевёл с домоуправляющей на Марго, а затем на Павла. — Мой отец… в городе? — его голос прозвучал непривычно тихо, сдержанно, выдавая лишь лёгкую трещину в привычном арсенале насмешек и сарказма. — Я сама в шоке, — недовольно бросила Марго, делая резкое движение в сторону коридора, но Павел мягко, но неуклонно остановил её, взяв за предплечье. — Да, Дима приехал сегодня утром, и я пригласил его на ужин, — улыбнулся он Роме, а потом жене, и в этой улыбке была та сладкая, ядовитая искренность, которую так любил хозяин дома. — Почему ты мне не сказал? — выдохнула Марго, впиваясь в мужа взглядом. — Дорогая, ты же знаешь, как я люблю приглашать гостей. Неужели я должен всегда тебя предупреждать? — его голос был медовым, но каждый за столом уловил в нём стальной блеск лезвия. Жанна инстинктивно посмотрела на Сашу, и в тот же миг он встретился с ней взглядом. В унисон они слегка приподняли брови. Никто не ожидал, что Малиновский-старший появится на этом и без того напряжённом ужине. Пока все замерли, Кристина, проходившая мимо с пустым бокалом, нарочито споткнулась о край ковра и, падая, ухватилась за руку Жанны. Её пальцы на мгновение сжали её запястье в ободряющем, почти сестринском жесте, безмолвно говоря: «Держись, девочка... ты должна выдержать». — Пускай заходит наш гость, — распорядился Павел, и его голос прозвучал как удар гонга, возвещающий о начале второго акта. В дверном проёме возникла высокая, подтянутая фигура. Ему было около шестидесяти, но седина лишь придавала его облику аристократический шарм коварного соблазнителя. Он опирался на тёмную трость с серебряным набалдашником, но в его осанке читалась не дряхлость, а уверенность хищника. Стильный костюм идеально сидел на нём, дорогие часы, крепкий парфюм, и ткань костюма, пропитанная до каждой нитки ароматом сигар, — от всей его персоны веяло холодом и скрытой угрозой. — Здравствуйте, господа... Вижу, все мне безумно рады, — его голос, низкий, прокуренный, едкий, прозвучал с лёгкой, язвительной усмешкой. Павел распахнул объятия, и мужчины обменялись театрально-крепкими объятиями. — Дима... Мы тебе рады, друг. — Спасибо, Паш, — ответил он на объятия друга и подошёл к названой сестре. — Марго, ты, как всегда, холодна и прекрасна, — он подошёл к ней и оставил лёгкий, беглый поцелуй на щеке. Марго с трудом сдержала недовольный лик, заменив его натянутой улыбкой. — Сын, — коротко бросил Дмитрий, похлопывая Романа по спине костяшками пальцев. — Отец, — тот лишь кивнул, взгляд его ушёл в пол. Эта сцена красноречиво говорила об их отношениях больше любых слов. Павел наблюдал за сыном друга с лёгкой, почти отеческой грустью — единственный, кто видел в этом колком цинике ранимого мальчика. Кира и Эля восприняли появление Дмитрия со спокойной, почти равнодушной вежливостью. — Андрюха, — старик стукнул тростью по спине Андрея, заставив того вздрогнуть. — Привет, дядя Дима. — Воропаевы, как вы выросли, — его взгляд скользнул от Киры до Кристины, заставив их выдавить из себя вежливые улыбки. Саша же остался недвижим, как скала. — Саша... Ты стал копией Юры, — Дмитрий протянул фразу, изучая его. Саша медленно пригубил джин, используя бокал как щит и как объяснение своего отстранения и молчания. — Как Швейцария, Дмитрий Петрович? — поспешно вступила Элеонора, стараясь отвести внимание от кузена. Она знала, что Воропаевы недолюбливали всех Малиновских. Но Дмитрий уже смотрел на Жанну. Его взгляд, тяжёлый и изучающий, скользил по ней, будто он оценивал дорогую вещь на аукционе. Он улыбнулся, отвечая Эле, но взгляда с Жанны не отвёл. — Эличка, как ты подросла... Спасибо, хорошо, Швейцария. Он на мгновение перевёл взгляд на Элю, чтобы тут же вернуть его к Жанне. Та не собиралась отводить глаз. Она выдерживала его взгляд прямо, открыто, лишь слегка приподняв бровь, мысленно считая до десяти, чтобы не влепить ему пощёчину. — Если и дальше будете приезжать к нам всего раз в десять лет, то в следующий раз скажете, как мы все постарели, — продолжила Эля, пытаясь сохранить светский тон. В комнате раздался беглый смех. — И не замечу, как вы все повыходите замуж и поженитесь, — Дмитрий бросил взгляд на руку Саши, которая лежала на талии Жанны с почти собственнической нежностью. Он подошёл ближе, и воздух вокруг них сгустился. — А ты, прекрасное создание, кем будешь? — его улыбка была обволакивающей и опасной. Она ответила тем же, хотя это стоило ей усилий. Её улыбка, однако, была такой холодной и отточенной, что по его спине пробежали мурашки. — Пушкарёва Екатерина Валерьевна, мой помощник и финансовый директор, — на одном дыхании сказал Андрей, оглушая очередным виски. — Моя девушка, — поправил Саша, бросая на Андрея взгляд, полный недовольства. Дмитрий лишь рассмеялся, оглядев обоих, и снова уставился на Жанну. — Служебный роман, значит... Сашка у нас парень не простой. Должно быть, вы ведьма, раз его околдовали. — Угадали, — её бархатный голос прозвучал тихо, но чётко. Она хищно ухмыльнулась. — Можно просто Катя. Без всех моих статусов. Он протянул руку, чтобы взять её пальцы. Его губы, холодные и сухие, прикоснулись к её коже, и ей захотелось вытереть руку о скатерть. Но она лишь улыбнулась в ответ. Затем он, с той же наглой фамильярностью, снял с её лица очки. Жанна свела брови, её терпение медленно лопалось. — Бывает же так, — он рассматривал её лицо, словно редкий экспонат. — Так боитесь, что я увижу ваши морщинки, Дмитрий Петрович? Я вас расстрою: вблизи я вижу всё и без очков. И морщинки, и сущность... Он усмехнулся и попытался надеть очки обратно, но она ловко выхватила их из его рук и надела сама. — Просто вы напомнили мне мою первую любовь... первую и единственную... — Не знала, что я похожа на мать Романа Дмитриевича, — парировала она без единой секунды на раздумье, хоть в мыслях уже здорово ударила этого мерзавца. — А кто говорит о ней? — он поднял бровь. — Считаете нормальным, что мы говорим об этом сейчас? — её голос оставался ровным, но в нём зазвенела сталь, и она почувствовала, как Саша крепче обнял её за талию, а Дмитрий мягко улыбнулся... — Я плохой человек, мне можно всё, — он развёл руками с комичным смирением. — Интересное умозаключение... — она мило улыбнулась и он ухмыльнулся. Густую, отравленную атмосферу наконец прервал голос домоуправляющей: — Уважаемые гости… ваш ужин подан. Фраза прозвучала как спасительный гонг, но все понимали — это лишь антракт в тщательно поставленном спектакле под названием «дружная семья». Нежное утиное филе под соусом из красного апельсина и розмарина с трюфельным кремом было безупречным. Каждый кусочек таял во рту, но даже этот гастрономический шедевр не мог растопить лёд, сковывавший собравшихся. Позолоченные приборы, хрустальные бокалы, белоснежная скатерть — всё это служило лишь роскошной декорацией для разворачивающейся драмы. Жанна физически ощущала на себе взгляд Андрея — тяжёлый, насыщенный немой яростью. Она лишь изящно ухмыльнулась про себя, делая вид, что полностью поглощена вкусом утки. Начало ужина напоминало изощрённую пытку, приправленную фальшивыми улыбками и дорогим алкоголем. Все присутствующие, словно по сговору, с притворным участием расспрашивали, как же Саша и «Катя» сошлись. В воздухе витал немой вопрос: «Что он в ней нашёл?» Жанна с трудом сдерживала порыв ответить колкостью, ограничившись лишь застенчивой улыбкой и жестом, когда она поправила прядь волос, убирая её за ухо. Ни один мускул на её лице не выдавал бушующего внутри урагана. Саша взял основную тяжесть допроса на себя. Он парировал вопросы с обезоруживающей лёгкостью, порой подпуская двусмысленности, от которых у Жанны закипала кровь — то ли от злости, то ли от чего-то иного, — но они умело подогревали общую иллюзию. Она лишь кивала, её взгляд был театрально-смущённым, хотя всё её существо было напряжено до предела. — То есть у вас всё закрутилось после того, как Катя представила тебе план по улучшению производства? — с притворной деловитостью подвёл итог Малиновский, и в его голосе слышалось нескрываемое сомнение. — Да, — просто ответил Саша, и её нога под столом нежно и случайно коснулась его ноги. Мимолётное, почти неосязаемое прикосновение, пропустившее через него разряд тока. — И всё же, — вступила Марго, её голос был сладким, но взгляд — острым как бритва, — признайся, Сашенька, нам всем интересно... Это ведь Катя проявила инициативу? Долго за тобой бегала? Жанна мягко положила вилку. Она посмотрела на Марго, а затем медленно перевела взгляд на Сашу, и в её глазах вспыхнул озорной, опасный огонёк. Она решила подсолить ему за всю эту игру. Он ещё не знал, что ждёт его в будущем, но сегодня она всё же решила поиграть ему на нервах. — О, Маргарита Рудольфовна, вы так меня ставите в неловкое положение, — её голос был медовым, но каждый за столом услышал в нём стальную нотку. — Боюсь, вы ошибаетесь. Сашенька оказался куда настойчивее, чем можно предположить. — Она обвела взглядом стол, наслаждаясь моментом. Слегка приоткрытый рот Киры и Эли, недовольно поднятая бровь Андрея и Марго — всё говорило о том, что её слова достигли цели. Даже Рома сидел в откровенном шоке. Лишь Павел и Дмитрий сохраняли лёгкие улыбки, будто наблюдали за особенно удачным спектаклем. — Он даже какое-то старинное колечко в качестве залога своей... серьёзности предлагал. Правда, я тогда отказалась. Мне показалось, для такого прагматичного мужчины это уж слишком сентиментально и слишком быстро... Она ожидала, что он нахмурится, что в его глазах мелькнёт раздражение за то, что она выставляет его сентиментальным романтиком. Но вместо этого Саша откинулся на спинку стула, и его губы тронула медленная, одобрительная улыбка. Его взгляд, тёплый и полный скрытого смеха, встретился с её. — Врёшь, котёнок, — тихо сказал он, и это прозвище, произнесённое с такой интимной нежностью, обожгло её сильнее любого прикосновения. — Ты отказалась не потому, что это было сентиментально или слишком быстро. Ты просто испугалась, что один мой подарок окажется искреннее всех слов, которые ты слышала до этого. И ты была права. «Какой ещё, к чёрту, котёнок... Вот же чертяка!» — пронеслось в её голове, но она сама не поняла как, её губы сами собой растянулись в самой настоящей, неподдельной улыбке — первой за весь этот бесконечный вечер. Она не смогла сдержаться. — И когда вы переспали? — с пьяной наглостью ввернул Андрей, вызвав шквал осуждающих взглядов. Жанна медленно подняла на него глаза. Её голос, когда она заговорила, был тихим, бархатным, но каждое слово — отточенным лезвием, прикрытым шёлком. — Вас дата интересует? Или место? А может, позы? Продолжительность? — Она произнесла это с видом невинного любопытства, за которым скрывалась буря ярости. — Вы уверены, что детали вас интересуют? Создаётся впечатление, будто вы хотите оценить наши умения... Саша повернулся к ней, и его взгляд… это был не просто взгляд. Это было молниеносное, раскалённое до бела признание. Он смотрел на неё так, будто она только что разделась перед ним, а не произнесла колкую фразу. Даже Жанна почувствовала лёгкое смущение. Его взгляд, казалось, раздевал её догола. — Ну, если хотите поделиться… — не унимался Андрей, его заплетающийся язык пытался парировать. — А у меня такое впечатление, что ты хочешь на это посмотреть? — голос Саши прозвучал низко и опасно. Он не сводил с Жанны глаз, словно между ними протянулась невидимая, наэлектризованная нить. — Прекрати смущать мою женщину. Слово «моя», произнесённое с таким владением, заставило её сердце бешено заколотиться. Это была игра, спектакль, но в его тоне была такая неподдельная, первобытная собственность. — А сколько времени вы вместе? Немного не поняла, — переспросила Элеонора, пытаясь вернуть беседе хоть какие-то приличия. — Симпатия между нами зародилась три месяца назад, — Саша наконец оторвал взгляд от Жанны, но его рука легла на её запястье под столом, а большой палец принялся выводить на её коже медленные, тайные круги. — А в отношениях мы… две недели. — Значит, всё-таки после показа ты не просто так ушёл… — с подковёрной ухмылкой заметил Андрей. — Господи, — с преувеличенным раздражением проворчал Саша. — Ты, может, ещё камеру мне в квартиру поставишь? — Я бы поставил... и жучок, — мрачно буркнул Андрей. — Надо начинать тебя бояться... горе-зятёк — Саша подмигнул ему с такой язвительной лёгкостью, что Андрей, багровея, залпом осушил очередной бокал. После этого допроса с пристрастием беседа за столом окончательно выродилась в вялое, ни к чему не обязывающее течение. Говорили о новой выставке в галерее, о том, что какие-то знакомые Ждановых купили виллу в Грузии. Слова были пустыми, бессмысленными. Единственной реальностью в этой комнате была та самая, бешеная химия, что раскаляла воздух между ними двумя. Каждое мимолётное прикосновение его руки, каждый украдкой брошенный взгляд, полный обещания и мщения за эту невыносимую пытку, были громче любых слов. Они сидели в эпицентре фальши и враждебности, но между ними бушевала своя, отдельная, дикая и прекрасная буря. И была в этой комнате ещё одна буря, тихая и спрятанная, буря приглушённых взглядов и затаённых воспоминаний. Пока Саша парировал колкости, а Жанна оттачивала свои улыбки-лезвия, Малиновский с Элеонорой время от времени встречались взглядами. Может, вино виновато, а может, неожиданно прорезавшаяся в душе Эли радость за кузена — впервые он привёл в этот дом женщину, и это выглядело не как циничный спектакль, а как нечто настоящее. Или она сама, глядя на эту игру, с удивлением поймала себя на мысли о той ночи после показа, первой за столько лет, когда она снова позволила Роме приблизиться. Ту ночь, что обожгла её своей нежностью, а на следующий вечер обратилась пеплом, когда он попытался сказать, что это было для него не просто мимолётное забытьё. Она дала ему пощёчину за эти слова в ресторане, отстаивая свои раненые границы, а потом всю ночь рыдала в подушку, жалея и его, и себя. Его и без того ранимое самолюбие тут же возвело стену, а она... она решила уехать подальше. Забыть и мужа, ведущего себя по-свински, и Рому, которого она так сложно вычёркивала из сердца и так легко впустила обратно. И вот сейчас, в этом ледяном аду, её взгляд, уставший от притворства, сам того не желая, смягчился, коснувшись его. Рома, не ожидавший ничего, кроме привычной стены отчуждения, замер. Он видел в её глазах не холод, а усталую грусть, и это обезоружило его сильнее любой ярости. Между ними завязался безмолвный диалог, слышный лишь им двоим.

«Убегаешь от меня?» — спросил его взгляд, полный немой мольбы.

Эля едва заметно перевела глаза, глядя куда-то в сторону хрустальной люстры. «Слишком много на себя берёшь», — прочёл он в этом жесте. Уголок его губ тронула горькая ухмылка. «Почему?» Она медленно подняла бровь и откинула голову, её прекрасное лицо было маской аристократического безразличия, но он, знавший каждую её тень, видел в глубине её глаз ту самую, знакомую боль. «Ты не заслужил меня», — прозвучал беззвучный ответ.

Рома пригубил вино, тёплый рубиновый глоток не смог прогнать холод, сковавший его изнутри. Он грустно улыбнулся, и в этой улыбке было столько тоски и понимания, что у Эли сжалось сердце. Он просто сидел, держа бокал, — одинокий островок в этом бушующем море фальши, и вся её злость, вся решимость уехать и забыть, на мгновение показались такими же холодными и пустыми, как сверкающий хрусталь в её руке. Атмосфера за столом сгущалась с каждой минутой, становясь такой плотной, что, казалось, её можно резать ножом. Андрей, пунцовый от злости, метал взгляды от Жанны к Саше, его пальцы судорожно сжимали салфетку. Его и без того слабое терпение, все таки лопнуло, и он обрушил на стол вопрос, что витал в наэлектризованном воздухе с самого начала. — Ты, может, Сашка, расскажешь, зачем ты глаз на мою помощницу положил? — его голос прозвучал грубо и неестественно громко, разрезая притворно-светскую беседу. — Что задумал? Шпионку мне подослал? Под столом Малиновский, воплощение здравого смысла, резко ткнул его коленом. Элеонора и Кира переглянулись, их взгляды, полные немого укора, впились в Андрея. — Ты, наверное, немного перебрал, — мягко, но с отчётливым упрёком заметила Эля. — Ну что ты, своячница, я трезвый как стекло! — отмахнулся он, но его заплетающаяся речь выдавала обратное. — Да, Эличка, это он у нас по жизни тёпленький, — ухмыльнулся Саша, с показным безразличием откидываясь на спинку стула. Лишь побелевшие костяшки его пальцев, сжимавших бокал, выдавали истинное напряжение. — Дядька, полегче, — встряла Кристина, сидевшая справа от Жанны. — А то у нас может сложиться впечатление, что ты ревнуешь. Или помощницу, или Сашку… Непонятно, кого именно. А по левую ручку у тебя, зять, невеста сидит. — И, словно желая окончательно сбить с него спесь, она бросила в его сторону горсть конфетти и залилась беззаботным, немного нервным смехом. — Чтобы разбавить атмосферу! — Я не ревную! — взорвался Андрей, смахивая с лица бумажные блёстки. — Я просто волнуюсь, что твой братец полезет в дела компании через мою помощницу! — Андрюш, последний виски был лишним, мне кажется, — властно вступил Павел, протягивая сыну бутылку минералки и кивком приказав Кире забрать бокал. Но Андрей грубо отстранил руку невесты и, не прерывая зрительного контакта с Сашей, осушил свой стакан до дна. — Что ты несёшь, Андрей? — Саша сохранял маску спокойствия, его улыбка была тонкой и ледяной. — Ты думаешь, я поверю в этот бред, что тебе нравится Катя? Ты хочешь через неё подобраться ко мне! Андрей схватил бокал Киры и залпом выпил и его. Саша резко наклонился к столу, его терпение лопнуло. Но в этот момент Жанна мягко опустила руку ему на колено. Её пальцы легонько сжали напряжённые мышцы, а большой палец принялся выводить на его коленной чашечке медленные, успокаивающие круги. Это было безмолвное, но красноречивое «Спокойно». Он прикрыл глаза, глубоко выдохнул, и когда вновь открыл их, в них читалась уже не ярость, а холодная, собранная решимость. — А тебе есть что скрывать? — почти невежливо спросил Саша, и его улыбка стала острее. — Что такого Катя может мне рассказать? В компании дела идут хорошо. Что ты так бесишься? Чего боишься? — Ничего я не боюсь! Просто знаю, какой ты пройдоха, вот и суёшь свой нос везде! О чём вы говорите, когда вместе, как мне знать? — Ты правда думаешь, что мы обсуждаем тебя, когда вместе? — Саша рассмеялся, и в его смехе была бездна презрения. — Мы занимаемся вещами куда интереснее. — Ну и вправду, ваш союз странный, Саша, — ввернула Марго, и тут же получила неодобрительный взгляд от Павла. Но больше всего её задевала не его реакция, а ухмылка Жанны. Марго ожидала смущения или обиды, а та лишь ухмылялась, словно наблюдала за комедийным спектаклем. — Андрей, помолчи, прекрати, — шипел Роман, теряя последние остатки самообладания. Картина была сюрреалистичной: Кристина швыряла в воздух конфетти, Эля припадала к бокалу с вином и смотрела то в сторону Киры, то в сторону Андрея, то в сторону Саши, она явно чувствовала себя некомфортно, Кира с недоумением взирала на своего жениха, видя в нём чужого человека. А Жанна сидела с идеально прямой спиной, всё так же держа Сашу за колено, её лицо было маской отстранённого спокойствия. Она медленно, про себя, считала до десяти в этом сумасшедшем доме, и на её лице читалось лишь лёгкое снисхождение. Павел, наблюдавший за ней, не мог скрыть восхищения её стойкостью. Дмитрий тоже заметил, с каким поразительным самообладанием девушка держится в эпицентре этого цирка. — Ты начал заниматься чем-то в какой-то там фирме, купил акции или инвестором стал — вот там и занимайся! — продолжал бушевать Андрей. — И к тому же у тебя есть официальная работа! Что ты лезешь в мою компанию, к моим работникам! — Это не только твоя компания! — голос Саши наконец зазвенел сталью. — Это акционерное предприятие, если ты забыл! В его голове всплыли слова Жанны, сказанные по дороге: «Они сделают всё, чтобы компания оказалась в руках Андрея». Сейчас, глядя на молчаливое одобрение семьи Ждановых, он окончательно понял, что она была права. — Пока я там президент — это моя компания! И руки прочь от кресла и от моих работников! — Ты что, вообще с ума сошёл? Я бы тебе прочистил мозги, будь мы наедине! В этот момент раздался спокойный, но весомый, как удар молота, голос Дмитрия Петровича. Он до сих пор наблюдал за происходящим с усмешкой, но теперь его время настало. — О, какая трогательная борьба за наследство, — произнёс он, медленно вращая бокал с коньяком. Его слова повисли в воздухе, заставив всех замолчать. — Вы все так увлеклись этим спором, что забыли главное. Вы можете кричать друг на друга сколько угодно, но пока Марго дышит, она не подпустит никого к управлению ближе, чем на пушечный выстрел. Она сделает всё, чтобы это кресло осталось её сыну. Так что, Сашенька, сынок, не трать силы... Эти слова, произнесённые с ледяной уверенностью, обрушились на стол как приговор. Павел сурово смотрел перед собой, не в силах отрицать очевидное. Марго, поймав взгляд мужа, отвела глаза, но в её позе читалась непоколебимая решимость. В комнате воцарилась гробовая тишина, в которой отзвучали последние надежды и проявились истинные расклады сил. И тут Жанна встретилась взглядом с Павлом. Её голос был тихий и чуть хриплый... — Вы, наверное, когда создавали эту компанию много лет назад с Юрием, и не думали, что ваши дети будут так общаться? Или думали? — Она обвела взглядом стол, и её слова повисли в тягостной тишине. — Два друга создали компанию с нуля. Своими усилиями, кровью и потом. Положили всё на это дело жизни. А спустя годы ваши дети делят то, что вы сделали сами… Не очень приятно? Павел молча смотрел на неё, и в его глазах мелькнула тень неподдельной боли. Марго поспешила вставить своё слово: — Да, сложно на это смотреть. Жанна улыбнулась. Но это была не улыбка смущения. Это была улыбка королевы, которая соизволила присутствовать на пиру плебеев и теперь с достоинством удаляется. И тут громовой, раскатистый смех Дмитрия Петровича разорвал напряжённую тишину. — Извините, — фыркнул он, но смех не утихал, сотрясая его плечи. Чтобы успокоиться, он залпом осушил свой бокал с коньяком, словно запивая горькую пилюлю иронии. Марго бросила на брата взгляд, полный ледяного негодования, и, демонстративно отвернувшись, принялась есть идеально приготовленный фенхель, вонзая вилку в нежные дольки с несвойственной ей резкостью. — Ой, дитя... — Дмитрий обернулся к Жанне, его глаза блестели от непролитых слёз и непрожитой злобы. — Ты знаешь, а я ведь тоже был у истоков этого великого бизнеса. Жанна медленно откинулась на спинку стула, приняв позу спокойной, немного отстранённой слушательницы. Её пальцы легли на край стола, будто она собиралась сыграть на невидимых клавишах. — Да ну? Как мило... — её голос был сладким, как шербет. — Значит, вы работали в «ЗимаЛето»? — О, нет... — он сделал паузу, наслаждаясь вниманием. — Точнее, да, но недолго. Когда я перестал быть нужен моей любимой сестренке, она указала мне на дверь. — Дима, ты получил свои акции, — холодно парировала Марго, даже не глядя на него. — А то, что мы перестали нуждаться в твоих... услугах, не должно тебя обижать. Он снова залился тем же неестественным, ядовитым смехом. — Цветочек, — обратился он к Жанне, улыбаясь во все свои тридцать два безупречных зуба. — Тебе интересно, почему я не хожу на советы директоров? — Возможно, потому что, если я не ошибаюсь, вы шесть раз были женаты... В стенах компании о вас ходят легенды, — она слегка склонила голову набок, и в её глазах вспыхнула искра осуждения. — Сложно совмещать, нет? Он рассмеялся уже искренне, оценив её дерзость. — Хороша... Хороша, девочка... Но ты не угадала. Я, как оказалось, привёл плохих клиентов в компанию, и наша общая лодка дала течь, потеряв крупную сумму денег. — Он сделал паузу, обводя взглядом стол, наслаждаясь произведённым эффектом. — Коллективным решением джентльменов двух кланов меня попросили переписать акции на моего ещё тогда маленького сына и больше не прикасаться к делам компании. Так Рома, когда достиг совершеннолетия, стал участвовать в её судьбе. Ну, а как он участвует... — Дима язвительно усмехнулся, — Марго получила ещё больше власти в этой маленькой и такой нашей компании. Жанна прекрасно знала, что тогда Павел и Юра подставили Дмитрия, искусно провернув всю аферу. Она не могла не радоваться этому факту, хотя так и не узнала всех деталей. Существовало несколько версий: кто-то говорил, что Дима насолил семье Воропаевых, соблазнив одну из сестер Юры; другие шептались, что корень конфликта крылся в Марго, и Павел попросту избавился от шурина, убрав его из компании. Точной информации не было, но подставили его знатно — Дмитрий мог запросто оказаться в тюрьме лет на десять за те махинации. В итоге Павел и Юра оставили акции для Ромы — но как для сына Светы, а не как для наследника Димы. Это знал даже сам Рома, который сейчас лишь горько усмехнулся и осушил бокал с красным вином, словно пытаясь смыть с прошлого налёт стыда и неловкости. Тишина — она ведь и вправду бывает оглушительной. Сейчас она была именно такой. — Мы благодарим вас за прекрасный вечер, — голос Жанны звучал безупречно вежливо. — И, думаю, мы с Сашей пойдём. Идём, Саша? Она перевела взгляд на него, её пальцы мягко погладили его предплечье. Их взгляды встретились, и между ними пронеслась целая буря безмолвных вопросов и ответов. И он, как по мановению волшебной палочки, успокоился. Он кивнул в знак согласия. Этот простой жест, его готовность последовать за ней, заставили Павла с удивлением и уважением приподнять бровь. Марго никогда не имела на Павла такого влияния; у Юры была Ольга, у Бориса — Анна, а вот он и его сын не имели женщины, которая могла бы вовремя успокоить и забрать, отвести и остудить. И винил в этом Павел только себя. — Да, мы пойдём, — сказал Саша, вставая. — Поедим десерт в куда более приятной атмосфере. Жанна поднялась спокойно и грациозно, поправила рукав своей блузки. На её лице играла лёгкая, почти грустная улыбка, за которой она прятала настоящее отвращение и усталость. — Хорошего вечера всем. Увидимся на работе, — кинула она через плечо. Малиновский ответил ей почтительным кивком. Она даже не удостоила взглядом Андрея, который продолжал прожигать её спину пристальным взглядом, полным желчи и несостоявшихся эмоций. Павел поднялся, чтобы провести гостей, так как Марго и не думала вставать. Она перевернула глаза и уставилась на бокал шампанского, где уже не так живо, но всё ещё играли искры вкусного напитка, который ей уже казался не таким уж и вкусным. Как только они переступили порог столовой, и дверь ещё не успела закрыться за ними, тягостную тишину позади разорвал хриплый, бестактный голос Андрея. — А ты говорил, все секретарши влюблены в шефов, — еле связывая слова, пробормотал он, обращаясь к Кире, а потом, заплетающимся взглядом, понял, что смотрит не в ту сторону, и повернулся к Малиновскому. Тот встретил его взгляд, полный немого шока и осуждения. — А как оказывается, они влюбляются во врагов своего шефа… Парадокс! Я даже пробовал её соблазнить, тогда в поездке, но отказала! От Сашки не отбил… Приглянулся он ей. Быть шпиону в наших стенах и не уволить её… У неё мозг шикарный… такой же, как и декольте… Как я раньше не замечал-то? Только Кире не говори, а то она заставит её уволить, так как было с Леркой... Он громко, истерично засмеялся, и этот смех прозвучал похабно и громко в гробовой тишине. Помощница, проходившая мимо с подносом, от неожиданности уронила серебряную ложку. Звонкий стук металла о мраморный пол прозвучал как выстрел, усугубляя позор момента. Жанна медленно, с невероятным усилием, перевела взгляд в потолок, сложно выдохнув, будто пытаясь вытолкнуть из себя всю грязь, что только что пролилась. Но это было ничто по сравнению с тем, что происходило с Сашей. Она даже не до конца поняла такую его яркую реакцию. Он резко обернулся. Всё его тело напряглось, как у тигра перед прыжком. На его лице, обычно таком насмешливом и контролируемом, читалось чистое, необузданное желание броситься на Жданова и вбить ему в глотку каждое произнесённое слово. Мускулы на его скулах ходили ходуном. Но Жанна, сама не поворачиваясь к хаосу, снова сработала быстрее. Её рука метко схватила его за предплечье, а ладонь легла ему на грудь, прямо над бешено колотившимся сердцем. Её пальцы слегка вжались в ткань пиджака, а затем начали медленные, успокаивающие круговые движения. Он сам не понимал, почему этот простой жест подействовал на него как удар током, парализовав ярость. Это было не просто прикосновение. Это было напоминание: «Дыши». Он замер, его взгляд, полный тьмы, встретился с её профилем. И он позволил ей вывести себя из боя, как укротитель ведёт за собой взбешённого зверя. Павел, следуя за ними к выходу, извиняющимся тоном произнёс: — Извините его. Он перебрал. — Он по жизни перебрал, Павел, — отрезал Саша, его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. Он помог Жанне надеть пальто с почти рыцарской галантностью. Из столовой донёсся не просто крик, а настоящий вопль раненого животного, разрезавший притворную тишину подъезда. Это была Кира, и её голос, обычно такой мягкий и бархатный, теперь звенел истерикой и болью. — Ты её соблазнить собирался?! Ты вообще как смеешь говорить подобное! — слова вылетали из её горла, обжигаемые слезами. — Свадьбы не будет, ты меня понял?! Никогда! — Кирочка… доченька, он же пьян, говорит глупости, — попыталась вставить Марго, но её оправдательный шёпот потонул в нарастающем хаосе. — Зачем ему эта дурнушка... — Дело не в ней, а в факте! — парировала Кира, и, кажется, впервые за свою жизнь она позволила себе откровенное возмущение по отношению к будущей свекрови. Её голос дрожал, но в нём слышалась сталь, которую в ней никто не подозревал. — Кира, он и вправду пьян, говорит глупость, не слушай его, — попытался встрять Малиновский, его ровный баритон пытался навести мосты в рушащемся мире. Но его тут же осадил резкий, как удар хлыста, голос Элеоноры. — А ты помолчи! — она метнула в Романа взгляд, полный такой накопленной годами горечи, что тому оставалось лишь отвести глаза. — Я уверена, что не без тебя это случилось. В этот момент свой вердикт вынес Дмитрий Петрович. Он откинулся на спинку стула, наблюдая за разворачивающимся цирком с видом умудрённого жизнью циника. — Нет, Андрюш, — произнёс он с театральным вздохом, — ты и вправду иногда сказочный долбаёб. — Как будто ты лучше! — вскипела Марго, обращая на брата всю свою ярость. — И твой сын лучше? — Я своего сына воспитал правильно, — отрезал Дмитрий с напускным высокомерием. Этот комментарий заставил Романа резко поднять голову. Горькая, кривая улыбка тронула его губы. — Ты меня не воспитал, отец. Ты меня оставил. Потому что я — сын от нелюбимой женщины. — Это не так... — начал было Дмитрий, но Роман не дал ему договорить. — Просто ты хотел свободы. И знаешь что? Вот это у меня от тебя... это проклятое, невыносимое желание той самой чёртовой свободы! — Ты ещё слишком юн, мальчик мой, — констатировал Дмитрий, но в его голосе впервые за вечер прозвучала не насмешка, а что-то похожее на усталую грусть. И тут снова заговорила Кира. Она стояла, сжимая в белых пальцах спинку стула, и её голос, тихий и прерывистый, был слышен даже сквозь гул. — Знаете, Марго... — она смотрела прямо на свекровь, и по её щекам текли беззвучные слёзы. — Лучше уж, чтобы человек признал, что хочет свободы. Так он... так он не будет ранить сердце другим. Саша, стоявший в дверях, мельком заглянул в столовую. Картина была законченной: Кира, вся в слезах и скомканной салфетке в руках, позволяла увести себя Кристине. Та, бросив на Андрея уничтожающий взгляд, обняла сестру за плечи и мягко, но настойчиво повела её прочь от этого ада, вверх по лестнице, подальше от криков, упрёков и ядовитых признаний. Павел, игнорируя разгорающийся скандал, взял руку Жанны и поднёс к губам, оставив на её пальцах лёгкий, старомодный поцелуй. — А вы ещё больше напомнили мне мою подругу из прошлого, Катенька. — Чем больше вы говорите о ней, — она наклонилась к нему, и в её шёпоте звенела игривая, заговорщицкая нотка, за которой скрывалась стальная воля, — тем больше у меня появляется впечатление, что вы были в неё влюблены. Он улыбнулся, и в его улыбке было что-то ностальгическое и печальное. — Кто знает… Возможно. — Останется между нами, — она многозначительно подмигнула. — Я слышала, Марго ревнивая. Он тихо рассмеялся. — Спасибо за приглашение, Павел. Доброго вечера. Она вышла в ночь. Павел, провожая её взглядом, хлопнул Сашу по плечу. — Молодец, Саша. Хороша. — Доброй ночи, Павел. Саша вышел следом, и они оба, словно по команде, глубоко вдохнули холодный, почти колючий ночной воздух, очищая лёгкие от спёртой, отравленной атмосферы дома Ждановых. И в идеальном унисоне, не сговариваясь, перевели взгляды на небо и закатили глаза, с облегчением оставляя позади этот театр абсурда. Она, не глядя, достала из пачки последнюю сигарету, ловко прикурила и, сделав первую затяжку, протянула её ему. С такой силой сжимала в руке пустую пачку, что та буквально уменьшилась до микроскопических размеров. Он молча и благодарно принял сигарету; их пальцы на мгновение встретились. Он затянулся так глубоко, что дым, казалось, выйдет через поры. — Что там происходит в этом «ЗимаЛето»? Он пытался тебя соблазнить? — его голос прозвучал приглушённо, но в нём бушевала буря. — Саша, мне надо отсюда уехать, — перебила она его, и её голос дрогнул от сдерживаемых эмоций. — Пока я не вернулась и не устроила там такой цирк, какого вы в своей скучной жизни и не видели. Он понял, что она говорит абсолютно серьёзно. Не по тону, а по тому, как у неё нервно дёргалась скула, выдавая колоссальное внутреннее напряжение. Они молча сели в машину. Пётр, доедая орешки со сгущёнкой и запивая их кофе, увидел их лица и осторожно спросил: — Всё хорошо? Может, хотите… Он не успел закончить фразу и предложить орешков, как Жанна, глядя в тёмное окно, выдохнула: — Выпить. А Саша, смотря прямо перед собой, в унисон закончил: — Напиться. Петя, бросивший на них один проницательный взгляд, лишь кивнул. Никаких лишних вопросов. — Понял. Он завёл машину, и они тронулись в ночь, оставляя за собой освещённый особняк, словно горящий костёр чужого благополучия. Тишина в салоне была густой, взрывоопасной, наполненной невысказанным. Жанна выдохнула, откинув голову на подголовник, и закрыла глаза. Но это была не поза расслабления, а поза собранности снайпера перед выстрелом. Каждое её движение было острым, отточенным. Она достала из сумки телефон. Призрачный свет экрана озарил её лицо, выхватывая из полумрака жёсткую линию скул и плотно сжатые губы. Саша наблюдал за ней краем глаза, видя, как её пальцы быстро и безжалостно выбивают два коротких сообщения. Он не видел текста, но по тому, с какой холодной решимостью она это делала, понял — это был смертный приговор. Судовой выстрел по их компании. Она отправляла приказ о начале атаки. Её телефон буквально сразу позвонил. — Да... Ты правильно понял... Именно, — её голос был тихим, она буквально скрывала половину слов, потому что в паре сантиметров от неё был Саша. — Да, старший тоже в городе... Спасибо. Женьке привет. Она положила телефон в сумку и встретилась взглядом с Сашей. В салоне пахло её духами, его кожей и электричеством надвигающейся бури. — Что это было? — его голос прозвучал низко, почти как скрежет. — Дала приказ о казни? — Не совсем... Завтра на компанию обрушатся проверки. А им будет сложно, ведь с утра я уволюсь. И посмотрим, кто кому ещё проверки будет устраивать... — Проверки? — он повторил. — Не важно... Мелочь. Прибегут просить меня вернуться... — При чём тут Малиновский? — Саша резко повернул к ней голову, его взгляд был тёмным и пронзительным. — Какой Малиновский? — она сделала вид, что не понимает. — А что за «старший в городе»? — он парировал, пародируя её уклончивый тон. — А что, тебя это так беспокоит? — её губы тронула лёгкая, вызывающая улыбка. — Он пытался тебя соблазнить? — его голос прозвучал хрипло, вырываясь наружу, как пар из-под крышки перегретого котла. Вопрос повис в воздухе, грубый, лишённый всяких прикрас. Жанна медленно повернула к нему голову. В её глазах не было ни смущения, ни гнева. Лишь ледяная, кристальная ясность, за которой скрывалась бездна. — Это всё глупости, Саша. Он хотел меня контролировать. Вместе со своим горе-дружком. Они решили, что смогут мной управлять… Смешно. — Но почему? — Саша наклонился к ней, его плечо коснулось её плеча, и пространство между ними зарядилось статическим электричеством. — Почему он так боится? Что они скрывают такого, что моё внимание к тебе вызывает у него такую панику? Почему ему так важно было контролировать именно тебя? Зачем нужно было соблазнять для контроля? Что, чёрт возьми, происходит в этой проклятой компании? Она отвела взгляд, глядя в промелькивающие за окном огни, будто ища в них ответ. — Не знаю. Наверное, у него комплекс богатого глупого мальчика, который боится, что игрушку заберут. Вот и нервничает, — спокойно ответила Жанна и глубоко вдохнула, но её грудь вздымалась чуть заметнее обычного. — Не отводи тему, Жанна, — его голос стал тише, но в нём зазвучала опасная сталь, от которой по её коже побежали мурашки. — Что тебе не ясно? Он боится, что я перестану быть верной помощницей… — она оборвала себя и резко сменила тему, её голос стал светским и пустым. — А куда мы, собственно, едем? Я совсем забыла спросить. Пётр, куда вы направляетесь? Пётр не успел и слова сказать, как Саша громко, почти яростно выдохнул. И затем, резко, но с той самой непререкаемой силой, что сквозила в каждом его движении, он обвил её за талию и притянул к себе. Это не было объятием. Это был жест требования. Немой, но властный ультиматум. Потребность в правде, в её правде. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга, его дыхание смешалось с её дыханием, губы — так близко, что она почувствовала исходящее от них тепло. Она попыталась отстраниться, вернуться в прежнее положение, но не смогла — его хватка была стальной, а её собственное тело, к её ярости, отозвалось на это прикосновение дрожью. — Говори, — его шёпот был обжигающим, он прошелся по её губам, прежде чем достичь ушей. — Что происходит? Прямо сейчас.