Ходячее бедствие!

Малиновский-младший вышагивал перед лифтом, как раненый зверь в тесной клетке. Его каблуки отбивали нервную дробь по полированному полу, а пальцы с белеющими костяшками сжимали телефон. Он вновь и вновь набирал номер Андрея, и вновь его встречали бездушные гудки. Каждый следующий сигнал в трубке отзывался в висках пульсирующей болью и нарастающей паникой. «Где ты, чёрт тебя дери? Проснись! Всё сейчас рухнет к чертям, и мы полетим в пропасть вместе с тобой! Ей стоит лишь сказать своему парню слово „тайный инвестор“». Его отчаянный монолог прервало появление фигуры в дверном проёме приёмной. Дмитрий Петрович Малиновский, опираясь на трость с изящным набалдашником, вышел в коридор с видом полновластного хозяина, осматривающего свои владения. Роман резко отвернулся к стене, закрыв глаза, делая вид, что изучает огнетушитель. Ему нужно было всего несколько секунд, чтобы скрыть от отца всю бурю — страх, ярость, унизительную беспомощность, — что бушевала в нём. Присутствие отца всегда действовало на него как удар хлыста, срывая все защитные покровы и обнажая того вечно неуверенного мальчишку, которым он когда-то был — или так и остался. Он слышал, как твёрдые, размеренные шаги отца, перемежаемые стуком трости, приближались к ресепшену. — Машенька, солнышко, как настроение? — бархатный голос Дмитрия Петровича прозвучал сладко и панибратски. — Спасибо, Дмитрий Петрович, всё хорошо, — послышался смущённый ответ Марии. Рома скривился. Отец всегда умел очаровывать сотрудников, покупая их лояльность дешёвыми шоколадками и напускным обаянием. Он сам не замечал, что поступает так же, или не хотел видеть очевидного. Стук трости приблизился. Роман медленно, с неохотой повернулся. — Я вижу, сынок... Андрюша — прекрасный президент, — с язвительной усмешкой произнёс Дмитрий, похлопывая сына по плечу. Удар был несильным, но унизительным. — Нормальный он президент, отец, — сквозь зубы пробормотал Роман, глядя куда-то мимо его плеча. — Из тебя получился бы лучше. Потому что в тебе моя кровь... Но тебе даже не дали шанса выдвинуть кандидатуру? Дай угадаю — Маргоша постаралась? Горькая усмешка сама сорвалась с губ Романа. — Отец, во мне не только твоя кровь, но и кровь Минаевых... которых почему-то Марго на дух не выносит. — Она никого на дух не выносит, кроме себя, — фыркнул старший Малиновский. — Даже себя она по праздникам только выносит. — Он сделал паузу, впиваясь в сына взглядом. — А где твои амбиции, сынок? Тебе так удобно в кресле зама? — А для тебя в тридцать один год быть вице-президентом крупной компании — это плохо? — в голосе Романа зазвенели стальные нотки, последняя попытка защитить своё достоинство. — Почему ты не выдвигал свою кандидатуру, когда выбирали президента? — отец проигнорировал его вопрос. — Там были Саша и Андрей! У меня не было шансов! Тем более их родители — основатели, я не имел права! — О... ещё как имел, — Дмитрий Петрович снисходительно покачал головой, и в его глазах мелькнула тень какой-то тайны. — Вы все в одинаковых условиях. Не ваши родители основали эту компанию. Роман замер; его мозг лихорадочно пытался обработать эту информацию. — Не понял? — Не важно, — отмахнулся отец. — Просто помни: вы все в одинаковых условиях. И хватит прятать свои амбиции. Возможно, я плохой отец, но их родители не лучше меня. А даже хуже, мальчик мой. В этот момент лифт с резким щелчком открыл свои двери, вырвав Романа из шока. Из кабины, пошатываясь, вышел Андрей. Он был бледен, как полотно, в одной руке сжимая бутылку минералки, другой растирая висок. Увидев их у лифта, он на мгновение застыл. — Дядя Дима, не ожидал, — сиплым голосом произнёс он, с усилием протягивая руку для рукопожатия. Роман, не теряя ни секунды, вцепился ему в локоть и буквально оттащил в сторону. — Какого чёрта ты не берёшь трубку?! Ты совсем с ума сошёл?! Катя увольняется. Андрей выдохнул, и от его дыхания пахло перегаром и безысходностью. — Что?! — Я тебе звонил... Я пытался её остановить... не помогло. Она взбесилась, и, честно, я могу её понять. Ты что вчера устроил? Ты хотел её уволить, но увольняется она сама! А теперь представь, если она со злости расскажет своему суженому, наши секреты... Проблем у нас будет выше крыши, но сам факт, что мы скрыли инвестора, приведёт совет в ярость! А Сашка воспользуется тем, что ты вчера обидел его сестру. Добавь к этому ещё факт, что ты задел его девушку и мы провернули дело за спиной совета — вот он и займёт твоё кресло! Андрей потер виски; его лицо исказила гримаса боли и отвращения. Он залпом осушил остатки минералки и смял пластиковую бутылку в руке. — Пускай уходит. — Сейчас не время играть в обиженного, Андрей! Включи мозг! С начала твоего президентства она делала ВСЁ! Она знает то, чего не должна знать! Иди и извиняйся! Он понимал, что Рома прав. Но его самолюбие, распухшее от вчерашнего унижения и алкоголя, кричало о мести, а не о капитуляции. И тут, словно призрак, в коридоре материализовался Урядов. Он подошёл к Андрею, щёлкнул каблуками и почтительно склонил голову, держа на вытянутых руках папку с документами. — Андрей Павлович, — его голос прозвучал подобострастно и в то же время зловеще. — У меня для вас плохая новость. Ваша помощница и исполняющая обязанности финансового директора сегодня утром написала заявление об уходе со занимаемых ею должностей. И с сегодняшнего дня она на больничном на две недели. То есть госпожа Пушкарёва выйдет из больничного в последний день своей отработки. Всё легально. Я позвонил её врачу; он подтвердил, что она нуждается в лечении. Андрей закрыл глаза. Весь мир сузился до пульсирующей боли в висках и ледяного кома в груди. Роман тихо выругался, уронив лоб на прохладную поверхность стены. Земля уходила из-под ног. На этой неделе должен был прийти транш для обновления производства. Все детали, все нити, все пароли и явки знала только Катя. Они с Андреем всегда плавали по поверхности, а она вела всю глубинную работу. Документы, отчётность, инвестор, который предпочитал иметь дело исключительно с ней... Это был не просто уход. Это было стратегическое землетрясение. — Где она? — голос Андрея прозвучал хрипло, будто его горло пережали стальные пальцы. — Мы вышли вместе из кабинета, я старался её переубедить, но безуспешно... — Урядов беспомощно развёл руками. — Я видел, она шла в курилку... Андрей дёрнулся с места, как марионетка, чью нить резко дёрнули. За ним, словно тени, ринулись Урядов и Роман. А чуть поодаль, опираясь на трость, следовал Дмитрий Петрович Малиновский. На его губах играла широкая, беззвучная улыбка. Он с нескрываемым удовольствием наблюдал за этим бардаком, за этой паникой, за тем, как рушится хлипкое благополучие его почти что племянника. И это зрелище было слаще любого, самого выдержанного коньяка. Он не до конца понимал, что же это за Катя такая, раз её уход приводит и Андрея, и Романа в ужас. «Катя, не спешите... Катя, подумайте...» — и так почти час. Но она стояла на своём, и вот они выходят из кабинета. Жанна с трудом сдерживала улыбку, глядя на то, как Урядов пытался сгладить конфликт, цитируя Трудовой кодекс. Сейчас он почти по-гусарски отдал честь и убежал из коридора, держа путь к Андрею. Она достала из потайного кармана платья телефон. Жанна: Надеюсь, моя одежда не стала жертвой ритуала с куклой вуду? Что это было, Крис? Требую объяснений. Пообедаем? Кристина: Куклу вуду не делаю — братец потом не простит. 😉 Давай в «Бель-Эйр» на проспекте. Жанна: Давай у меня дома... закажем доставку... Кристина: Давай. А ты будешь дома? Жанна: Расскажу при встрече. Она усмехнулась и распахнула дверь в курилку, где женсовет буквально набросился на неё: — У тебя роман с Воропаевым? — Ты уходишь из «ЗимаЛето»? — Что случилось? Жанна порадовалась работе сарафанного радио — феномену, редкому в её прошлой жизни, но здесь явно процветающему. Она прикурила сигарету с театральным спокойствием. — Да, у меня отношения с Александром Юрьевичем. Услышав коллективный присвист и увидев шок на лицах, она едва сдержала смех. Но продолжить не успела — дверь в курилку с грохотом распахнулась. Девушки вздрогнули, а Жанна медленно сделала затяжку и выпустила дым, прежде чем повернуться к Андрею. — Что за цирк? Увольняемся, значит? — его голос был хриплым от ярости и похмелья. Она сделала ещё одну затяжку, вальяжно опершись на левую ногу, не отводя холодного взгляда. — Какой ещё больничный? Кто вас отпускал, Катя? — выпалил он. Жанна медленно, почти издевательски, выпустила дым в его сторону. — Это лишь доказывает, что у вас нечистые намерения. Поняли, что я не позволю вам шпионить в компании, и решили уйти, так как не сможете помочь своему дружку. Роман дёрнул Андрея за рукав, но тот грубо оттолкнул его. — Я не подпишу заявление! Жанна рассмеялась — искренне, громко, и от этого смеха по спине у мужчин пробежали мурашки. Она потушила сигарету с преувеличенной нежностью. — Так я не могу уйти, потому что вы не хотите, но ухожу, потому что вы решили не подпускать меня к делам компании? Очень интересная логика. — Она сделала шаг вперёд, и её голос зазвенел сталью. — Я ухожу, потому что не намерена терпеть унижения, которые вы позволили себе вчера. Вы мне больше не доверяете — я поняла и ухожу. В чём проблема? Испортила вам проверку? Не успели меня проверить? Мужчины застыли, медленно осознавая, что она слышала их вчерашний разговор в кабинете. Наступила мёртвая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов в коридоре. — Не надо мне устраивать проверки, — её шёпот был страшнее крика. — Я вам помогла. Ухожу сама. А сейчас извините, у меня температура. И я на больничном. В этот момент из-за спины мужчин раздался медленный, саркастичный хлопок. Дмитрий Петрович Малиновский, опираясь на трость, смотрел на неё с восхищением. — Браво, — произнёс он, и в его глазах плясали чёртики. — Настоящая женщина-катастрофа. Я бы на месте Сашки привязал её к батарее на золотую цепь. — Он повернулся к бледным, как полотно, Андрею и Роману. — А в чём, собственно, проблема-то? Почему так боитесь её ухода? Что скрываете от взрослых, детвора? Жанна, не удостоив их больше взглядом, взяла пачку сигарет и вышла из курилки, направляясь за пальто в свою каморку, бросив на прощание через плечо: — Вернусь с больничного и передам дела вашему новому помощнику и финансовому директору. И да... если не подпишете заявление, я просто не выйду на работу. Не боюсь я строчки «уволена». Такой специалист, как я, работу найдёт. И вы это прекрасно знаете. Моё почтение. Была честь работать в вашей...команде. «Женсовет» смотрел на это как на живое представление, затаив дыхание. Малиновский-старший одобрительно хмыкнул. Она шла по коридору, достала телефон, и отправила короткое сообщение: «Действуй». Позади раздался мерный стук трости, догонявший её, и голос, от которого кровь стыла в жилах. Но она не дрогнула. — Жанна. Она не повернулась. Не замедлила шаг. Не дала ему и тени реакции. Просто продолжала идти. А он, несмотря на отсутствие ответа, ухмыльнулся, явно поняв что-то для себя. Жанне удалось выскользнуть из офиса почти незаметно. В лифте она ответила на сообщения «женсовета»: «Как так? Ты куда? Что случилось?» Она даже умилилась такой реакции и мягко улыбнулась. Поболтаем завтра — я поеду в „Ромашку“, ладно? А сейчас — домой. Мне нужно прийти в себя. Дверь лифта открылась, но оказалось, что незаметно уйти не суждено. Кира как раз подходила к лифтам, и их взгляды встретились в просторном фойе. — Катя? Вы куда? — Кира окинула её быстрым, оценивающим взглядом с ног до головы и одобрительно приподняла бровь. — Рабочий день только начался. — А я больше не работаю в этой компании, — спокойно ответила Жанна. Кира уставилась на неё, будто увидела призрака. — В смысле? — Меня подозревают в шпионаже. Лучше уйти, чем быть униженной. Эта фраза отозвалась в Кириной голове эхом. «Лучше уйти, чем быть униженной». Горькая истина, которую она так и не усвоила. — Мне грустно от этого, Кира Юрьевна. Я любила эту работу. Но меня здесь воспринимают как человека, которого можно безнаказанно оскорблять. А этого я не позволю. А сейчас извините, мне нужно отдохнуть. Не дав Кире опомниться, она вышла на улицу и растворилась в утренней толпе. Кира же, поднявшись в офис, попала в самый эпицентр бури. Воздух был густым от перешёптываний, а из коридора доносился яростный голос Андрея и звук, похожий на удар кулаком по стене. Дверь в курилку, как ей тут же сообщили, теперь висела на одной петле. Оставив сумку в кабинете, Кира направилась к человеку, который ещё вчера был её женихом, а сегодня стал ходячим воплощением кризиса. Она без стука вошла в кабинет и застала следующую картину: Дмитрий Петрович, развалясь в кресле, что-то увлечённо втирал Андрею, а Роман с отрешённым видом смотрел в окно. — ...ты только подумай, там отличные условия! Люди проверены... — Малиновский-старший подмигнул и, заметив Киру, галантно поднялся, поцеловал ей руку и вышел, бросив на прощание: — Подумай, мальчик, предложение стоящее! — Что происходит? — спросила Кира, оставшись наедине с двумя мужчинами. Андрей, бледный и с помятым лицом, тяжело вздохнул. — Дядя Дима предлагает сотрудничество с крупным производством в Латвии. Но они работают только по франшизе. Ты знаешь, я давно об этом думал... Предложение хорошее, но для запуска франчайзинга нужны определённые условия. Надо подумать... — Понятно. Надо всё посчитать, проверить и обсудить на совете, — она села в кресло напротив, и её взгляд стал жёстким. — А что за цирк ты устроил с утра? Отпустил Катю? — А ты разве не рада? Или теперь, когда она девушка твоего братца, ты за неё беспокоишься? — в его голосе прозвучала ядовитая насмешка. — Вчера в баре я увидела её с Сашей совсем другой... Она показалась мне милой девушкой. Она хороший работник, да и ты без неё как без рук. — Кира говорила ровно, но каждое слово било точно в цель. — Но если не хочешь работать с Катей — ищи нового помощника. Только не сейчас, когда идёт модернизация производства по плану, который вы вместе писали. Андрей от изумления даже присвистнул, отставив бутылку с водой. — Ром, ты это слышал? Она «чудище» защищает! — Прекрати, Андрей, — холодно парировала Кира. Рома смотрел на неё в немом шоке, будто видел впервые. — Думай, что делаешь. Сашка, может, меньше будет тебе мешать, зная, что вся работа, которую он тебе подкидывает, будет падать на плечи его девушки. — Она поднялась, и её фигура в дверном проёме казалась неожиданно грозной. — Скоро совет директоров. — А свадьба? — вдруг выдохнул Андрей, и в его глазах мелькнула последняя надежда. Кира на мгновение задержалась в дверях, не оборачиваясь. — А свадьбы не будет. Она вышла, мягко закрыв дверь. Андрей тяжело рухнул головой на стол, и в тишине кабинета прозвучал его сдавленный, бессильный стон. Рома молча отвернулся к окну, понимая, что дом, построенный на песке, рушится с безумной силой. — Кира чудит... Катя портит мне нервы... За что мне всё это? — Андрей с ненавистью провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть следы собственного бессилия. Роман, всё ещё глядя в окно, покачал головой. — Тебе надо извиниться, Андрей. Тем более если ты планируешь заниматься франчайзингом — тебе нужен человек, который разработает финпакет и франчайзинговый пакет. — Он специально сделал паузу и подчеркнуто произнёс: — А я знаю только одну такого человека... И, тем более, нужны деньги. Надо говорить с инвестором. Но я бы подумал, прежде чем работать по совету моего отца. — Ну, мы бы всё проверили! — откинулся на спинку кресла Андрей. — Хотя... дядя Дима не станет мне пакостить. Да, у него были проблемы с моим отцом, но они помирились. И сейчас мы с тобой у руля. Он не стал бы... — Ладно, — резко оборвал его Роман, наконец поворачиваясь. В его глазах стояла усталая тревога. — Сейчас у нас и без этих размышлений проблем хватает. Сначала разберись с тем, что у тебя тут рушится. Потом уже думай о латвийских авантюрах. Он бросил многозначительный взгляд на дверь, за которой только что исчезла Кира, и на смятый листок заявления Жанны, лежавший на столе как обвинительный акт. Проблемы, словно снежный ком, катились на них, и каждая следующая была крупнее предыдущей. И пока он смотрел на дверь, та внезапно распахнулась. На пороге стояла Мария, придерживая одной рукой глубокое декольте блузки, а в другой сжимая листок. Она нервно рассмеялась, заглядывая в кабинет. — Извините... просто мне позвонили... — Что вы врываетесь, Мария?! — недовольно вскрикнул Жданов. Маша снова засмеялась, но в её смехе слышалась истерическая нота. — Просто не дозвонились в приёмную! Вики ещё нет... а Катя... ну, вы знаете... А звонки важные... У нас проблемы. — Какие ещё проблемы? — устало выдохнул Жданов, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Маша отодвинулась на шаг, будто перед ней стояло нечто, что могло её укусить. Она глубоко вдохнула и, подняв листок, зачитала с монотонной, почти механической скоростью: — Налоговая запросила документы по импорту тканей. Роструд хочет провести выездную проверку по жалобе сотрудников на сверхурочные. Роспотребнадзор интересуется условиями хранения материалов на складе — у них анонимная жалоба. Ещё пожарные прислали предписание по эвакуации из-за неисправного датчика в складском коридоре. И... — Маша замолчала, потому что дальше было не слово, а грохот. Она посмотрела на них широко раскрытыми глазами. — Это всё одновременно. Четыре бригады должны прибыть сегодня , а ещё два запроса на анонимные проверки в письменном виде — завтра. Жданов вскочил с кресла так резко, что стол дёрнулся, и чашка с кофе опрокинулась, заливая коричневой лужей дорогой гранёный поднос и разбросанные документы. Он судорожно заходил по кабинету, а Рома в таком же шоке спросил, пытаясь сохранить остатки самообладания: — Маша, кто-нибудь уже в курсе? Бухгалтерия? Юристы? — Бухалтерия у нас в шоке, — девушка заломила пальцы. — Пытается найти экспортные декларации, но они должны быть у финансового директора. Они позвонили Кате; она сказала, что они в её кабинете, и положила трубку. Сейчас сюда придут люди из бухгалтерии... А юриста у нас стабильного нет. Позвонить адвокату? Или вы хотите, чтобы я сначала позвонила вашему врачу? — голос у неё слегка дрогнул от неуместной попытки пошутить. — Пошутите мне ещё, Мария, — прошипел Жданов, сжимая кулаки. — Звоните адвокату. Немедленно. В этот момент телефон в приёмной зазвонил снова. Вики там не было. Маша подбежала и схватила трубку. — Да, приёмная компании «ЗимаЛетто»... — её голос внезапно сорвался. Она медленно повернулась к кабинету; её лицо стало абсолютно бесстрастным. — Антимонопольная проверка... В фойе представитель. Маша подняла взгляд на Жданова и Малиновского. Они стояли, застыв, как статуи, сжимая виски и с трудом сглатывая ком, подступивший к горлу. Воздух в кабинете стал густым и тяжёлым, словно перед грозой, которая обрушилась на них разом, без предупреждения, сметая всё на своём пути. Жанна вошла в свою квартиру, скинула сапожки, и пальто упало на пол бесформенной грудой. Она опустилась на край кровати, закрыла глаза и выдохнула — долго, с облегчением. Лёгкий страх, что план мог сорваться, таял под напором уверенности: она со всем справится. Всегда справлялась. Она помассировала виски, где всё ещё пульсировала похмельная боль, и перед глазами, словно живой, возник он. Саша. Его пальцы, осторожно убравшие с её лица непослушную прядь. Его прикосновение, от которого она замерла, не в силах пошевелиться, позволив ему это и даже улыбнувшись — смущённо, против своей воли.

Она снова закрыла глаза, и память отбросила её в прошлую ночь, в полумрак бара, после второго круга тех самых «волшебных» шотов. «Ты хорошая артистка, Ларина, — его голос был низким, предназначенным только для неё. — Прирождённая». «Я? Нет, — она покачала головой, чувствуя, как тепло от текилы разливается по жилам. — Я просто умная». «Это да, — он улыбнулся, и в уголках его глаз залегли лучики морщинок. — Но и артистка ты хорошая. Поверь человеку, который ходил в театральный кружок в детстве». «Не могу поверить. Воропаев и театральный кружок... Кто бы подумал. Но, думаю, у тебя хорошо получалось». «Думаешь? — он сверкнул глазами, и в них плясали озорные чертики. — Я ушёл оттуда из-за стеснительности. Боялся публики. Был неуверенным в себе мальчишкой». «Хорошо, что ты это перерос. Самоуверенным циником тебе идёт куда лучше».

Она улыбнулась и подмигнула ему, опрокидывая стопку. Горьковатый вкус текилы смешался со сладостью сиропа. «А если я всё ещё играю роль?» — его вопрос повис в воздухе, внезапно серьёзный. «Тогда ты всем доказываешь, что ты отличный актёр, Воропаев. Как я и говорила — ты не циник. Ты "testardo"», — последнее слово она произнесла на итальянском, растягивая гласные.

Он рассмеялся, приятно удивлённый. «Testardo? Твердолобый? Ты серьёзно? Я-то твердолобый?» «Учил итальянский?» «Да. Мама мечтала жить в Италии. Вот и учил вместе с ней». «А я — со своей. Она тоже хотела переехать туда на старости лет...»

Они снова чокнулись стопками, и очередная порция алкоголя обожгла горло, сближая их ещё больше в этом общем, внезапно найденном воспоминании. «Так, театральный кружок... Что ещё я не знаю о тебе, Саша?» — она облокотилась на стойку, подперев голову рукой. «А давай о тебе! А что любила маленькая Ларина? Вряд ли ты играла в куклы Барби». «Не любила я Барби, — она фыркнула. — Я с карбюраторами и цифрами развлекалась. Стрельба, верховая езда, карате... Потом я поняла, что отец пытался сделать из меня сына, которого не получил. Никита всегда был очень чувствительным, не подходил под картину идеального наследника. Но благодаря маме я не потеряла себя в этом воспитании. Так в моей жизни появились танцы». «И что же мы танцевали?» — он наклонился ближе, и его дыхание коснулось её кожи. «Как думаешь?» «Думаю, не знаю, что думать... Но мне кажется, что в восемнадцать ты начала танцевать полдэнс. Так шевелить бёдрами при ходьбе... этому надо учиться».

Она рассмеялась, откинув голову. «Ну, немного не туда. Фламенко». «А вот сейчас моя фантазия уже уходит не туда», — он прикусил губу, и его взгляд скользнул по её фигуре. «Ой, она у тебя, кажется, уже давно ушла не туда», — она снова засмеялась, покрутив пустую стопку в пальцах. — Эти стопочки идут слишком легко. Опасные они». «Но не такие опасные, как ты, Ларина». «Может, ты боишься не меня, а себя возле меня, Воропаев?» — она сама потянулась к нему, играя приподнятыми бровями. «Ну, мне кажется, уже даже голуби в Центральном парке поняли, что я тебя хочу. Это давно не секрет». «Вау, какое откровение, — она прикусила губу, чувствуя, как закипает кровь. — А рюмочки-то не простые... Ну-ка, повтори». «Ты меня с ума свела, Ларина», — заявил он, но в его глазах плясали весёлые чертики, смягчая серьёзность признания.

Их взгляды встретились, и в воздухе заискрило. Она отвела глаза, но улыбка не сходила с её губ.

«Да и ты мне знатно в голову влез, Воропаев», — парировала она, подражая его тону.

Она подмигнула, бросая вызов: «Потанцуем, Воропаев?»

Ответом ей была лишь его улыбка — медленная, обещающая. Он не потянул её, а втянул в своё пространство; его рука скользнула по её спине, прижимая так близко, что между ними не осталось места для слов или сомнений. И они поплыли в такт джазу.

Жанну резко вернул в реальность настойчивый звонок в дверь. Она вздрогнула и села на кровати, сердце бешено колотясь. Подойдя к двери, она посмотрела в глазок и увидела Кристину, кружащуюся в коридоре под звуки «Historia de un Amor», лившиеся из её телефона. Жанна с насмешливой нежностью чмокнула про себя — только Крис могла явиться с таким саундтреком — и открыла дверь, встречая гостью той самой доброй и снисходительной улыбкой. — Где мои вещи, воровка? — тут же набросилась Жанна, изображая гнев, который не смог бы обмануть даже ребёнка. — Твои вещи? В шкафу, где им и положено быть... А те тряпки... я выбросила, — Кристина виновато улыбнулась, ловким движением проскальзывая в квартиру, словно боялась, что дверь вот-вот захлопнется. — Зачем ты это сделала? Ты с ума сошла, а? — брови Жанны поползли вниз в нахмуренной маске, но в глазах, прозрачных и живых, плескалось одно лишь любопытство. — А ты чего дома торчишь? — Крис, игнорируя её вопрос, прошла на кухню, поставив на стол пакет с едой, от которого потянуло ароматом чеснока и трав. — А я уволилась. — Чего? Мать моя женщина, зачем? — Кристина застыла с контейнером пасты в руках, её глаза стали круглыми, как блюдца. — Проучить этих индюков... — Жанна пожала плечами, с деланным безразличием доставая из кухоного ящика вилки, но в уголке её рта дрогнула затаённая усмешка. — Так доставай салфетки и рассказывай! — Кристина протянула ей пакет, и через мгновение они уже сидели друг напротив друга, погружаясь в ритуал совместного обеда. Жанна, тщательно подбирая слова и не открывая всех карт, объяснила, что ушла, чтобы снять с себя тень доносов, которые она, якобы, сыплет на Сашу. А потом, когда Крис услышала, что Жанна уверена — ей обязательно позвонят, чтобы вернуть, — она пригубила вина, и по её губам скользнула тёплая, знающая улыбка: — Хм, я тебя знаю. Ты не ошибаешься. Значит, всё получится... — Так ты зачем вещи выбросила, сумасшедшая? — не унималась Жанна, покачивая головой, но её собственная улыбка выдавала её с головой. — Решила, чтобы все поняли, что у твоего брата нет извращённого вкуса? Ты меня подставила, подруга! — Ничего подобного... — Ну да, так подумать — циник Сашка раскрыл красавицу под обликом ботанички... Ох, ты хитрая, Кристина... — Хитрая не хитрая, а вещи на мусорке... — парировала та с довольным, кошачьим видом. — А ты не помнишь? — Кристина приподняла бровь, и в её взгляде заплясали весёлые чертики. — Бля... Кристина... — Поняла, поняла, — она снова пригубила вина, и её глаза блеснули азартом. — Когда я привезла вас к тебе, мы поднимались в лифте... Ох, какая там атмосфера была, насыщенная! Беда, что только головы коснулись подушки — уснули. Горе-любовники... А потом, когда я тебя провожала к кровати, ты шепнула: «Кажется, я на твоего братца запала... кошмар...» Жанна перевела взгляд в окно, будто пытаясь нащупать в памяти ту хрупкую нить, и вдруг из глубин сознания всплыл тихий, но чёткий ответ Крис: «Это же отлично». А потом — свой собственный, сонный и полный сомнений: «Нам нельзя быть вместе». «Почему?» — допытывалась Крис. И снова её голос: «Ну, пока это я не закончу... точно нельзя. А там... неизвестно, захочем ли мы... Слишком много философии...». «Ну конечно, — пронеслось в голове у Жанны. — Пазл сложился». Все эти театральные жесты Крис — выброшенные вещи, оставление её с Сашей в квартире... Это был ультиматум, элегантно преподнесённый под соусом дружеской заботы. Крис намеренно выводила её настоящий, скрытый лик на поверхность, ускоряя события. Теперь, когда процесс был запущен, придётся действовать активнее и рискованнее, реализовывая план, который сама жизнь решила ускорить. Жанна покачала головой, и на её губах застыла кривая, недовольная ухмылка. Она посмотрела на Кристину, ища в её глазах хоть тень сомнения в её действиях. Но та лишь беззастенчиво пожала плечами, и её улыбка сияла торжествующей невинностью, словно говоря: «Что поделаешь? Кто-то должен был подтолкнуть тебя к краю». В этот момент телефон Жанны зазвонил, вибрируя о столешницу. Она взяла трубку. — Да, Славик... Хаос, говоришь? Отлично... Не прошли проверки, говоришь? Как же так... — её голос звучал густым, сладким сарказмом, а на губах играла холодная ухмылка. — Думаешь, когда? Завтра? Я тоже думаю — завтра позвонят... Надо им дать время, чтобы обдумать всё. Подожди, а старшему уже кинули наживку? Отлично... А Алёна им звонила... отлично. Спасибо. Женьке привет. Она положила трубку и подмигнула Крис, которая с улыбкой прищурилась, словно котёнок, видящий лучик солнца. — Сегодня «ЗимаЛетто» не прошло три проверки из пяти... Думаю, теперь им есть о чём подумать в контексте кадровых изменений. — Там всё так плохо с работниками? — Работает хорошо только цех. Коллекция отшивается идеально и отправляется так же. А вот административный этаж... это настоящий кладезь конфликтов, сплетен и опозданий. Милую атмосферу обеда прервал звонок в дверь её квартиры. Она встала, подошла к глазку и замерла: на площадке стояли Жданов и Малиновский. Она поймала себя на мысли, что была в коротком домашнем платье, с растрёпанными волосами, а на кухне сидела Кристина — та самая, что акционер их компании, — с бутылкой вина. За секунду она изобразила подруге в воздухе два силуэта: тестостеронового самца в очках и его нервного дружка, переминающегося с ноги на ногу. Глаза Крис округлились; она схватила тарелку, сумку и вино и юркнула в кладовку. — Уже иду! — крикнула Жанна, на ходу натягивая спортивный костюм. Она распахнула дверь; её лицо выражало шок — искренний, ведь визита этих двоих она не ожидала. — Добрый день, Катя, — почти хором произнесли гости. — Добрый... Чем могу помочь? — Мы хотели бы поговорить. Она шагнула в сторону, впуская их в квартиру. Мужчины осмотрелись, оценивая современный, почти стерильный интерьер, и уселись за стол, как два провинившихся школьника. — Чай? Кофе? Коньяк для смелости? — не удержалась от колкости Жанна, опершись о спинку кресла. — Нет, нет, спасибо, — заверил Роман, нервно проводя рукой по столу. Жанна села напротив. Пауза затянулась. Наконец она ухмыльнулась: — Давайте начну я, — начал Роман. Кристина в кладовке тихо хихикнула. Жанна слегка приподняла брови. — Давайте... Вы тут как группа поддержки, если я правильно понимаю? Малиновский вспомнил, как уговаривал Жданова в машине: «Она нам нужна, Андрей! После модернизации с ней расправимся. Но сейчас она необходима!» Андрей и сам уже понимал: все нити держались на человеке, которого он вчера оскорбил. Да и проверки, обрушившиеся на компанию в день её ухода, выглядели уж слишком подозрительно. — Это вы или ваш «дружок» натравили на нас проверки? — выпалил Андрей. — Месть за вчерашнее? Роман тут же стукнул его коленом под столом. Они же договаривались вести себя прилично! — Я знаю, что у вас снова была налоговая? — сделала удивлённое лицо Жанна, с трудом сдерживая улыбку. — Какие ещё проверки? — Какие-какие! — взорвался Андрей. — У нас сегодня кто только не был! Роспотребнадзор, трудовая инспекция, пожарные... Штрафы на сотни тысяч! Жанна тяжело вздохнула, изображая сочувствие. — Если это не вы, значит, этот козёл заступился за даму сердца... — Прекратите так говорить о моём мужчине, это во-первых. А во-вторых, вы же знаете Александра — если бы он это сделал, то сам бы пришёл посмотреть на результат и не стал бы скрывать. А у меня таких компетенций нет, чтобы проверки натравить на вас... я только с утра вышла на больничный и уволилась. Возможно, у вас недоброжелатели на стороне... Интервью директора «Фонтаны» видела с утра в метро, он явно вас недолюбливает... Я не знаю. Мы с Сашей договорились в начале отношений: работа — это работа, а личное — это личное. Если вы помните, он и мне нервы потрепал за эти месяцы. Но когда я выходила из офиса, я оказывалась со своим мужчиной, а не с акционером компании. Жаль, что вы этого так и не поняли. Она выдержала паузу. Молчание гостей было красноречивым. — Вы пришли предъявить мне претензию, что я на вас проверки навела? — она ухмыльнулась. — Вы можете запросить причины проверок и увидеть, кто, когда и при каких обстоятельствах их инициировал. Тем более если вы их прошли... — Мы их не прошли, Катя! — выдохнул Роман. — Большинство — провалили. Штрафы, приостановка деятельности... В порядке только те участки, где работала внедрённая вами документация. Это приводит к тому, что вы, Катя, были единственной, кто работал хорошо. — Да ну? — приподняла бровь Жанна. — А я вроде бы ещё вчера была той, кто стучит Саше... Разве нет? — Звонила Алёна Михайловна, — перешёл к главному козырю Роман. — Транш готов, но нужны документы, о которых знаете только вы. Она недовольна; задержка будет на два дня из-за того, что сегодня не смогла с вами созвониться. — Ну... Что вы хотите? — Попросить прощения, — тихо сказал Андрей. — Вы нужны нам, Катя. — Вы нам очень нужны, Катя, — поддержал Роман. — Понятно. А мне это зачем? — сложила руки на груди Жанна. — Я выкладывалась больше всех, а получила подозрения и унижения. Мне проверки хотели устроить... Зачем мне возвращаться? — Хотите зарплату повыше? Поднимем, на сколько захотите! — Я хочу карьерного роста. — Уберём приписку «исполняющая обязанности». Будете финансовым директором. — Отлично. А могу я заняться каким-то проектом? Хочу опыта. Могу, курировать новый проект или какую-то сферу, где проходит модернизация? — Мы как раз хотим взяться за франчайзинг. Будете курировать всё. Всё будет официально, совет директоров будет в курсе. — И я больше не услышу в свой адрес неуважения? — Больше не услышите, Катя, — Андрей мягко улыбнулся, и от этой естественной улыбки стало странно всем — и Жанне, и Роме. Она протянула руку. Андрей пожал её, затем — Роман. — Сегодня я правда хочу остаться одна… отдохнуть, — голос Кати прозвучал тихо, но с той самой финальной ноткой, что не оставляет пространства для споров. — А завтра в девять я буду на работе. Алёне Михайловне я сейчас же позвоню сама. Сейчас… мне нужно побыть одной. — Конечно. До завтра, — мягко кивнул Роман, тут же ощутив, как воздух в комнате сгустился от нежелания Андрея сдвинуться с места. Тот сидел, словно приклеенный, с застывшей на лице глуповатой и растерянной улыбкой. Взгляд Романа скользнул по лицу друга, и в памяти с болезненной чёткостью всплыла сцена в офисе, которая была всего час назад. Та самая, перед тем как они, набравшись наглости, поехали к Кате. Андрей, трясясь от ярости, набрал Сашу и начал орать в трубку, сыпля угрозами и требуя ответа. А в ответ — фирменное сашино: «Успокойся, истеричка. Я тут при чём? Скажи Кате, пусть даст тебе валерьянки. Псих». Роман никогда не забудет, как тогда изменилось лицо Андрея. Тот опустил трубку и посмотрел на него пустыми, невидящими глазами, словно по черепу ему ударили обухом. «Саша… не знает, что Катя уволилась? — прошепелявил он, и в его голосе было неподдельное удивление. — Почему она ему ничего не сказала?» А потом, уже тише, прозвучали слова, вогнавшие Романа в настоящий шок: «Ром… а может, ты был прав? Может, она и вправду за меня заступается… охраняет? Почему она скрыла от Саши всё?» Тогда Роман, чтобы не обрушивать на друга всю правду разом, лишь мягко намекнул, что видел их вчера вместе, и он уверен — между ними не просто рабочие отношения а самый настощий роман. В итоге они договорились на простой и безопасной версии: едут вернуть ценного сотрудника. Но сейчас, глядя на то, как Андрей буквально врос в стул, отчаянно цепляясь взглядом за каждое движение Кати, Роман с удивлением понимал — его расчет оказался верным. Друг не просто не хотел уходить. Он физически не мог заставить себя это сделать. — Мы пойдём, Катя… — повторил Роман, на этот раз вкладывая в слова твёрдую, почти отцовскую интонацию, призванную встряхнуть приятеля. И сработало. Андрей встрепенулся, будто очнувшись от глубокого сна. Он медленно поднялся, его взгляд на секунду зацепился за Катю — немой, полный немыслимой надежды и непрошенной нежности. — До встречи, — выдохнул он, и два простых слова прозвучали как клятва. Они уже были у двери, когда Андрей на прощание швырнул фразу, словно снежком в лицо — холодным, февральским, из сибирской метели: — Катя... вы прекрасно выглядите. Удивились все: и Жанна, и Роман, и даже Кристина в кладовке. И даже дама на этикетке бутылки красного, кажется, приподняла бровь. — Спасибо... — растерянно кивнула Жанна. Дверь закрылась. Жанна прислонилась к косяку и выдохнула с облегчением. Затем она открыла кладовку, откуда тут же появилась Кристина, отхлебнувшая прямо из горлышка. — Ну и стресс у тебя в жизни, Жанна! Вот почему ты такая худая! — она вытерла губы. — И он с какого перепуга комплименты раздавать вздумал? — Саше хочет насолить, не больше, — Жанна опустилась на стул и откинула голову назад, чувствуя, как адреналин медленно отступает, сменяясь сладкой усталостью от маленькой победы. — А какая ещё фунчоза? — бросила она в задумчивую тишину, больше самой себе, чем Жанне. Не дожидаясь ответа, она открыла верхнюю полку — тот самый потаённый уголок, где её подруга хранила нечто более ценное, чем просто виски: выдержанный, дымный односолодовый скотч. Со скупым, но щедрым жестом она налила золотистую жидкость в стакан и опрокинула его одним точным движением. Жанна, наблюдая за этим со своего кресла, лишь искренне улыбнулась, взяла сигареты из сумки и подошла к окну. — Франшизы... — поправила она, растягивая слово с насмешливым, почти барственным довольством. — Малиновский-старший предложил Жданову сотрудничество с Латвией. — А это разве не плохо? Франшизы... франшизы... — Крис явно рылась в кладовых памяти, — а это же право на производство коллекции? — бровь Кристины изящно поползла вверх. — Это же вроде солидно... — Да, солидно, как надгробный памятник, — парировала Жанна, её голос был струёй дыма — тонкой и едкой. — А ты думаешь, Малиновский-старший способен предложить что-то толковое, кроме как реализовать чужую идею, пока та не вышла из моды? — Она сделала ленивую паузу, давая словам обрести нужный вес. — Франчайзинг — изысканная форма саморазрушения, особенно когда партнёры свято уверены, что именно они — истинные создатели бренда. — Так... Я не поняла, — Кристина тоже взяла сигарету, её взгляд стал пристальным. — Тут без тебя не обошлось. Уголки губ Жанны дрогнули в подобии улыбки, и она выпустила дым в окно. — Малиновский-старший хочет их уничтожить. Дадим ему это сделать. Крис смотрела на неё, не до конца понимая, как всё это вообще должно произойти. Жанна, устроившись на широком подоконнике, щёлкнула зажигалкой и лениво выпустила тонкую струйку дыма. — Слушай, — начала она спокойно, как будто собиралась рассказать анекдот, — представь себе витрину в Риге. Люди в вечерних платьях от «ЗимаЛето», шампанское, вспышки камер, всё блестит. На вывеске — «международное расширение бренда». Пресса в восторге, клиенты счастливы, инвесторы хлопают. Красота, правда? Она усмехнулась. — Только под этой красотой — болото. Контракты составлены так, что непонятно, кто за что отвечает. Франчайзи экономят, берут ткани неизвестно у кого, отчёты не сходятся, подписи гуляют, а куратор из Москвы даже не в курсе, потому что он слишком занят «держанием линии с инвестором». Идеальная схема — все при деле, а виноватых нет. Крис чуть нахмурилась. — И что, всё держится на том, что никто не копает глубже? — Пока не треснет фасад, — кивнула Жанна. — Сначала платье возвращает капризная клиентка: «Нитка торчит». Потом два журнала пишут о «падении качества». А потом — бац! — короткая заметка: «Дом моды “ЗимаЛетто” связан с сомнительным производством». И понеслось. Она затушила сигарету, взяла бокал вина и с видимым удовольствием сделала глоток. — После этого всё идёт по законам жанра. Паника, падение продаж, инвесторы теряют цвет лица, а в контракте у них, оказывается, есть пункт о «вмешательстве в случае кризиса». Помощь? Ха. Это уже контроль. Совет директоров мечется, бухгалтеры переписывают отчёты, юристы шепчут друг другу «мы в жопе». И вот — трещина превращается в обвал. Жанна чуть прищурилась, глядя на Крис. — Всё рушится не за один день, а за серию аккуратных ударов. И знаешь, Крис… — она улыбнулась, тонко, почти ласково. — Андрей вспыльчив. Он не вытерпит давления. Попробует спасать всё «по-своему». А значит — наделает ошибок. И где-то через два месяца, к дню рождения Саши, у него будет самый роскошный подарок в жизни: первый настоящий крах Жданова. Такой, который не прикроешь ни отчётом, ни пресс-релизом, ни красивой фотографией в глянце. Крис приподняла бровь, улыбаясь с ленивым интересом. — Подарок для Саши… То есть ты знаешь, когда у него день рождения? Жанна театрально закатила глаза. — Даже не начинай. — Она подняла руку, будто защищаясь от её мысли. — У папы день рождения через пять дней после Саши, вот и всё. Не ищи мелодрамы, где её нет. — Ага, конечно. — Крис чокнулась с ней бокалами, улыбаясь слишком широко, чтобы быть неискренней. — А ты уверена, что он поспешит? Вдруг решит всё делать аккуратно, с умом? Жанна пожала плечами. — Андрей и аккуратность? Он реагирует быстрее, чем думает. Амбиции его слепят, он видит только то, что ему надо осуществить свой план-мечту. И, кстати, командировка Саши — шесть недель. За это время он расслабится. Без Саши у него — меньше контроля, меньше давления. Крис прищурилась. — А ты, значит, знаешь, когда у него командировка? Жанна отвела взгляд. — Я узнала заранее. Надо ведь понимать, когда он будет не в городе… и не сможет вмешаться. — Конечно, «надо», — протянула Крис, улыбаясь как кошка, почуявшая движение в траве. Жанна чуть усмехнулась, сделала глоток и, не глядя на неё, произнесла тихо: — Перестань, Крис. Иногда лучше не знать, откуда приходит ветер. Главное — вовремя поставить парус. Крис ничего не ответила. Только улыбнулась шире — так, как улыбаются те, кто уже догадывается, куда этот ветер подует. Пётр сидел за рулём, изредка бросая взгляды в зеркало заднего вида на своего шефа. Тот расположился на заднем сиденье, но не с телефоном в руках, как обычно, а просто глядел в окно на соседние машины, увязшие в плотной московской пробке. И Пётр не мог сдержать лёгкой улыбки. За девять лет работы с Александром Юрьевичем он изучил каждую его привычку, каждую гримасу раздражения. Но сегодня — ничего. Ни едкого замечания о городе-мегаполисе, ни раздражённого вздоха, ни нервного постукивания пальцами по стеклу. Воропаев сидел, откинув голову на подголовник, и в его глазах, в которых отражался свет огней, плелось какое-то тихое, задумчивое спокойствие. Пальцы его лишь лениво отбивали неслышный ритм по колену, будто под музыку, звучавшую только в его голове. Этот человек был для Петра не просто начальником. Их судьбы сплелись девять лет назад, когда Пётр, отслужив в армии и оставив мечту об инженерном дипломе, отчаянно искал работу. На его плечах лежала забота о матери-одиночке и трёх младших сёстрах. Армейский опыт и корочка механика стали его спасением, приведя в итоге к молодому, амбициозному клерку из министерства, которому требовался не просто водитель, а человек, способный быть тенью и щитом. Тот Воропаев в первый год работы был другим — более лёгким, улыбчивым. Рядом с ним тогда всегда была та самая эффектная брюнетка с ослепительной улыбкой, чьё присутствие делало Сашу мягче, солнечнее. Пётр помнил, как часто он тогда улыбался. Его твёрдый, стальной характер проступал лишь на работе, среди дел и с посторонними людьми — как скелет корабля под алыми парусами, скрытый под ветром и пеной. Там, где требовалась сила и холодный расчёт, он становился другим. Но рядом с ней — нет. Не рядом с прекрасной Еленой. А потом брюнетка исчезла. И начался тот самый год, который скрепил их рабочие отношения в настоящую мужскую дружбу, выкованную в огне. Саша стал резким, колючим, взрывным. Он бросался на людей, слова, обстоятельства. Всё, что было «неидеально», летело под ноги. Даже сёстры Воропаева удивлялись, как Пётр выдерживает эти вспышки. Но Пётр видел то, что было скрыто от других. Он видел взгляд Саши, когда тот оставался один, — растерянный, обиженный, закрытый в своей боли, как раненый зверь в логове. И потому Пётр терпел. Молча, с чисто армейским мужеством и пониманием. Потом был период загулов — попытки затопить боль в висках и случайных связях. Пётр и это пережил, оставаясь неизменным якорем в бушующем море жизни своего шефа. Но Саша умел быть благодарным. Его помощь никогда не была показной или унизительной. Когда тяжело заболела мать Петра, Воропаев просто оплатил лучшее лечение. Когда средняя сестра, талантливая и мечтающая о сцене, не могла поступить, — он тихо решил вопрос, и теперь она гастролировала по Европе. Пётр никогда не чувствовал себя должником; он чувствовал себя ценным. Ценным человеком, а не слугой. И сейчас, глядя в зеркало на этого неожиданно смягчившегося, почти умиротворённого человека, Пётр с теплотой понимал — он снова стал свидетелем перемен. Шеф не просто застрял в пробке. Он где-то далеко, в своих мыслях, и эти мысли, судя по лёгкой, почти неуловимой улыбке, тронувшей его обычно твёрдые губы, складывались в настоящую улыбку. И тогда Воропаев нарушил молчание. Его голос, низкий и чуть хриплый, прозвучал без прежней задумчивости, с лёгкой, почти озорной ноткой: — То, как ты всё утро мне улыбаешься, вызывает у меня немного странные чувства, Петя. — Он произнёс это, не отрывая взгляда от окна, но Пётр уловил в его профиле смягчение обычно жёстких линий. Пётр позволил себе улыбнуться шире, по-дружески. — Простите, просто вы ни разу не пожаловались на пробки. Непривычно. — То есть я ворчун? — Воропаев повернул голову, и в уголках его глаз заплелись лучики мимических морщинок — редкие гости на этом суровом лице. Пётр встретил его взгляд в зеркале, и они оба ухмыльнулись — один открыто, другой сдержанно, но с одинаковой теплотой. — Ни в коем случае. — Так глупо выгляжу со стороны? — уточнил Воропаев. Его тон был шутливым, но где-то в глубине, в самой бездонной его части, прятался искренний вопрос. — Нет, — Пётр ответил сразу и твёрдо, вся его игра исчезла. — Выглядите настоящим человеком, а не машиной. Разве это плохо? Воропаев отвернулся к окну, и его отражение в стекле стало серьёзным. — Очень плохо, Петя... Мне нельзя быть настоящим человеком. В его голосе прозвучала привычная, отточенная годами сталь, но Пётр знал — это не броня, а скорее боль от её тяжести. — Почему? — мягко, но настойчиво парировал Пётр. — Вы ведь хороший человек. Просто скрываете это от других. Но можно это не скрывать ото всех... Воропаев покачал головой, и снова в его голос вернулась та самая, новая сегодняшняя уязвимость, смешанная с иронией над самим собой. — Угораздило же меня, Петя... — А как по мне, лучше и не придумать, — Пётр сказал это так просто и искренне, будто объявлял погоду. — Прекрасное угораздило. — Опасное... Притягательное... Непредсказуемое угораздило, — прошептал Воропаев, словно признаваясь не Петру, а самому себе, глядя на мелькающие машины, которые теперь казались ему не назойливыми помехами, а гирляндами какого-то внезапного праздника. — Такое же, как и вы, разве нет? — Пётр позволил себе это маленькое дерзкое замечание. — Я уверен, что у вас всё получится. Просто надо подождать, чтобы вы там все скелеты прошлого повыкидывали. И всё у вас получится. Воропаев фыркнул, и тень улыбки снова тронула его губы. — А ты у нас Ванга? — Я её внук... — невозмутимо парировал Пётр, играя в эту старую, ихнюю игру. — А отец твой — Вольф Мессинг? — уже смеясь, продолжил Воропаев. — Его брат, Александр Юрьевич. Они снова ухмыльнулись, и в этот миг чей-то нетерпеливый клаксон прорезал дремоту пробки. Пётр недовольно моргнул фарами в ответ, пробормотав себе под нос что-то явно нелестное в адрес человека, надеявшегося уничтожить пробку звуковым ударом. — Ну и идиот не меньше... Куда ты сигналишь? — проворчал он. Саша ухмыльнулся, но его мысли были уже далеко. Словно вспышкой, в сознании пронзительно ярко всплыл вчерашний вечер. Бар, приглушённый свет, и она — Жанна, опёршаяся головой на ладонь. Её карие глаза, в которых таилась бездонная глубина. Он смотрел в них и сам не заметил, как его собственные губы тронула непроизвольная, счастливая улыбка.

Тишину бара, как гонг, разбил удар Вади по маленькой бронзовой тарелочке у стойки. А за спиной Саши какой-то уже изрядно поддатый мужчина бубнил что-то невнятное.

— Ну идиот не меньше...

— Не идиот, а генератор хороших идей, — парировал Вадя. — Время алко-шашек.

Вадя, бармен с лицом уставшего божества, с готовностью поставил между ними доску.

Это была не просто доска — это было ристалище.

Вместо чёрно-белых шашек — два ряда маленьких стопок: с одной стороны — янтарный коньяк , с другой — желтоватая, но прозрачная, как слеза, текила. Игра судьбы на клетчатом поле.

— Правила просты, как азбука, — голос Вади звучал почти ритуально. — Проиграл фишку — пьёшь. Сделал ход — задаёшь вопрос. Любой. И оппонент не может не ответить...

— Мы попробуем, — сказал Саша, не отводя взгляда от Жанны.

Та ухмыльнулась:

— Вот я знала, что ты меня споить хочешь... Знала и всё равно осталась.

Он наклонился так близко, что его дыхание коснулось её щеки, и шёпотом, который был слышен только ей сквозь джазовые переливы, спросил:

— Почему?

Жанна лишь загадочно ухмыльнулась в ответ:

— Давай сюда свою доску, Вадя. У меня ещё никто не выигрывал в шашки.

— Значит, приходи в пятницу, — бармен разлил содержимое по стопкам. — По пятницам у меня алко-шахматы. Там партии и по два часа идут... и вопросы поглубже.

Игра началась. Волшебный сиропчик, выпитый полчаса назад, сделал своё дело: снял внутренние оковы, обострил чувства и придал окружающему миру мягкую, соблазнительную размытость. Её пальцы медленно, с нарочитой небрежностью расстегнули ещё одну пуговицу, открыв начало кружевного края бюстгальтера. Потом, изогнувшись в талии, она сняла сначала один, потом другой сапожек на каблуке, бросив их под стол с тихим стуком. Этот демонстративный, почти интимный жест — она не позволила бы себе его прилюдно, в людном месте.

Теперь она сидела на барном стуле, и её тело обрело ту расслабленную, почти змеиную пластику, что рождается лишь на грани опьянения и полного раскрепощения. Её поза была немым, но оглушительно громким признанием.

Он в ответ на её раскрепощение совершил свои ритуалы. Медленно, не сводя с неё глаз, он закатал рукава дорогой рубашки, обнажив предплечья с проступающими венами. Это были не просто действия — это было разоблачение, шаг навстречу.

Ход 1. Жанна.

Она передвинула стопку текилы, срубив его коньяк. Безжалостно. Пальцы Саши сомкнулись вокруг стекла. Он осушил его одним движением, поставил с глухим стуком.

— Твой вопрос, — сказал он, чувствуя, как по венам растекается тепло, а взгляд невольно прилипает к треугольнику открытой кожи на её груди.

— Почему ты не сдал меня Ждановым? — её голос звучал мягко, почти небрежно, но взгляд был острым, как лезвие. — Это просто совпадение интересов? Или ты ждёшь момента, чтобы ударить в спину?

— А ты как думаешь? — его пальцы лениво скользнули по её запястью, задержавшись на секунду дольше, чем следовало. — Во-первых, ты открыла во мне то, что я в себе скрывал, — желание проучить Ждановых, всех Ждановых, а не только Андрея... Ну и, к тому же, мне слишком интересно наблюдать за тобой. Я хочу понять твой план... и тебя саму. До конца.

Он сдвинул свою рюмку и сбил её стопку. Их пальцы вновь соприкоснулись — коротко, но электрически. — Пей.

Она не отводила взгляда, выпила. Текила зажгла в её глазах стальной блеск, а по шее медленно скатилась тонкая капля — как будто сама ночь захотела отметить её движение.

Ход 2. Саша.

Он сбил её фишку и чуть склонился вперёд. — А ты почему внедрилась? — спросил тихо, почти шёпотом. — Могла прийти ко мне. Сказать: «ЗимаЛетто должно исчезнуть». Я бы понял. И, поверь, помог бы.

Жанна сделала глоток, поставила стопку. — Стратег не идёт в лобовую атаку, — ответила она спокойно. — Ещё недавно я не знала, можно ли тебе доверять.

Он усмехнулся. — А теперь знаешь? — Теперь знаю, что рисковать тобой опасно. Но... иногда опасность придаёт жизни вкус.

Саша чуть приподнял уголок губ. — Значит, я для тебя — риск? — Ты — азарт, — сказала она, и в этом слове прозвучал вызов.

Ход 3. Жанна. Дамочный ход.

Её простая шашка дошла до конца доски и превратилась в «дамку». Она заменила её полной стопкой коньяка. Саша взял её в руку, глядя прямо в её глаза. — Что будет после? — спросил он неожиданно мягко. — Когда ты получишь всё, чего добиваешься? Когда отомстишь?

Жанна чуть наклонила голову. — Тогда я стану свободной. Без цепей, без семейной мести, без клейма долга. Просто собой.

Он выпил. Опустил стакан. Его ладонь легла поверх её руки. — Уедешь? Она смотрела на его пальцы, охватывающие её запястье. — Не знаю... Возможно, останусь. — Хочу, чтобы осталась, — выдохнул он. И впервые его голос не был маской.

Между ними повис воздух, густой, как коньяк в бокале, горячий, как дыхание над стеклом.

Ход 4. Саша. Прорыв.

Он рванул вперёд, отдав две шашки, думая, что открыл ей фланг. Жанна лишь чуть улыбнулась — её встречный ход оказался ловушкой, и через секунду его прорыв обернулся тем, что он сам оказался под её дамкой. — Ты союзник или нет, Саша? Я знаю, что ты хочешь меня. Но дело тут куда глубже... На чьей ты стороне? Тут нельзя играть в двойные игры. — Ты думаешь, с тобой можно играть в двойные игры? — он рассмеялся, хрипло и с одобрением. — Ты же бульдозер... чертовски горячий бульдозер. — Я думаю, ты играешь в игру, где правила меняются ежеминутно. И мне нужно знать, на чьей ты стороне. Или ты со мной заодно, или... — Или? — он поднял на неё взгляд, полный тьмы и немых обещаний. — Или против меня... Тут только белое и чёрное, как на этой доске, тут нет серых зон. И я бы хотела, чтобы ты был со мной заодно... Не понимаю, почему так не хочу, чтобы ты был против меня... — Я не против тебя. Даже если бы захотел — не смог бы. Слишком уж... — он остановился, его взгляд скользнул по её губам. — ...у нас схожие желания, и слишком уж ты въелась в меня, Ларина.

Они сидели, разделённые доской, но пространство между ними трепетало. Он медленно выпил свою штрафную стопку, а она засмотрелась на его шею, затаив дыхание. — Что тебя больше заводит, Саша? — её голос стал низким, бархатным, полным скрытого вызова. Она наклонилась вперёд, и её дыхание коснулось его губ. — Сам риск? Или то, что это — строжайше запрещено?

Он поставил пустой стакан, и звук отозвался гулким эхом в наступившей тишине. Его рука скользнула ей на шею, большие пальцы провели по линии челюсти. — Ты. Меня заводишь ты.

Больше слов не было. Она потянула его за лацканы пиджака к себе, и их губы встретились в поцелуе, который был не вопросом, а ответом — на все заданные и ещё не заданные вопросы. Он только и успел набрать воздух, прежде чем с глухим стоном обрушиться в неё, в этот водоворот жажды, запрета и сладкой, сладкой надежды. Доска с шашками с грохотом упала на пол, но никто уже не слышал этого звона. Их игра перешла в иную, куда более древнюю и опасную фазу.

- Александр Юрьевич, мы приехали. Опоздали всего на семь минут. Пётр выключил двигатель, и в наступившей тишине его слова прозвучали особенно громко. Он обернулся, чтобы встретиться взглядом с шефом, но тот не слышал. Саша смотрел в окно, и его пальцы отбивали свой ритм по колену. - Александр Юрьевич? — мягко повторил Пётр. Саша вздрогнул, оторвавшись от своих мыслей, как человек, внезапно разбуженный ото сна. - Что?.. А, спасибо... Его голос был приглушённым, отстранённым. Он вышел из машины, поправил пиджак и, не оглядываясь, направился к зданию; его стройная фигура в дорогом костюме казалась неестественно прямой, будто собранной волевым усилием. Пётр остался в машине, наблюдая, как его шеф удаляется. И мысленно, как на киноплёнке, прокрутил кадры. Даже тогда, девять лет назад, с Еленой, он не видел Сашу в таком состоянии. С Еленой он был счастлив, но это была юношеская, почти воздушная влюблённость — яркая, но лишённая той опасной глубины, что читалась в нём сейчас. Та история была как весенний ветерок — лёгкий, переменчивый, неспособный устоять перед первым серьёзным испытанием. Елена хотела семью и детей в двадцать лет; её мир был полон романтики и простых радостей. Его же мир тогда только начинал строиться из амбиций, бетона и стекла офисных башен. Он пытался — да, он действительно пытался, отказываясь от проектов и проводя с ней больше времени, но его уступки были молчаливы, а её ожидания — громки. Поездка в Штаты по обмену и встреча с мужчиной, который видел смысл жизни в детских коленках и воскресных завтраках, поставила точку. Она не была плохой, Елена — прекрасная девушка, но она просто была не его. Все это видели, но все молчали. Весенний ветерок не мог согреть того, чья душа рождена для зимней стужи. Ему был нужен не лёгкий бриз, а зимний огонь. Чем опасен зимний огонь? Он обжигает до костей, когда вокруг всё замёрзло. Он ослепляет своей яркостью в кромешной тьме короткого дня. Он не согревает — он выжигает всё вокруг, оставляя после себя чистое поле для новой жизни. И с ним нельзя совладать; можно лишь принести себя ему в жертву, уповая на то, что он пощадит. Жанна и была этим огнём. Холодным, ясным, неуправляемым и прекрасным. И сейчас Саша, человек, годами выстраивавший вокруг своего сердца неприступную крепость, был напуган до глубины души. Он получил удар обухом — не по голове, а прямо в душу. Глубокое, всепоглощающее чувство, возникшее словно ниоткуда, выбило у него почву из-под ног, лишило его главного оружия — контроля. Пётр, человек, повидавший многое для своего молодого возраста, с первого взгляда понял, что они оба — и шеф, и эта загадочная Жанна — уже поддались этой разрушительной силе. И что это чувство, пугающее своей интенсивностью, было для Саши абсолютно новым и потому вдвойне опасным. Но, глядя на исчезающую в дверях спину Александра Юрьевича, Пётр с абсолютной ясностью осознал: она — идеальная для него партия. Ибо только зимний огонь может растопить лёд в душе, слишком долго пробывшей на морозе. Ближе к вечеру в квартире воцарилась та особая, звонкая тишина, что наступает после ухода гостей. Жанна осталась одна. Она опустилась в глубокое кресло у окна, кутаясь в мягкий плед, и кончиками пальцев принялась массировать виски, пытаясь изгнать напряжённую пульсацию. Внутри неё бушевал строгий внутренний судья: она позволила себе слабость, раскрылась и теперь беспощадно корила себя за эту оплошность. Быть уязвимой — непозволительная роскошь в её игре. Словно пытаясь смыть с себя остатки этих мыслей, она встала и пошла на кухню заварить чай. Взяв в руки тяжелый фарфоровый чайник, она вдруг замерла. Пальцы сами собой ощутили его шероховатую, ещё тёплую поверхность, и это тактильное ощущение вызвало внезапную, обжигающую картинку из утра: Саша в дверном проёме, освещённый утренним солнцем, с влажными от душа волосами и полотенцем на бёдрах. И мимолетная, дерзкая мысль: «Жаль, что это полотенце там вообще есть». Она снова поругала себя — «Не отвлекайся!» — но по губам её скользнула смущённая, самой себе признающая улыбка. Её вернул в реальность резкий звонок в дверь. Сердце на мгновение упало — не Саша ли? Подойдя и посмотрев в глазок, она с удивлением разглядела на площадке Федю. Он стоял, съёжившись от холода и неуверенности, капли дождя блестели на его куртке. Открыв дверь, она встретилась с ним взглядом. Сначала в его глазах мелькнуло пустое непонимание, он даже отшатнулся на сантиметр, присмотрелся. — Катя? Жанна? — проговорил он растерянно. — Это я, — с лёгкой усталой шуткой ответила она, жестом приглашая его войти. — Извини, что я без предупреждения... — он опустил взгляд в пол, потом с трудом поднял его. — Я хотел попросить прощения. Если ты уволилась из-за моего... шантажа... Мне очень жаль, я не этого хотел. Она мягко улыбнулась, в её голосе зазвучала тёплая, почти материнская нота. — Ах ты, мамин бандит... Ты тут ни при чём, Федя. У меня был конфликт с Ждановым, но он решился. Я завтра вернусь в офис. Так что можешь продолжать меня шантажировать. Хочешь чаю? На улице такой дождь... Заходи. Она усадила его на кухне, поставила перед ним чашку густого чёрного чая с плавающей долькой лимона, а потом достала из шкафчика старинную хрустальную вазочку и наполнила её конфетами. — Ешь, я знаю, ты любишь с орехами, — сказала она, садясь напротив. — Спасибо... — он машинально взял одну, с удовольствием разгрыз хрустящую оболочку. — У тебя милая квартира, Катя... Или Жанна? — Давай я останусь Катей. Для тебя. — Хорошо... А откуда ты знаешь, что я люблю с орехами? Вопрос повис в воздухе. Жанна сделала паузу, её взгляд стал тяжелым и пронзительным. — Это любимые конфеты моей матери... И их же очень любил в молодости твой отец. Федя замер с полной ложкой чая на полпути ко рту. Он смотрел на неё, не понимая. — Наши родители знакомы? — выдавил он. — Ну, я о твоём биологическом отце говорю... Он резко кашлянул, захлебнувшись чаем и шоком. — Что?! Жанна откинулась на спинку стула, сложив руки на столе. Её поза была одновременно усталой и собранной, позой рассказчика, готового поведать горькую истину. — Смотри, давай я расскажу тебе сказку. Грустную, но сказку. Жил-был маленький мальчик Федя. К сожалению, рос он под строгим и холодным влиянием человека, которого считал отцом. Тот часто его бил, а мама жалела Федю, но никогда не защищала перед ним. Это оставило глубокий шрам на хрупкой душе хорошего и милого мальчика. Но, несмотря на свинское воспитание отчима, Федя вырос хорошим парнем. Она говорила медленно, и каждое слово ложилось на Федю свинцовой печатью. Он сидел, не в силах пошевелиться, впитывая историю своей жизни, пересказанную чужим голосом. — Его мама, прекрасная Василиса, — продолжала Жанна, — была беременна от состоятельного и очень харизматичного мужчины, бизнесмена. Она мечтала о богатой жизни, ходила на модные показы в надежде встретить свою судьбу... и встретила. Влюбилась в женатого хозяина одной фирмы. Он оставил её, а когда она узнала, что беременна, пыталась выйти на связь. Но жена того состоятельного мужчины узнала обо всём и стала угрожать. Девушке пришлось бежать в родной город, к бывшему парню, Мише. Тот принял её с ребёнком в утробе, дав слово не обижать их... но своего слова не сдержал. Потом Федя вырос. А отчим, после смерти своей жены и твоей матери, пообещал найти тебе работу в столице. Он пришёл и стал угрожать жене того самого бизнесмена, мол, расскажу всем о внебрачном сыне вашего мужа. И той змее ничего не оставалось, как взять тебя на работу... Федя сидел в глубоком шоке, его лицо было белым как мел. Жанна встала, подошла к комоду, повернула маленьким ключиком потайной ящик и достала оттуда тонкую папку. Она вернулась к столу и положила перед ним пожелтевшую фотографию. На ней — молодая, улыбающаяся женщина с знакомыми Федиными глазами, а рядом с ней — суровый, но счастливый Павел Олегович Жданов. А на фото была дата — год до его рождения. — Ты должен был быть Фёдором Павловичем, а не Михалычем, — тихо, но отчётливо произнесла Жанна. Её голос был полон необъяснимой тоски. — Ты сын Жданова, Федя. Федя сидел, не двигаясь. Его взгляд метался между лицом Жанны и пожелтевшей фотографией. Казалось, воздух в комнате стал густым и вязким, он с трудом дышал. — Не может быть... — его голос был хриплым шёпотом. — Это какая-то... ложь. Подстава. Ты работаешь на Жданова, и ты... Он не договорил, сжав кулаки. В его глазах плескалась буря из неверия, боли и зарождающейся дикой надежды. — Это правда, Фёдор Павлович, — Жанна говорила мягко, но неумолимо, как хирург, вскрывающий гнойник. — Всё — правда. Твой отец — Павел Жданов. Моя тётя и твоя мать много лет назад жили по соседству. Они были подругами... но потом моя тётя уехала за границу, и они лишь изредка переписывались. Она сделала паузу, давая ему переварить это. Правда, как и любая хорошая ложь, должна быть дозированной. Настоящая же причина, по которой эти доказательства оказались у неё, — щедрый чек и её собственное умение убеждать людей. Так она уговорила Михаила, который решил не открывать пасынку правду, чтобы тот не отдалился. Тогда Жанна пришла в бешенство: как он может не исполнить последнюю волю жены? «Мерзкий мужчина», — подумала она и решила, что деньги решат этот вопрос. Так и случилось. Жанна купила эту информацию и оставила её для лучшего момента. Всю правду о том, что Федя — сын Павла, ей рассказала главная гувернантка в доме Ждановых; потом она нашла отчима Феди, и дело было за малым — купить всю правду. — Твоя мать, чувствуя, что болезнь не отпустит её, попросила мою тётю однажды... открыть тебе правду. Передать тебе это. С этими словами она осторожно, как реликвию, извлекла из папки сложенный листок бумаги. Конверт был старым, шершавым на ощупь. Федя машинально взял его. Почерк, крупный и размашистый, был ему знаком до слёз — это писала его мать. «...Он даже не дал мне слова сказать, просто выставил, как надоевшую собаку. Сказал, чтобы я и не думала никому рассказывать о наших отношениях, что я для него — ничто. Даже если бы он узнал о ребёнке, думаю, поступил бы так же. Гордый, чёрствый козёл... Прости за слова, но другого у меня для него нет... Я любила, а он использовал и сказал, что я меркантильная девочка и что на этом пора заканчивать... А через месяц я узнала, что беременна...» Федя читал, и буквы расплывались у него в глазах. Каждая строчка была криком души его молодой матери, униженной и брошенной. Это было неопровержимое доказательство. Боль, хранившаяся десятилетия, теперь жгла ему ладони. На самом деле письмо было написано в своё время Мише, но он не выбросил его и не отдал Феде. — Видишь? — голос Жанны вернул его в реальность. Он был тихим, но в нём зазвучала сталь. — Он оскорбил твою мать. Она знала, что рассказать ему о беременности бесполезно, он бы не поверил... Мерзавец! Она наклонилась к нему через стол, и в её глазах вспыхнул тот самый «зимний огонь», холодный и всепожирающий. — Ты должен забрать своё! За мать отомсти... — Как? — выдохнул Федя, всё ещё сжимая в руке письмо. — Мы подождём финального совета директоров, который будет через полгода, — её слова были чёткими и выверенными, как план хирургической операции. — Там будут подводить итоги работы Андрея. И на этом же совете... мы представим их вниманию нового претендента на пакет акций. Сына основателя. Мы предъявим все доказательства. Ты сможешь претендовать на долю. Стать тем, кем должен был быть. Не просителем, а равным. Федя смотрел на неё, и в его душе боролись смятение, жажда мести и ослепляющая ясность открывшейся перспективы. — Почему? — спросил он сдавленно. — Почему ты это делаешь? Что тебе с этого? Жанна откинулась на спинку стула. — Считай, что наши интересы... временно совпали. Но я сделала то, что хотела твоя мать — рассказала тебе правду. И передала то, что она оставила лично тебе. С этими словами она положила на стол ещё один листок. Он был меньше, истрёпанный на сгибах, будто его много раз перечитывали. Бумага была другого цвета, в мелкий цветочек, та самая, что Федя помнил с детства — на таких мама писала списки продуктов.

«Мой мальчик, мой хороший, Если ты читаешь это, значит, я уже не смогла сказать тебе всё сама. Прости меня. Прости за всё: за слабость, за молчание, за того человека, рядом с которым мы жили. Я должна была быть сильнее для тебя. Но есть одна правда, которую ты должен знать. Твой настоящий отец — человек с железной волей и холодным сердцем. Жданов Павел Олегович. Я полюбила его за силу, а он презирал меня за слабость. Я хотела его всего, а он только использовал меня. Но от нашей связи остался ты — и ты был лучшим, что со мной случилось. И теперь мой главный завет тебе: будь гордым. Всегда. Никогда и ни перед кем не унижайся. Не умоляй, не проси, не прогибайся. Ты — король своей собственной судьбы. Ты — мой сын, и твоя гордость — это всё, что у тебя есть. Береги её как зеницу ока. Люблю тебя больше жизни. Твоя мама».

Федя читал, и по его щеке медленно скатилась слеза, оставив мокрый след. Он не смахнул её. Эти слова, как ключ, открыли в нём всё, что годами замораживал лёд обид и унижений. Мать, вечно запуганная, с синяками под глазами, на самом деле завещала ему быть сильным. Это было её последнее желание, её благословение на борьбу. Он медленно поднял на Жанну взгляд. Слёзы высохли, а в глазах осталась только твёрдая, холодная решимость. Он аккуратно сложил оба письма, но в карман куртки убрал лишь одно — то, что было адресовано лично ему. Это был его личный манифест, его знамя. — Что нужно делать? — его голос был ровным и спокойным. В нём не осталось и тени сомнений. Уголок губ Жанны дрогнул в едва заметном, торжествующем движении. — Ничего. Работай. Веди себя как обычно. А когда придёт время... я тебе скажу. Только никому ни слова, это должно быть неожиданно для них. Она поднялась и, обходя стол, приблизилась к нему. Мягко, почти по-матерински, поправила воротник его куртки. — И запомни, Фёдор Павлович... Справедливость восторжествует. Он кивнул, поднялся с места. Движения его были немного скованными, будто он заново учился владеть своим телом, уже принадлежавшим другому, более значительному человеку. На прощание он обнял её — коротко, неловко, но в этом жесте была безмолвная клятва союзника. Жанна похлопала его по спине, чувствуя напряжение в его плечах. — Я думала рассказать тебе ближе к совету, чтобы не было соблазна сорваться раньше времени... но, видимо, надо было раньше. Ты ведь справишься, Федя. Он снова кивнул, уже у двери, не в силах вымолвить ни слова. Затем повернулся и вышел, притворив за собой дверь беззвучно, как призрак. Жанна осталась стоять посреди комнаты, слушая, как его шаги затихают за дверью. Резкий звонок прорезал тишину, заставив Жанну вздрогнуть. На экране телефона плясало имя, которого она не ожидала увидеть — Елена Александровна Пушкарёва. Она редко звонила, особенно вечерами. Жанна щёлкнула «ответить», поднося телефон к уху со странной смесью тревоги и любопытства. — Здравствуйте, Елена Александровна, — голос её прозвучал вежливо и тепло. Она считала семью Пушкарёвых очень милыми людьми. — Как вы? Как колени? — Спасибо, дорогая, твоими стараниями хорошо... Жанночка, солнышко, ты не занята? — голос был мягким, но в нём читалось беспокойство, та лёгкая дрожь, которую замечают внимательные люди. — Нет-нет, конечно, всё в порядке. Что-то случилось? — Да вот, звонок мне сегодня странный поступил, — Елена Александровна понизила голос, будто кто-то мог подслушать. — Мужчина один представился. Вежливый такой, бархатный голос. Спросил, как дела у моей дочери. Жанна замерла, каждый мускул её тела напрягся, как струна. Она инстинктивно выпрямилась, её взгляд стал острым, охотничьим. — И что же вы ответили? — спросила она, стараясь, чтобы голос не выдал внутреннего шторма. — А я сказала, как ты учила, родная! — в голосе послышалась лёгкая гордость за свою находчивость. — Что дочь моя работает в компании «ЗимаЛетто», очень занята, а мы с мужем на отдыхе на море. Слово в слово! Жанна медленно, очень медленно закрыла глаза и выдохнула беззвучный, долгожданный вздох облегчения. Воздух снова наполнил её лёгкие. — Спасибо, — прошептала она, и в этом слове была целая вселенная признательности. — А... мужчина тот не назвался? — Назвался, назвался! — живо откликнулась Елена Александровна. — Представился Павлом Олеговичем. Очень тебя хвалил, говорил, что вы самородок в компании, большая умница... Такие лестные слова говорил. И сказал, что ты сейчас на больничном, поэтому спросил, как дела. Павел Олегович Жданов. Ледяная волна прокатилась по спине Жанны. Она прищурилась, её взгляд утонул в темнеющем за окном стекле, где отражалось её собственное, внезапно обострившееся лицо. — Жанночка, — голос Елены снова стал тревожным, сбив её с размышлений. — Я вот думаю... Хорошо, что это я трубку взяла. А если бы Валера? Ты же знаешь его, он у меня простой, прямой... Он же не в курсе, что там надо историю держать, мог бы и ляпнуть что-нибудь... Мне кажется, тебе надо это знать. Жанна сглотнула комок в горле. — Елена Александровна, — сказала она, и её голос вдруг стал невероятно тёплым, — Вы — ангел. Вы мне очень-очень помогли. Больше, чем можете представить. — Да брось, детка, — смущённо буркнула та. — Ты там просто береги себя, ладно? Будь осторожна с этими... начальниками. — Обязательно. Я всё решу. А что скажете если поменяем вам номера телефонов? — Конечно, я скажу Катюше, она займётся ...Обнимаю ... — И я вас...всем привет! Положив трубку, Жанна ещё несколько секунд сидела в тишине, глядя в темноту за окном. Бархатный голос Павла Олеговича витал в комнате, незримый и грозный. Игра входила в новую, куда более опасную фазу. Но смс, что пришло на телефон, вернуло её в реальность: «Поговорим? Я у тебя под дверью» - Саша. Она и сама не поняла, как тело понесло её открыть дверь.