Ходячее бедствие!

Она не успела даже вдохнуть — дверь едва скрипнула, и на пороге появился он. Воропаев стоял, упершись ладонью в дверной косяк, заполняя собой всё пространство. Пришёл он не за объяснениями, нет. Создавалось впечатление, что он пришёл за ней, целиком, без остатка. Улыбнулся — чуть криво, так, как умел только он. И она поймала себя на том, что губы её сами, мгновенно, будто отражение в воде, ответили ему той же улыбкой. Взгляды их встретились, и время потеряло свою власть, замедлив ход до тягучего, сладкого полудрёма. Они смотрели друг на друга слишком долго — дольше, чем позволяли приличия, дольше, чем допускала случайность. Между ними висела невидимая, но осязаемая нить напряжения, густая от невысказанного. И лишь спустя это растянувшееся мгновение она заметила темнеющий след над его бровью. — Саша, что с бровью?.. Она отступила, пропуская его внутрь, и движение её руки было инстинктивным, почти неосознанным. Пальцы коснулись его лица, натянули кожу у раны, оценивая повреждение. Лёгкое, как дуновение, прикосновение скользнуло к виску, и он резко втянул воздух — не от боли, а от того, как это прикосновение всколыхнуло что-то спящее и глубокое внутри. — Просто упал, не заметил порог. Без тебя падать, конечно, не так интересно… но всё же… — его ухмылка была едва заметной, но она её поймала. Именно эта ухмылка, эта искорка вызвала в ней ответную волну — тепло, разлившееся по груди, словно пальцы коснулись не кожи, а самой души. Она прищурилась, притворно строго. — На чей кулак ты упал?.. — О чём ты… Её пальцы обхватили его правую руку — и нашли сбитую костяшку. — Ну да… ты, конечно, «упал». Наверняка не обработал? Заходи. Он шагнул за ней на кухню, и его взгляд был физически ощутим на её спине — как тёплый ветер, ласкающий обнажённую кожу. Он опустился на стул, а она, достав аптечку, смочила ватный диск. Подойдя вплотную, она осторожно коснулась раны, и её дыхание, прохладное и лёгкое, овевало его кожу, словно она пыталась задуть невидимое пламя. Он смотрел на неё пристально, до боли интенсивно, отчего сердце у неё дрогнуло и забилось чаще. Его руки сами просились лечь на её талию, на колени, ощутить тепло её тела, но он сжал их в кулаки, оставив при себе. — Сильно болит? — голос её прозвучал тише, в нём дрогнула тревога. Он не отрывал взгляда от её лица — от тревоги в глазах, мягкой влаги губ, едва уловимой дрожи пальцев. — Совсем не болит. А если поцелуешь — вообще пройдёт. Она закатила глаза, но предательские уголки губ всё же дрогнули. — Хитрый ты лис. Её пальцы провели по его скуле, слегка, игриво стукнув по бороде. Затем она взяла его руку и принялась за костяшки. — Скажи мне, дорогой… завтра я застану Жданова с таким же лицом? — Дорогой, говоришь? — его голос опустился на октаву, стал низким, хриплым, и этот звук пробежал по её спине разрядом. Внутри у неё что-то ёкнуло, сладко и тревожно. — Я угадала? — не отступала она. — Что вы не поделили? В нём что-то дёрнулось — острое, нестерпимое желание выложить правду, которое было сильнее всех условностей. Но он удержался. Не мог же он сказать, что они не поделили её. — Что произошло, Саша? Я должна знать. Дама Воропаева, между прочим, не в курсе, что ты там не поделил с её шефом. «Тебя», — сжалось что-то у него внутри, горячее и колкое. — Он обвинял тебя в проверках? Или из-за Киры? — перебирала она варианты, а взгляд её скользил по его лицу, изучая, испытывая. И тогда он, резко двинувшись, поймал её за запястье, развернул и усадил на край стола. Сам наклонился, сокращая расстояние между ними до минимума, так что воздух стал общим, а каждый выдох был наполнен дыханием другого. — Дама Воропаева… а ты когда сказать хотела, что уволилась? Она вздрогнула, но не от испуга, а от внезапности, от этой стремительной близости. — Я уже обратно принята. Да ещё как хотела — с почестями и маленьким плюсом. Это из-за этого? Ты серьёзно? — Твой шеф — идиот, — отрезал он. — Чему удивляться, что я разок съездил ему по лицу. К сожалению, он тоже успел ответить. Ты скажи, что происходит. О каких почестях идет речь? Она улыбнулась — тихо, с глубоким, скрытым смыслом, позволив взгляду скользнуть вниз: на его руки, упёртые на стол по бокам от её бёдер, на то, как он стоит, зажатый между её ног. — Так будем говорить? — кивнула она на их позу. — Кофе? Чай? Выпить не предлагаю — у нас это заканчивается странными приключениями. — Я бы выпил, — бросил он с вызовом. Усмешка тронула её губы, а в глазах вспыхнули огоньки: «тебе понравились приключения, да?» — У меня нет волшебного сиропа… но коньяк найдётся. Через мгновение на столе, между ними, стояли два хрустальных бокала, в которых золотился янтарём выдержанный коньяк. Она знала его вкус — он любил этот напиток за стоицизм, за умение сохранять лицо, когда внутри всё переворачивается. Коньяк был про него — про силу, уверенность и про мягкость, которую он не показывал первым встречным. Рядом с бокалами она разложила нехитрую, но изысканную закуску: ломтики выдержанного сыра с их терпко-сливочной нотой, отборные финики, мясистые и медово-сладкие, горсть грецких орехов и плитку горького шоколада. Эта комбинация — терпкость, сладость, солоноватость и лёгкая горчинка — идеально перекликалась с бархатистым ароматом коньяка, создавая не просто закуску, а целую симфонию вкусов. Это был микромир, тонко описывающий суть их отношений: сложных, многогранных, где вызов соседствовал с нежностью, а сладость возможного сближения оттенялась терпкой горечью невысказанности. Она скользнула пальцами по горлышку бокала. — Ты хотел поговорить. «Я хочу всю тебя…» — пронеслось у него в голове, и губы его дрогнули в сдержанной улыбке. — Жданов сегодня кричал, что начнёт франчайзинг и этим окончательно оставит меня без шанса руководить бизнесом... — И этим окончательно выроет себе яму, — она сделала маленький глоток, не сводя с него прищуренных глаз. — Я так и понял, что без тебя тут не обошлось, — усмехнулся он. — О… вы оцениваете меня по достоинству. Как мило. Хочешь услышать прогноз? — Хочу. — Посмотрим, как Андрей себя поведёт. Скорее всего, это станет началом конца. — Репутация? — С неё начнётся. Потом твой «зять» подписал договор, по которому инвестор может вмешаться в производство, если что-то пойдёт не так. Он прищурился. — А ты подключишься, да? — Не понимаю, о чём ты, — её улыбка стала лукавой, играющей. — А вдруг я возьму и заблокирую выход «Зималетто» в пространство франчайзинга? Что тогда будем делать? Он наклонился чуть ниже, опершись руками о стол, и в его глазах отразился не только свет кухонной лампы, но и внутренний, вырвавшийся на свободу огонь. Она повторила его движение, тоже упершись руками об стол, и насмешливо приподняла бровь. — Придется тебя обезвредить. — И как же это ты сделаешь? — Пытками? Шантажом? Или, может, соблазном... — Уммм... — Ум... — повторила она, растягивая звук, и улыбнулась. — Ты вроде вчера говорил, что ты мне союзник. Что-то поменялось что ли? — Поменялось. Но не факт о том, что я твой союзник... — Надо же, впервые сказал это вслух... Союзник.. — прошептала она чуть ниже, почти вполголоса, и подмигнула. «Ты что… просто увидеть меня хотел? Зачем приехал…» — пронеслось в ее взгляде, ясном и открытом. И она чуть улыбнулась, позволяя ему это прочитать. «Я тоже тебя хотела увидеть…» И снова натянулась между ними та тихая, теплая, мучительная нить — невысказанная, но осязаемая, горящая, словно медленный огонь, который они оба пытались игнорировать, но который с каждой секундой разгорался все сильнее, угрожая испепелить все преграды. Он медленно, почти ритуально, достал из кармана сережку. Тонкая цепочка из белого золота с мелким рубином на конце, каплей застывшей крови. Те самые серьги, единственные, что она оставила в образе Кати, от Жанны, от себя настоящей. С утра она не заметила пропажи, потом в обед нашла одну на подушке, а вторую, решила, навеки потеряла в том баре. — Ты взял ее как трофей? Споить Ларину — это тебе не шутки, — она подмигнула, вызывающе, а он в ответ лишь улыбнулся. — В танце на мне осталась, — сказал он, играя бровями. Фраза «в танце на мне осталась» повисла в воздухе раскаленным металлом. Слова сработали как заклинание, отбросившее их назад, в тот томный и напоенный джазом и темнотой бар.

"Она сама потянула его за руку на крошечный танцпол, под приглушённый, чувственный саксофон, вбивавший ритм прямо в пульс. Он не сопротивлялся, позволил ей завести себя в самый центр, в самый эпицентр зарождающейся бури. И вот они уже не танцевали, а просто стояли, двигаясь едва заметно, почти не двигаясь.

Он стоял слишком близко. Его ладони обхватили её талию, пальцы впивались в тонкую ткань платья, прожигая её до кожи. Она ответила ему тем же, обвив его шею, чувствуя под пальцами упругие мышцы и нервы, и жёсткие, коротко стриженные волосы. Они мерялись пульсом. Дышали в унисон. Её лоб почти касался его губ, а бёдра, в такт музыке, описывали крошечные круги, находясь в опасной, дразнящей близости от его.

— Ты всегда так танцуешь? — её голос был низким шёпотом, предназначенным только для него, сметаемым музыкой.

— Только когда меня провоцируют, — он наклонился ещё ближе, и его дыхание, горячее и влажное, обожгло её щеку. — А ты? Часто провоцируешь мужчин на… медленное самоубийство?

Она рассмеялась тихо и провела кончиком носа по его скуле, скользя к уголку его губ.

— Зависит от мужчины. Одних — на медленное. Других — на быстрое и неотвратимое.

— И к какой категории я отношусь?

— К особой. — Её губы оказались в сантиметре от его уха. Она почувствовала, как он вздрогнул. — К той, с кем хочется растянуть этот процесс.

Резкий шум у бара — бармен Вадя выводил кого-то из драки — заставил её резко повернуть голову. В этом движении её ухо, с той самой серёжкой, коснулось его рубашки. Тонкая цепочка цепко зацепилась за пуговицу на его груди. Она почувствовала лёгкий рывок, но не придала значения — весь её мир сузился до его рук на её спине, медленно скользящих вниз, к изгибу поясницы, и его бёдер, в такт прижимающихся к её бёдрам. Она вернула взгляд ему в глаза — тёмные, бездонные, обещающие все грехи мира.

— А у тебя есть предпочтения? — выдохнула она, чувствуя, как по всему телу бегут мурашки.

— В чём? — его губы скользнули по её виску, обжигая кожу.

— В способах… самоубийства.

— Да. — Его рука сжалась на её талии, прижимая её так близко, что она почувствовала каждую складку его одежды. — Предпочитаю, когда это происходит так. Медленно. Горячо. И когда партнёрша…

не спешит убежать. А я вот чувствую, твои способы мне понравятся…

— Ну, есть одна проблема… — она игриво прикусила губу, её глаза блестели в полумраке. — Сначала я заставлю тебя просить меня о самоубийстве…

Она улыбнулась, и он в ответ тихо простонал, прикусив свою нижнюю губу. Он наклонился к её губам, но она, встав на цыпочки, подставила шею. Его поцелуй обжёг нежную кожу у неё под ухом, и она закрыла глаза, подавив стон.

— Куда спешим?.. Не так быстро, сладкий..."

Воспоминание отбушевало, оставив после себя лишь тяжёлое, прерывистое дыхание в тишине кухни. Она открыла глаза, стараясь казаться невозмутимой. — Мне кажется, мы договорились не обсуждать тот вечер, нет? — она слегка откинула голову, бросая ему вызов. — Ты думаешь, этот вечер вообще можно забыть? — его голос был густым, как мёд, и таким же липким. Она потянулась за серёжкой, но он был быстрее, сжав её в своём кулаке, спрятав драгоценность в ладони. — Не так быстро, тигрица... — он снова поиграл бровями, а она в ответ лишь прищурилась. — Уммм... Так, так... И что же мне надо сделать, чтобы забрать серёжку? Осторожней с пожеланиями, Люцифер. — Сходи со мной в театр, Ларина. Она закусила внутреннюю сторону щеки, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Жанна ожидала чего угодно — намёка, дерзкого или пошлого предложения, но не этого. Не прямого приглашения на свидание. — Ты... ты меня на свидание зовёшь? — её брови удивлённо поползли вверх. — Ты меня удивил, Воропаев. — Она невольно прикусила нижнюю губу, выдав своё смятение. — Я умею удивлять, — парировал он, и в его глазах плясали чёртики. — Пока не сходишь со мной в театр — не отдам серёжку. Она понимала. Кричала сама себе: «Нельзя». Нельзя соглашаться. Нельзя позволять этой искре разгореться в пожар, который спалит все границы. Но её тело, её предательское тело, уже отвечало ему ещё до того, как мозг отдал команду. Внутри всё кричало «соглашайся», пока разум отчаянно сигналил тревогу. — Ладно... — слово сорвалось с её губ тихо, против воли её мозга. — Договорились. Одна встреча, в театре. Он улыбнулся. Широко, открыто, по-настоящему. И она с удивлением наблюдала, как на его обычно насмешливом лице расцветает эта искренняя, почти мальчишеская улыбка. И в этот момент она с ужасом и восторгом поняла, что это пугает её куда больше, чем любая его ухмылка. — Какая же ты милая, когда смущённая... — прошептал он, и его взгляд стал мягким, обволакивающим. Она фыркнула, с преувеличенным презрением закатив глаза, пытаясь скрыть дрожь, пробежавшую по коже. — Я не смущённая, я удивлена. Твоей наглости. — Чёрт, — он рассмеялся тихо, счастливо. — У меня получилось тебя смутить... Обведу этот день красным в календаре. — Он смотрел на неё так, будто перед ним было самое редкое и драгоценное зрелище на свете. — Подожди... Ты меня милой назвал... — она покачала головой, делая вид, что это невероятно. — Тут надо не красным обвести, а звёздочку в календарь вписать. Как «особо странный день». Он уже собирался парировать, протянул руку, чтобы коснуться её руки, но в этот миг его телефон пронзительно зазвонил, разрывая хрупкую магию момента. Жанна увидела, как та самая, безумно милая улыбка медленно сползла с его лица, словно её смыло ледяной водой. Лицо сменилось напряжённой маской, на которую легла тень волнения. — Алло? — его голос стал резким, как лезвие. Пауза, и воздух в комнате застыл. — Когда это случилось? Где вы?.. Я сейчас буду. Он бросил трубку на стол, и звук удара о дерево отозвался гулко в тишине. Он закрыл глаза, с силой сжав веки, словно собираясь с духом, чтобы не сорваться в бездну. — Саша, что случилось? — её голос прозвучал тихо и очень мягко, потеряв всю свою игривую лёгкость. Он открыл глаза. В них не осталось ни улыбки, ни намёка на игру. Только холодная сталь и бездонная тревога. — Эля. В больнице. Её... избили около дома. Жанна резко вдохнула, её рука рефлекторно коснулась грудной клетки... но уже через секунду её движения стали чёткими и быстрыми, почти отточенными, как по инструкции. Ни вопросов, ни паники. Она повернулась, схватила с тумбочки ключи от своей машины и решительно протянула их ему. — Поехали... я поведу... Она была уверена, что он отпустил Петра, ощущала, что он либо сам за рулём, либо приехал на такси. Неясно почему, но она это чувствовала. Больница встретила их стерильным холодом и приглушённым гулом тревоги. Они добрались сюда быстро — Жанна, как и Саша, не боялась штрафов, когда на кону было что-то важнее правил. Войдя в приёмную, они без слов поняли, куда идти — по сбившейся в тесную, трепетную группу у регистратуры. Крис, обнимающая за плечи бледную Киру, Жданов-младший и Малиновский, чьё лицо было вытянутым и серым, как пепел. — Как она? Что случилось? Кто мне объяснит, что произошло? — голос Саши был обезличенно ровным, стальным, но Жанна, стоя рядом, чувствовала исходящее от него напряжение, словно от раскалённого металла. Он всегда считал себя главным защитником своих сестёр. Пусть у Эли был влиятельный отец, готовый ради дочери на всё, но именно Саше она доверяла свои тайны, именно ему звонила, когда было страшно. Эта особая, тесная связь лишь подчёркивала, какое огромное, уязвимое сердце билось под его маской циника. Кира оторвалась от Крис и кинулась к брату, уткнувшись лицом в его грудь. — Кошмар... Она запретила звонить отцу — он сейчас в другой стране — и в полицию тоже... Я набрала сразу тебя... Она мне позвонила, сказала, что её избили около дома... Я вызвала скорую и помчалась туда... Нашла её на пороге подъезда, в крови, уже без сознания... Это ужас... — её слова оборвались рыданием. Саша молча погладил её по спине, его взгляд, тёмный и острый, уже искал того, кто даст ответы. — Где доктор? Что с ней? Он шагнул к двери процедурного кабинета, мягко передав дрожащую Киру в руки Кристины. Жанна, действуя на автомате, налила в пластиковый стаканчик воды и протянула. — Возьмите, Кира Юрьевна... Пейте медленно. — Спасибо, — та сделала жадный глоток, её руки мелко тряслись. — Возможно, ваша сестра знает, кто на неё напал? Раз попросила не сообщать отцу и полиции, — тихо, но чётко произнесла Жанна, её аналитический ум уже выстраивал версии. — И я так думаю, — сипло отозвался Рома, прислонившийся к стене так, словно хотел в неё вжаться, исчезнуть. Он был бледен до синевы. — Кто бы мог это сделать? — удивлённо спросила Кира, глядя на Жанну. — Ты думаешь, она знала обидчика? — Иначе бы просила вызвать полицию, разве нет? У неё есть недоброжелатели? — настаивала Жанна, её взгляд скользнул по лицам присутствующих, выискивая малейшую реакцию. Малиновский вдруг выпрямился, будто его ударило током, и выругался с такой силой, что воздух затрещал. — Чёртов ублюдок... Да я его... Он рванулся к выходу, но Жанна оказалась быстрее, встав у него на пути и подняв руку в умиротворяющем жесте. — Что? Кто? — Муженёк её бывший... Синицкий... Вот кто это сделал! — он посмотрел на Жанну с отчаянной надеждой, ища подтверждения. Жанна задумалась на секунду. Смог бы Синицкий, этот вылощенный делец, поднять руку на женщину? Ещё как — сто процентов да. Мерзкий подлец без совести и чести. В её практике встречались и не такие «джентльмены». Но мотив? — Да ты же знаешь, Синица бы так не поступил... Он же не подонок, — сказал Андрей, и Жанна почувствовала на себе его тяжёлый, оценивающий взгляд, словно он мысленно её раздевал. Она встретилась с ним глазами и заметила его разбитую губу, легко угадав причину сбитых костяшек Саши. — Мужчина, который ей изменял всю дорогу? Конечно, он подонок, — холодно констатировала Кристина, продолжая успокаивающе гладить Киру по плечу. — У них был конфликт... Он требовал у неё часть имущества, угрожал рассказать что-то её отцу... — Кира говорила быстро, на одном дыхании, словно прозревая. — Она мне не сказала, что именно, но боялась, что он откроет рот... Потом сказала, что послала его, и вопрос закрыт... Я думала, откупилась или отцу пожаловалась, но, видимо, нет... Жанну осенило: тайна! Та самая, что витала в воздухе на том злополучном ужине между Ромой и Элей. Она заметила, как между ними пробегали искры. Синицкий, должно быть, узнал о возобновившейся близости между Элей и Ромой. И угрожал рассказать — или, правильнее сказать, соврать — отцу Эли, что именно Малиновский причина развода. Ей бы он ничего не сделал, а вот Рому... Рому её отец мог стереть в порошок. Словно прочитав её мысли, Роман посмотрел на Жанну и спросил тихо, почти беззвучно, но так, что это прозвучало на весь коридор: — Это я... что ли, виноват в её таком состоянии? Все обернулись к нему с недоумением. Но он обращался именно к Жанне, потому что заметил — тогда, на ужине, её взгляд, полный понимания, скользнул между ним и Элей. Он понял, что она всё видела. И сейчас только она одна его понимала. — Роман Дмитриевич, давайте не будем торопиться с умозаключениями и самобичеванием, — её голос прозвучал мягко, но властно. — Дождёмся информации о состоянии Элеоноры, а потом вы спросите у неё напрямую. Давайте не будем накручивать себя. Её взгляд встретился со взглядом Крис, и между женщинами пробежало мгновенное понимание. Они перекинулись взглядом, полным молчаливого сочувствия и тревоги. — Боже, это я виноват... Какой же я кусок дерьма... — Роман, не в силах стоять, сполз по стене на пол, уронил голову на колени и начал тихо, методично биться затылком о стену. Жанна жестом остановила проходившую мимо медсестру и тихо попросила что-нибудь успокоительное — и для Романа, и для Киры. Вскоре они оба сидели на пластиковых стульях и в унисон, словно заведённые, постукивали носками ботинок по линолеуму. Крис и Жанна отошли к кулеру. — Как он мог узнать о том, что между Элей и Ромой вновь что-то намечается? — тихо спросила Жанна, наливая воду. — А оно намечается? — переспросила Крис, прихлёбывая тепловатую жидкость. — Сто процентов. Вот кто ему сказал? На презентации он не поверил, это было видно... Почему сейчас поверил? И что вообще случилось? Как он мог так поступить с ней, побить... Подонок... — Ещё один идёт прямо сюда, — едва заметно кивнула Кристина в сторону Андрея. Тот приблизился к кулеру, его взгляд был мутным. Ему казалось странным, что Кристина стоит и о чём-то шепчется с Катей. Крис, взяв свой стакан, молча отошла к Кире. Жданов принялся набирать воду. — Вы были неподалёку от больницы? Или вы прям все вечера с Сашей проводите? — он криво ухмыльнулся, всё так же меряя и оценивая её взглядом. Жанна, мягко говоря, удивилась. Быть прямолинейным — это знатно, но сейчас это было верхом бестактности. — Что, простите? — её брови поползли вверх. — Там сестра вашей невесты на осмотре, вся в крови, её избили, а мы будем говорить об этом? Да, мы были с Сашей вместе. Мы — пара. И мы не говорили о компании. Я вообще не понимаю, зачем вы сказали Саше, что я уволилась, раз я уже вернулась к работе. — А он вам сказал всё о нашем разговоре? — Жданов прищурился. — Нет… Я так и не поняла, почему у моего Саши разбита бровь, а у вас — губа, но оставим это. Сейчас есть проблемы и поважнее… — Да, надо план прописать по франчайзингу… — он мотнул головой, словно отмахиваясь от чего-то. Жанна прищурилась с таким ледяным презрением, что, казалось, воздух вокруг похолодел. — Я о том, что там женщина лежит избитая. — А, да, это в первую очередь, а уже потом… — Вы выпили? Возможно, вызвать вам такси? Вы как тут оказались вообще? — её тон не оставлял сомнений: это был не вопрос, а требование. — Кира позвонила. Мы с Ромой были на футбольном матче… Нет, нет, я побуду со всеми, — он отмахнулся и направился обратно к стене. Прислонился затылком, чуть вскрикнув от резкой боли — спина ныла невыносимо после сегодняшней стычки. Его тяжёлый, изучающий взгляд снова упал на Жанну, и в памяти, как киноплёнка, всплыл вечерний разговор с Сашей.

Кабинет Андрея Жданова был залит холодным светом люминесцентных ламп, отсвечивающих от глянцевых поверхностей. Воздух пах дорогим парфюмом и сомнениями. Дверь отворилась без стука, и в проёме возник Воропаев. Он стоял, заполняя собой пространство; его энергия была плотной и угрожающей, как предгрозовой воздух.

— Совершенно не хочу видеть твою рожу сегодня, — его голос был низким, обтекаемым сталью. — Надеюсь, когда мы с Катей выйдем, ты уже поедешь шариться по клубам. И да, найди нормальный кабинет для Кати. Она не заслуживает сидеть в этой норе.

Он уже подошёл к каморке, когда слова Андрея, произнесённые с притворной небрежностью, остановили его, как удар хлыста. — А Кати нет. Она же уволилась.

Саша замер. Плечи напряглись, став резкими под тканью пиджака. Он медленно повернулся. И в его глазах, обычно скрывающих все эмоции за завесой иронии, вспыхнуло чистое, ничем не приглушённое изумление. Андрей увидел это — и торжествующая ухмылка тронула его губы. Он попал в цель. И да — он действительно не знал. Не играл. Сейчас он был в шоке.

— Уволилась? — слово прозвучало тихо, но в нём был сконцентрирован весь ледяной ужас. — Ты прям вправду не знал? Да, уволилась. Обиделась за вчерашнее.

Мгновение Саша молчал, переваривая информацию. Потом его лицо вновь обрело привычную маску, но теперь она была высечена из льда. — Ну, наверное, оно и к лучшему. Наконец-то освободится от горе-начальника.

— Рано радуешься, — Жданов откинулся в кресле, наслаждаясь моментом. — Я уговорил её вернуться. Она очень мне нужна. Прекрасный специалист… Да и, как я разглядел, начинаю тебя понимать. Девушка она очень… красивая. Очень.

Последние слова он произнёс нарочито медленно, растягивая их, вкладывая в них весь свой грязный подтекст. И это сработало.

— Слушай сюда… — голос Саши стал тише, но от этого лишь опаснее. Он сделал шаг вперёд, и его тень упала на Жданова. — Ты свои флюиды держи при себе, мерзавец. Не смей даже смотреть на Катю. Ты меня понял?

Но Андрей, опьянённый своей мнимой победой, продолжал лезть на рожон. — Какая девушка… красивая, умная… да и, чёрт побери, сексуальная безумно… Поможет мне запустить франчайзинг — и ты вообще никогда не сдвинешь меня с этого кресла, даже бульдозером. А там, может, она и увидит, что есть рядом мужчина… и получше.

Жданов встал, подошёл к Воропаеву и, встав напротив, ухмыльнулся. Прошла секунда — последовал молниеносный удар, который Жданов не ожидал. Чётким, выверенным, без лишнего размаха. Кулак Саши со всей силой врезался в челюсть Андрея. Тот с грохотом полетел на пол, снося на своём пути тяжёлое кожаное кресло. Губа его мгновенно распухла, проступила кровь. Он ударился боком о ножку стола, и тупая боль пронзила всё тело.

Саша не спеша подошёл, наклонился и, схватив Жданова, резко поднял его на ноги. Он вцепился в его дорогую рубашку, сминая ткань, и прижал к стене, так что голова Андрея откинулась с глухим стуком. — Я убью тебя, — прошипел Саша, и в его глазах горел холодный, абсолютный огонь. — Просто убью. Уничтожу, если ты посмеешь ещё раз сказать что-то подобное.

Он с силой тряхнул его, демонстрируя своё превосходство, затем отпустил одну руку и со всей яростью ударил кулаком в стену — в сантиметре от головы Жданова. Строительная пыль осыпалась с гипсокартона.

И в этот момент, воспользовавшись кратким замешательством, Андрей, обезумев от боли и унижения, нанёс ответный удар. Его кулак угодил Саше в бровь. Тот лишь отшатнулся, провёл пальцем по ссадине, увидел кровь — и ухмыльнулся. Это была улыбка хищника, почуявшего кровь. — Все эти мышцы для чего? Удар — как у девчонки.

Взбешённый Жданов ринулся на него снова, но Саша успел увернуться, и Андрей, промахнувшись, едва не рухнул на собственный стол.

В этот момент дверь распахнулась, и на пороге застыл Малиновский. — Эй, мужики, вы чего? Я всё понимаю, но чтобы прям по мордам да в офисе...

Саша не сводил взгляда со Жданова. Он подобрал с пола свою папку, смахнул с неё невидимую пыль. Его движения были выверенными, полными достоинства и скрытой силы. — Ещё раз заговоришь в таком тоне и контексте о Кате, — его голос прозвучал как приговор, — я тебя просто уничтожу.

И он вышел. Не хлопнув дверью, не оглянувшись. Просто вышел, оставив за собой гробовую тишину, разбитую губу Андрея и звенящее ощущение неотвратимой угрозы, нависшей в воздухе, густое, как смог.

Жанна вновь почувствовала на себе этот тяжёлый, изучающий взгляд Андрея. Она не понимала, что он искал в её чертах, но делала вид, что не замечает. Молча, с полным самообладанием, поправила волосы на левый бок, словно ставя преграду, и села рядом с Кристиной. В этот момент дверь процедурного кабинета открылась, и на пороге появился Саша. Он нёс на руках Элеонору. Её лицо было бледным, как мрамор, искажённым отёками и синевой свежих гематом. Белая повязка закрывала переносицу, пластырь — рассечённую бровь, а руки, лежавшие на груди, были туго перебинтованы. Она прильнула головой к его плечу, и тихий, безжизненный голосок повторял заученную фразу: — Доктор, вы же сказали, угрозы жизни нет… Я хочу домой, в свою кровать, а процедуры буду приезжать… — Ладно, вот список лекарств, и больше отдыхайте, — устало произнёс доктор, пожилой мужчина с умными, уставшими глазами. Доктор хотел передать листок Саше, но, видя его взгляд, устремлённый на Жанну, всё понял и молча отдал бумагу ей. — Вы уверены, что не хотите написать заявление в полицию, девушка? — снова обратился он к Эле. — Я просто упала, когда заходила в подъезд, и очень сильно ударилась… Вот и всё, — прошептала она, отводя глаза. — Девушка, я работаю врачом больше двадцати лет. Я знаю, что такое избиение, — его голос стал твёрже. — Подумайте и заявите. Вот справка о том, что вас избили. Он вновь протянул документ — теперь уже прямо Жанне, словно видя в ней больше всего самообладания и одновременно сочувствия. — У вас сломан нос. Смещения, к счастью, нет, дыхание функционирует хорошо. Но нос сломан, множество ссадин… Вы уверены, что такое можно прощать? — Мы не простим, доктор, — тихо, но с такой железной уверенностью сказал Саша, что слова прозвучали как клятва. Он кивнул врачу — в этом кивке были и благодарность, и обещание. — Я благодарна, доктор… Я хочу домой. Просто домой и поспать, — умоляюще сказала Эля. — Я подумаю над вашими словами, обещаю… — Но не оставайтесь одна. Пусть кто-то будет рядом. Если начнётся кровотечение из носа — сразу возвращайтесь. Спать можете спокойно, сотрясения нет. И ещё одно… — он на мгновение замолчал, глядя на неё с отеческой нежностью. — Вы прекрасный цветок, Элеонора. А с цветами нельзя поступать так вандально. Доктор ушёл, и тут же все налетели на них с вопросами, словно стая встревоженных птиц. — Как ты? Кто это сделал? Это этот мерзавец? Это из-за меня? — залпом выпалил Роман, его лицо исказилось гримасой вины. Саша лишь прижал сестру крепче. — Так, оставьте её в покое, ей нужен покой. Мы едем ко мне. — Нет, давай ко мне, — предложила Кира, хватая Элю за руку. — Все вместе, но ко мне. Они вышли из больницы, и ночной воздух обжёг лёгкие после больничной стерильности. — Я вас отвезу… Скажите, куда, — предложила Жанна, доставая ключи. — Спасибо тебе… — Саша сказал это на выдохе, с такой искренней благодарностью, что у Жанны сжалось сердце. Он бережно, как ребёнка, уложил Элеонору на заднее сиденье её внедорожника. — А я отвезу Киру и Кристину, — вызвался Рома. — Я сяду за руль, у тебя руки дрожат, — мягко, но настойчиво сказала Крис, протягивая ладонь за ключами. — А я повезу Киру, — неожиданно предложил Андрей. Кира посмотрела на него с усталым упрёком: — Андрей, ты не подошёл ко мне ни на минуту сегодня вечером. Езжай домой. Будем на связи. Она села в машину к Роме, а Андрей остался стоять на тротуаре — одинокий, растерянный, внезапно никому не нужный. Две машины тронулись, мягко разрезая ночной воздух, и растворились в темноте, направляясь к дому Киры. По дороге Жанна на секунду свернула к круглосуточной аптеке. Пока она бегала за лекарствами и охлаждающим гелем, Саша сидел на заднем сиденье, держа голову спящей сестры на коленях. Его ладонь покоилась на её волосах — осторожно, бережно, будто он боялся причинить ей боль одним прикосновением. Когда Жанна вернулась, поставила пакет на пассажирское сиденье и завела машину, он поднял на неё глаза. В этом взгляде было всё — вина, беспокойство, страх, злость на весь мир. Но и немой вопрос. Она тронулась, и только спустя несколько минут он заговорил. Голос был хриплым, словно застрявшим где-то под рёбрами: — Жан… О чём говорил Малиновский в больнице? Синицкий… Почему он решил, что её избил Синицкий? Жанна посмотрела на него в зеркало заднего вида. Его лицо было напряжённым, губы сжаты в тонкую линию. Она вздохнула: — Она не хотела сообщать об избиении. Если жертва боится говорить — значит, знает обидчика. Очень вероятно, что это он. Он угрожал ей… как говорит Кира, — рассказать что-то её отцу. Причина может быть любой. Возможно, у них с Ромой… — она сделала паузу, подбирая максимально деликатные слова, — не всё окончательно завершено. А может, наоборот, — что-то снова началось между ними, и, возможно, этот мерзавец шантажировал её этим. У Саши расширились глаза — резкое удивление, переходящее в ярость. — Да офигеть — пробормотал он. — Одного мерзавца в прошлом мало, так она к другому вернулась? Господи… Он отвёл взгляд, напрягшись так, что скулы свело. Он вспомнил, как сестры подшучивали, что Крис нужна пара. Как уговаривали его найти ей «нормального парня». Он всегда отмахивался, повторяя, что она сама разберётся. Что она сильная. Что у неё голова на плечах. И каждый раз, когда он видел, каких мужчин выбирали другие его сестры, внутри всё холодело. По крайней мере, Крис не привела домой ни Жданова, ни Синицкого. И вот теперь…Малиновский нарисовался в этих рядах. — Даже если так… — его голос дрогнул. — Почему она боялась отца? Он бы ей ничего… — Он замолчал. В глазах мелькнуло озарение и ужас. — За Рому… Она боялась за этого мерзавца. — Тише, — мягко остановила Жанна. — Она может услышать. Пусть придёт в себя, она всё сама объяснит. Она видела его взгляд на Эле — тёмный, тяжёлый, прожигающий. В нём было всё: ярость, боль, беспомощность, вина перед сестрой, которая, как он думал, пострадала из-за его отсутствия. — Саша, — тихо сказала она, — это не твоя вина. Прекрати. Он поднял глаза на зеркало. На секунду в его взгляде мелькнула грустная, почти мальчишеская улыбка — усталая, надломленная. Как будто он удивлялся тому, как легко она читает его внутренние штормы. — Виновато только одно животное, — тихо, почти глухо произнёсла она. — Которое сгорит в собственном огне. Больше никто. И этот мерзавец Малиновский… — она вздохнула. — Он тут не виноват. Как бы я его ни презирала, он тоже жертва в этой ситуации. А Синицкий… подонок, и должен ответить за свои поступки. В салоне снова сгустилась тишина, но теперь она была другой — не неловкой, а наполненной глубоким, безмолвным пониманием. Она чувствовала, как его тревога, тяжёлая и липкая, как смола, заполняет пространство между ними. — Я боюсь, что и с Кирой будет так... — его голос прозвучал приглушённо, словно признание, вырванное из самой глубины. Он смотрел в тёмное окно, но видел не ночной город, а пугающие образы будущего. — Жданов не намного лучше Синицкого... А вдруг меня не будет рядом, когда он её обидит? Жанна нашла его взгляд в зеркале заднего вида. Её глаза были не просто понимающими — в них горел тихий, но неугасимый огонь уверенности. — Я думаю, Кира посмотрит на опыт сестры, и это поможет ей принять правильное решение, — сказала она мягко, но твёрдо. — Я не думаю, что Жданов дойдёт до того, чтобы поднять руку на женщину... но кто его знает. Однако не стоит недооценивать Киру, Саша. Она — не хрустальная ваза. Она умная, сильная женщина с собственным стержнем. И у неё есть ты. Твоё присутствие в её жизни — это уже щит. Ты не можешь прожить жизнь за сестёр, но ты можешь быть тем маяком, который не даст им окончательно сбиться с пути. Она говорила не только о Кире, но и о нём самом, снимая с его плеч груз гиперответственности. В её голосе не было жалости — лишь уважение к его тревоге и спокойная уверенность в силах тех, кого он так яростно защищал. Это была не поддержка-утешение, а поддержка-союзник, молчаливо напоминающая: «Ты не один, и их силы — тоже часть твоей крепости». Они подъехали к дому. На крыльце их уже ждали Рома, Кира и Крис — бледные, взволнованные, замершие под жёлтым светом лампы. Не успел мотор заглохнуть, как Эля открыла глаза — будто почувствовала, что вернулась в место, где когда-то была счастлива. Дом Киры был почти ей родным — здесь она проводила вечера, смеясь, готовя, споря обо всём на свете. Рома рванул дверцу, подался вперёд, и руки его дрожали. Он осторожно обхватил Элю за талию, будто беря на руки хрустальную куклу. — Извини меня... Прости меня... Пожалуйста, — шептал он, прижимая её к груди. Она погладила его по плечу — тихо, устало, бесконечно вымотанно — и снова отключилась, убаюканная успокоительным и собственным шоком. Все направились к подъезду молча, словно боялись разрушить хрупкую тишину этой ночи. Жанна протянула Саше больничные бумаги и пакет с лекарствами. Он взял их, и их пальцы на секунду соприкоснулись — тёплое, благодарное, очень личное касание. — Я вас оставлю в семейном круге, — сказала она негромко. — Мне очень жаль. Но главное — её жизни ничего не угрожает. — Спасибо тебе, Жанна, — сказал он. Он стоял прямо, но в его осанке впервые читалась тяжесть. Как будто он нёс на плечах весь дом, весь страх за сестру, всю злость, которая рвала его изнутри. Она сделала шаг вперёд и обняла его. И он, этот несгибаемый Воропаев, на миг забыв о своей силе, опустил голову ей на плечо, будто ища спасения в её тихой крепости. Она почувствовала напряжение его мышц, дрожь, которую он тщательно скрывал ото всех. Её пальцы мягко скользнули по его затылку, по коротким, колючим волосам, успокаивая — как умеют только самые близкие души. Потом её губы, прохладные и мягкие, коснулись его разбитой брови. Это был не поцелуй, а нечто большее — печать исцеления, молчаливая клятва, что раны, и физические, и душевные, имеют свойство затягиваться. — Пусть всё плохое останется позади, — шепнула она. — Если что — звони. Она села в машину, и красные задние фонари растворились в темноте, унося с собой его боль и её тихое обещание: она не оставит его одного в этой личной битве. Он ещё секунду смотрел ей вслед... а потом повернулся и ушёл в подъезд — внутрь, к сестре, к своим демонам, к ярости, которая копилась под кожей. На следующем светофоре Жанна застыла, уставившись в одну точку за лобовым стеклом. Её мысли были далеко, в лабиринтах причин и следствий. Резкий сигнал клаксона позади вырвал её из оцепенения — загорелся зелёный. Она тронулась и, доехав до очередного перекрёстка, её пальцы с уже знакомой им холодной решимостью набрали номер. — Да, Славик... — её голос был низким и собранным, в нём не осталось и следа от нежности, звучавшей минуту назад. — Слушай, помнишь Синицкого? Мне нужна информация. Узнай, была ли его машина сегодня вечером около дома его бывшей. И если да... у меня к тебе просьба. Деньги не проблема. Пауза, в которой слышалось ровное дыхание и гул мотора. — Да, случилось. Похоже, одна скотина забыла, как следует вести себя с женщинами. Напомним. Она положила телефон на пассажирское сиденье. В её глазах, отражавших огни ночного города, не было ни сомнений, ни жалости. Только стальная воля и холодная ярость, тронутая лёгкой дымкой презрения. Саша бесшумно прикрыл дверь ногой, задержавшись в прихожей, чтобы глаза привыкли к полумраку. Квартира встретила его густой, почти осязаемой тишиной — такой хрупкой, что, казалось, одно неловкое движение могло разбить её вдребезги. Он неслышно ступил вперёд, заглянул в спальню. Эля спала, свернувшись калачиком на плече Ромы. Тот лежал неподвижно, застыв в неестественной позе, будто боялся малейшим вздохом нарушить её хрупкий покой. Он держал её осторожно, почти благоговейно, двумя руками, прижимая к себе так, словно это было самое драгоценное и беззащитное существо, которое ему довелось коснуться. И впервые за этот бесконечный вечер на лице Романа не было ни паники, ни вины — только бесконечная, почти болезненная нежность, стиравшая все его прежние маски. Саша тихо выдохнул, мысленно выругавшись, и отступил назад. На кухне горел тусклый свет бра, отбрасывая мягкие тени. За столом сидели Кира и Кристина — обе взъерошенные, с размазанной тушью и огромными глазами, в которых застыл немой вопрос. В их руках, как по команде, замерли по бокалу коньяка. Этот напиток в их семье давно стал универсальным лекарством от всех бед, но сегодня он выглядел скорее спасательным кругом, последним якорем, удерживающим от слёз. Саша поставил на стол пакет с лекарствами с глухим стуком. И тогда сестры, не сговариваясь, синхронно протянули ему два полных бокала — в четыре руки. Он смотрел на это предложение, медленно моргая. — Серьёзно? — его голос прозвучал хрипло от усталости. Кира пожала одним плечом, пытаясь сохранить остатки бравады: — Ну… мы подумали, что один — за стресс. Второй — за профилактику нового. Крис едва заметно подмигнула, в её глазах мелькнула знакомая искорка: — А можно и два сразу, если очень хочется. Он взял только один бокал. Второй они так же синхронно, словно две пойманные за шалостью школьницы, убрали обратно. Он отпил большой глоток. Алкоголь обжёг горло, разливаясь по телу волной мурашек. — Они… — он коротко кивнул в сторону спальни, — опять сошлись? Сёстры уставились на него с таким единодушным изумлением, будто он спросил, не начал ли их холодильник цитировать Шекспира. — Походу, — прошептала Кира, широко раскрыв глаза. — Кто знает, — уточнила Крис, разводя руками. Он замолчал, медленно, с нажимом провёл ладонью по лицу, словно стирая с него маску усталости. Сёстры переглянулись. Кира всплеснула руками, и её шепот стал сдавленно-возбуждённым: — И Эля нам ничего не сказала?! Это же… это же… информация такой сочности! Кристина фыркнула, поднося бокал к губам: — Ты могла бы сформулировать… эм… чуть более эмпатично. — Я сказала «сочная», а не «приятная», — фыркнула Кира. — Я не рада. Я в шоке. Просто… охреневаю с этой ситуации. Саша с силой потер виски двумя пальцами, пытаясь выдавить из себя нарастающую ярость и беспомощность. — То есть вы не знали об этом?.. — устало переспросил он, уже почти не надеясь. — Нет, — хором ответили обе, и в их голосах прозвучала такая искренняя растерянность, что его злость на миг отступила, сменившись горьким облегчением. Хоть он не один в этом неведении. Кира сделала ещё один глоток, поморщившись. — И подумать не могла про Синицкого… — её голос дрогнул. — Что он дойдёт до такого… — она замялась, подбирая слово, — до этого дерьмового, низменного поступка. — Он всегда казался просто мерзким, но не настолько, — тихо добавила Крис, глядя в золотистую глубину бокала. — Я думала, его предел — завышать цены в своих ресторанах или носить фамилию «Синицкий». Но угрожать? Давить через отца?.. Избить?.. — Этот тип… — Саша сжал бокал так, что костяшки побелели, и тонкое стекло жалобно хрустнуло под давлением. — Мерзавец... Я ему устрою такую жизнь, что он будет молиться о том, чтобы просто отсидеться в тюрьме. Повисла тяжёлая, скомканная пауза, полная беспомощности и невысказанной ярости. Кира вдруг поднялась и подошла к нему. Её движение было мягким, но безошибочно точным. Она обняла его за плечи, прижалась щекой к его руке, он погладил её голове. Глубокой ночью она сидела в своей машине — единственном островке света в спящем переулке. На коленях лежал плотный конверт, тяжелый не столько от купюр, сколько от решения, вложенного в него. Жанна припарковалась неподалёку от дома дочери своего крестного, Жени, в тени старых лип. Их ветви шелестели над крышей машины, будто перешёптываясь о неправедности ночных дел. Вскоре из подъезда вышел знакомый силуэт. Славик, её «решала», и жених Жени, шагал к машине в тёмном пальто, накинутом поверх пижамы, в домашних тапочках. Нелепый вид вовсе не снижал веса момента — он вышел сразу, без вопросов. — Привет, Славик, — тихо сказала она, когда он сел на пассажирское. Ночной воздух пах остывшим асфальтом и сыростью. — Извини, что так поздно. Дело срочное. — Привет, Жанна, — он наклонился и холодными от ночи губами легко коснулся её щеки. — Ты же знаешь, я всегда рад помочь. В любое время. Но… ты уверена, что хочешь жечь тот клуб? — в голосе слышалась не тревога, а практическая осторожность. — Он был около дома Элеоноры сегодня вечером? — спросила она ровно, но в голосе вибрировала стальная струна. — Был. И уехал очень быстро. Два штрафа подряд получил... Видимо, сильно спешил. — Тварь, — произнесла она тихо. Не громко — но от этого слово прозвучало ещё страшнее. — Что вообще стряслось? — он покосился на неё. — Он ведь будет мстить. Этот клуб — всё, что у него осталось после развода. Его последнее детище. Даже квартира — в аренде. — Пусть попробует, — её губы едва тронула безжалостная тень улыбки. Она повернулась к нему, и в её взгляде вспыхнул тот холодный огонь, который знали только те, кто сталкивался с ней по бизнесу. — Ты, кажется, забыл, кто сейчас с тобой разговаривает. Посмотрим, кто сильнее — я или альфонс-неудачник. Славик коротко, нервно рассмеялся и поднял руки в шутливом жесте капитуляции. — Ладно, понял. Просто странно… какое тебе дело до кузины Воропаевых? — Ветров, — спокойно поправила она, и одна только фамилия прозвучала как щелчок взведённого курка. — Я начинаю злиться. — Всё-всё… понял. Сжечь — так сжечь. — Он избил женщину, — её голос внезапно смягчился, но в этой мягкости была вся горечь мира. — Какое он имел право? Какое? — Она закрыла глаза на секунду, и перед внутренним взором всплыло лицо Эли. — Животное. Циничное животное. Она выдохнула. — Славик, люди не должны пострадать. Сорвите тревожную сигнализацию, дождитесь эвакуации. Потом — сделайте так, чтобы ни одна страховая компания не сумела восстановить этот клуб. Мне нужен пепел. — Утром будут новости, — кивнул он. Его лицо стало деловым: задача ясна. Она протянула ему конверт, затем — второй, меньший. Он тут же мотнул головой, отталкивая руку. — Жанна, не надо. Я твоей семье по гроб жизни должен. — Возьми, — она настойчиво вложила второй конверт в его ладонь. — Съездите с Женькой отдохнуть. На море. Просто возьми. Она подмигнула ему — и в этом мелькнуло что‑то от прежней, озорной Жанны. Он улыбнулся в ответ, убрал конверты в карман пальто и, кивнув, побрёл назад к подъезду. Тапочки бесшумно скользили по асфальту. Когда его фигура растворилась в темноте, Жанна откинулась на спинку кресла и впервые за ночь позволила себе выдохнуть. Усталость накрыла её тяжёлой волной. Она завела двигатель и медленно поехала прочь, увозя с собой тяжесть собственных решений и горькое удовлетворение. Справедливость тронулась с места. Жестокая — но её. На следующее утро Жанна переступила порог офиса ровно в девять. Пространство гудело, как растревоженный улей, но на этот раз шепот был иной — не о «ходячем бедствии», а о волшебном возвращении Кати Пушкаревой. Она вошла иначе, чем в первый день: исчезла та нарочитая, почти девичья неуклюжесть, маска, скрывающая стальной каркас её натуры. Кто‑то списал бы это на профессиональный рост или уверенность, подаренную мужчиной. Но на самом деле маска просто медленно сползала, и Жанна позволяла этому происходить, открывая своё истинное лицо — спокойное, уверенное, с тонкой, скрытой угрозой, ровно столько, сколько можно. С трудом отбившись от женского совета, чей допрос с лёгким налётом зависти и восхищения напоминал осаду — такого зрелища, когда шефы лично едут к сотруднице, чтобы вернуть её на работу, фирма ещё не видела, — она, наконец, укрылась в своём кабинете. Уголок был тесным, но теперь ощущался как крепость. Она села, и на губах расцвела медленная, удовлетворённая улыбка. На стол легла свежая газета, развернутая на нужной странице. Заголовок кричал: «Известный московский клуб «Аквамарин» сгорел дотла». Жанна лениво провела пальцем по тексту: «Благо, обошлось без жертв, помещение не подлежит восстановлению… Причина устанавливается, рассматривается версия с утечкой газа». Но её взгляд задержался на фотографии. На снимке, сделанном в предрассветной дымке, был Синицкий. Он сидел на корточках, голову опустив на колени, а за его спиной зияло обугленное жерло того, что вчера было его гордостью и последним пристанищем. Жанна с наслаждением вглядывалась в каждую деталь его отчаяния. Размышления прервал голос за дверью. Шеф вошёл в кабинет, продолжая громкий разговор по телефону: — Ну, ты скажи мне, Синица, ты совсем идиот? Зачем девушку избил, а теперь удивляешься, что клуб сожгли?.. Вчера все испугались! Может, пожарники правы, несчастный случай? Кухня, утечка газа… Я тебе говорил — проверяй всё сам, не спи с инспектором! И я не для того тебе рассказал о Роме и Эле, чтобы ты её шантажировал, а потом избил, дурак несчастный! Жанна медленно откинулась на спинку кресла, брови приподнялись. Так вот откуда ноги растут. Так вот кто пустил ту самую змею в ухо Синицкому. «Так и знала, что без его „помощи“ не обошлось», — пронеслось в голове с ледяным спокойствием. Она нарочно громко стукнула папкой по столу, показывая своё присутствие. Разговор мгновенно стих. Через секунду дверь её кабинета распахнулась, и на пороге появился Жданов с сияющей, сладкой улыбкой, вызывающей у Жанны лёгкий рвотный рефлекс. Она лишь сделала вид, что только что оторвалась от отчёта, и подняла на него бесстрастный взгляд и поднялась взяла папку со стола. — Катенька, доброе утро! Как вы? Прекрасно выглядите! — его оценивающий взгляд медленно скользнул от каблуков до макушки. Она действительно выглядела иначе. Пускай фигура оставалась скрытой, но спокойный, однотонный наряд всё равно раскрывал её красоту. Длинная чёрная юбка, в сочетании с оверсайз‑свитером, спадавшим ниже бедер, делала её образ загадочным и недосягаемым, словно учительница из триллера. Вещи Кати были выброшены Кристиной, и Жанна выбирала вещи из своего гардероба так, чтобы скрыть фигуру, но изысканные ткани только подчёркивали её красоту. — Доброе. Я нашла эту папку. Что с ней делать? — бесстрастно протянула папку, игнорируя комплимент. — А, это информация по франшизам. Фирму нам посоветовал отец Романа. Надёжные, литовцы… — он взял папку и небрежно вернул её на стол. — Я, конечно, проверил их вчера. Сегодня утром подтвердили — люди надёжные. Жанна стояла, изо всех сил стараясь не рассмеяться в лицо этому абсурду. Детское веселье пузырилось внутри, но на её лице застыла лишь маска деловой заинтересованности. «Надёжные люди… Проверили за пол дня и ночь? И это его не смущает?» — мысленно покачала головой, лишь деловито кивая. — И я должна… — Просчитать и прописать, пожалуйста, план. Самый быстрый, в какие сроки мы сможем вписаться. Понимаете, — он понизил голос, делая вид значительности, — я вчера вечером, перед матчем, говорил с людьми из Литвы. Они хотят, чтобы всё было организовано как можно быстрее, пока коллекция ещё актуальна по сезону. Время для них — деньги: чем раньше мы выйдем на рынок, тем выше шансы продать франшизу, привлечь покупателей и минимизировать конкуренцию. И ещё: быстрое стартовое решение создаёт у инвесторов впечатление надёжности и эффективности. А мне, чтобы выйти к совету, нужен готовый план. — Я поняла. Сейчас займусь, — её голос был ровным, как поверхность озера в безветренный день. — Вы просто ангел, Катюша! Этот проект будете курировать вы! — он сладко улыбнулся. — А пообедаем сегодня? — Простите? — она сделала удивлённые глаза. — Поговорим о франшизах, — повторил он, улыбаясь. — Извините, я уже договорилась пообедать с другими людьми, — она даже не дала ему раскрыть рот для нового предложения. — Но я обязательно займусь франчайзингом и начну прямо сейчас. Её тон не оставлял пространства для дискуссий. Он на секунду замер, затем улыбка, хоть и с натугой, снова вернулась на его лицо, и он вышел, притворив дверь. Как только дверь закрылась, Жанна достала телефон. На экране мигало новое сообщение: «Твои волшебные руки. Благодарить? Ярко он сгорел… в своём же огне.» Уголки её губ слегка приподнялись. Она быстро набрала ответ: «Получилось неплохо. Но это всё карма, не я. А как Элеонора?» Пришёл короткий, сдержанный ответ: «Лучше! Сложно, но держится… спасибо тебе, карма. Я у тебя в долгу.» Она немного задержалась, а потом, мягко и спокойно, написала: «Осторожней с подобными словами» Следом поступило сообщение, полное решимости и доверия: «Ты меня от себя не отгонишь, Жанна» Элеонора проснулась от тупой, пульсирующей боли в переносице. Она приподнялась, и тихий стон вырвался из её горла, когда пальцы осторожно коснулись отёчной кожи и пластыря на брови. Это движение разбудило Рому. Он не просто проснулся — он вздрогнул, как от удара током, и его руки мгновенно, с привычной уже бережностью, обхватили её плечи, помогая приподняться. — Где я?.. А, у Киры… — её голос был хриплым и слабым. Звук её слов сработал как сигнал тревоги. Из кухни в спальню ворвались трое Воропаевых — на всех парах, с лицами ещё размытыми сном, но уже искаженными тревогой. Рома, наблюдая за ними, на секунду застыл. Он видел их такими впервые — в мятых футболках, с растрёпанными волосами, без привычного бронирования из дорогих костюмов и циничных улыбок. Особенно Саша. Он выглядел почти живым человеком, уставшим и по-настоящему обеспокоенным братом, а не бесстрастной машиной для принятия решений. Это было непривычно и до слёз трогательно. — Я знаю, что напугала вас… Мне жаль, — прошептала Эля, её глаза блестели от навернувшихся слёз. — Эля… — тихо выдохнула Кира, подсаживаясь на край кровати. — Малышка, ты как? — голос Кристины прозвучал мягко, почти матерински. — Ты чего?.. Надо было всё сразу рассказать мне, — Саша сел рядом, и его плечо стало надёжной опорой. Она тут же склонила на него голову, ища утешения в знакомой твердости. — Ты же знаешь, что можешь рассказать мне всё. — Я рассказала отцу, не всё, но рассказала… — она сделала глубокий вдох, поморщившись от боли. — Одним словом, Синицкий требовал часть моего имущества в обмен на молчание касательно одного факта из моей жизни… Ладно, — снова вдохнула, собираясь с силами. — У нас с Ромой была близость после того показа. Не знаю, откуда он узнал, ума не приложу… Он сказал, что отцу моему не понравится, что я, ещё будучи замужней, «загуляла»… Мы ведь тогда были ещё в процессе развода… По комнате прокатилась волна сдавленных, но яростных матов. Каждый из присутствующих мысленно приговорил Синицкого к самой мучительной казни. — Я решила рассказать отцу, что он мне угрожает, — продолжила Эля, глядя в одеяло. — Сказала, что нашла утешение в ночи с незнакомцем из бара… Отец заступился. Синицкий остался только с клубом. После развода от него ушли права на все рестораны, на дачу и на весь автопарк. Вчера он проиграл апелляцию, пришёл к моему дому… Мы посорились, наговорили друг другу гадостей, и тогда он ударил… Раз, потом ещё раз, а потом я носом напоролась на порог. Рома слушал, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя на коже красные полумесяцы. Из одной ранки проступила капелька крови. — Девочка, — прорычала Кристина, и в её голосе зазвучала сталь. — Надо заявить на этого гада. Официально. — Не надо! — Эля резко дернулась, и в её глазах вспыхнул испуг. — Пускай идёт лесом. Я не хочу ничего с ним иметь общего. И видеть его не хочу… В этот момент у Саши зазвонил телефон. Он поднёс трубку к уху, лицо оставалось непроницаемым. — Да, говори, Дима… Сгорел? Почему?.. Всё равно следи… Спасибо. Он медленно опустил телефон на одеяло и поднял взгляд на сестер. Его бровь, та самая разбитая, поползла вверх в немом, изумлённом вопросе. — Я вчера позвонил, попросил одного человека последить за этим мерзавцем… У Синицкого клуб сгорел этой ночью дотла. Сильная утечка газа. Благо, успели люди выйти до взрыва, кто-то сорвал стоп-кран… Без жертв, но там, говорят, руины. — Это вы сделали? — испуганно, почти беззвучно, спросила Эля, глаза её расширились ещё больше. — Нет, — хором, с абсолютной искренностью, ответили все трое. — Я ещё не успел ничего сделать, кроме как поставить слежку за подонком, — добавил Саша, разводя руками. — Значит, карма, — с лёгким суеверным трепетом заключила Кира. Но Крис и Саша встретились взглядами. Мгновенное, острое понимание вспыхнуло между ними, как электрическая дуга. Уголки их губ дрогнули в едва заметных, одинаковых ухмылках. А Кристина ещё и многозначительно подняла брови, беззвучно произнеся одно имя: «Жанна». Саша услышал в памяти её вчерашний голос, тихий: «Он должен сгореть в своём же огне». Рома заметил этот безмолвный диалог, взгляд на секунду задержался на их лицах, но он промолчал, делая вид, что ничего не увидел и не понял. — Так, у меня овсянка горит! — вдруг вспомнила Крис и пулей вылетела на кухню. — С черникой будет овсянка? — слабо улыбнулась Эля, пытаясь вернуть хоть каплю нормальности в эту свою безумную жизнь. — А как же! — донесся с кухни голос Крис. — Что за овсянка без черники? Твоя любимая. Так что пускай твоя «подушка», — она намеренно сделала акцент на слове, кивая в сторону Ромы, — идёт в ванну. Всю ночь лежал без движения, бедняга. А мы будем завтракать. Саша тем временем достал телефон. Он писал сообщение, одной рукой продолжая гладить Элю по руке — жест, полный бессловесной поддержки и обещания защиты. — Ребята, не говорите отцу, только… Это плохо кончится, — снова попросила Эля. — Мы разберёмся без твоего отца, дорогая, — тихо, но твёрдо сказал Саша. — Не надо, Саш, видишь, он уже наказан… — попыталась возразить она. Саша снова погладил её по руке, а его пальцы тем временем выводили сообщение. Лицо оставалось сосредоточенным и спокойным. — Не волнуйся, — прошептал он, глядя на сестру. — Всё будет хорошо. И в этих простых словах, в тепле его руки и в тихом гудении телефона заключалась вся непоколебимая уверенность: буря миновала, и теперь наступало время тех, кто умел держать удар и планировать ответные ходы. Утро прошло в лёгких уговорах, но в итоге Элеонора настояла на своём. Отвезти её в больницу на повторный осмотр поедет только Рома. Она мягко, но недвусмысленно дала понять брату и сёстрам, чтобы те не волновались и шли на работу, пообещав позвонить сразу после визита к врачу. Машина тронулась, и в салоне повисла напряжённая тишина, нарушаемая лишь ровным гулом мотора. Рома украдкой поглядывал на Элю. Она сидела, прижавшись головой к стеклу, и в холодном утреннем свете её лицо казалось не просто бледным, а прозрачным, с зеленоватым оттенком усталости и перенесённой боли. Каждый синяк, каждый пластырь кричал о его вине. — Эличка… — его голос сорвался на шёпот, полный горького упрека к самому себе. — Почему ты не сказала?.. Зачем волновалась за меня? Ты должна волноваться только за себя, слышишь? Только за себя… А я… я не достоин ни твоей защиты, ни твоих волнений… Слышишь? Она медленно повернула к нему голову, и в её глазах он увидел не боль, а странное, усталое спокойствие. — Он обещал рассказать отцу всё… — Что «всё»? — Рома сжал руль, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Что у нас был роман. Что ты мне изменил тогда… и что я вышла за Синицкого только тебе назло. — Слова лились ровно, монотонно, будто она зачитывала давно заученный, мучительный текст. — Первые полгода мы не жили как пара. Он был… прикрытием. Попыткой сделать тебе больно. А тебе было всё равно… а я умирала внутри. Потом… потом он растопил мой лед. Сладкими речами, вниманием… он завоевал меня. А ещё больше к нему меня толкало твоё полное безразличие. Она замолчала, давая ему вдохнуть эту жгучую правду. — И поверь, мой отец убил бы тебя за это. Если бы узнал, что тот, кого я так любила, так меня ранил… он бы стер тебя в порошок. Он и Синицкого убить хотел, но я уговорила оставить его в покое. Сказала, что любовь прошла, «и помидоры завяли»… Но Синицкий не остановился. Его погубила жадность. Он побоялся потерять такого состоятельного тестя… Рома резко свернул на обочину, шины хрустнули по гравию. Он не мог вести машину дальше. Он опустил голову на руль, и его плечи содрогнулись от тяжёлого груза. — Господи… Эля, прости… Эля… — это были не просто слова, а стон, вырвавшийся из самой глубины души, раздавленной грузом прошлых ошибок и настоящего ужаса. Но её рука легла на его затылок, лёгкая, как перо. — Рома, поехали. Просто отвези меня в больницу, и всё. Я захотела, чтобы ты меня отвёз, чтобы сказать тебе это именно сейчас, в этой машине. Ты виноват в моём разбитом сердце. Но не в том, что меня избил Синицкий. Не вини себя. Поехали. И да — ни слово моему отцу. Я сказала ему, что у меня был роман с незнакомцем и он меня шантажировал. Он не знает о тебе. Её голос был тихим, но в нём не было ни капли упрёка. Было лишь усталое принятие и просьба оставить самобичевание за дверью. Он поднял голову, вытер лицо тыльной стороной ладони, глубоко вздохнул и, встретившись с её взглядом, кивнул. Он снова тронулся в путь, увозя её не только в больницу, но и через тернии их общего прошлого, с которым ему теперь предстояло заново научиться дышать. — С нами вчера была какая-то Жанна? — тихо спросила она, глядя в лобовое стекло, будто пытаясь поймать ускользающий образ в потоке машин. Рома на секунду задумался. — Нет. Был я со Ждановым, Крис, Кира… и Саша с Катей. Больше никого. Он заметил, как она слегка поморщилась, потерла висок, словно отгоняя навязчивую тень. Возможно, это было просто эхо от успокоительного, игра воспалённого сознания. — Послышалось, наверное, — безразлично заключила она и лишь коротко кивнула, отсекая дальнейшие расспросы. — Езжай… Поехали. Её взгляд снова ушёл в окно, в плывущие мимо улицы, оставляя за собой невысказанную мысль, лёгкую, как паутинка, но зацепившуюся где-то на краю памяти. Почему-то это имя — Жанна — отозвалось в ней смутным, тревожным звонком, не связанным ни с болью, ни со страхом, а с чем-то иным… чем-то беззвучно могущественным. Доводя до идеала документы по проекту с литовцами, которые она уже подготовила раньше, Жанна полностью погрузилась в цифры и формулировки, выводя каждую строчку этой аккуратно расставленной мышеловки. Её пальцы порхали по клавиатуре, взгляд был прикован к экрану, когда раздался навязчивый звонок. Она машинально поднесла телефон к уху, не отрываясь от отчёта. — Слушаю… — Пушкарёва Екатерина Валерьевна? — голос был официальный, уставший. — Да, это я. — Старший сержант Иванов. Ваш номер указал задержанный Малиновский Роман Дмитриевич… — Задержанный? — Жанна наконец оторвалась от монитора, бровь изумлённо приподнялась. — Да, за драку в публичном месте с гражданином Синицким… — он отвёл трубку: — Коля, как там этого, мелкого, зовут-то? — Я поняла, не надо, — быстро остановила его Жанна. — В каком отделении? — В пятнадцатом. — Хорошо. Сейчас приеду. Она положила телефон, нахмурившись — не от самого факта драки, от Малиновского это было более чем ожидаемо, особенно после вчерашнего, — а от того, что он дал именно её номер. Почему? Собрав документы в сумку, она зашла к Жданову и, сделав максимально серьёзное лицо, произнесла: — Андрей Палыч, только что пришло предупреждение: завтра внезапная проверка от комиссии от госстройнадзора. Срочно нужно вытянуть новые планы цехов. Она заметила, как у него дёрнулся глаз — магическое слово «проверка» всегда выключало в нём способность анализировать. А после вчерашнего — тем более. — Конечно, Катенька, — пролепетал он. — Делайте всё, что нужно. Франчайзинг… э-э… вечером посмотрите, если сможете. Я договорился о совете, вы ведь успеете до завтрашнего вечера? Надо обсудить, пока все акционеры в городе. — Разумеется, — мягко улыбнулась Жанна. — Закончу дома, поработаю над планом. Она вышла, размышляя о том, как же смешно выглядит человек, который спешит. Она успеет, конечно, но насколько это абсурдно — пытаться обогнать время и самого себя. Обычно, если она ехала на работу на машине, то оставляла её в двух кварталах и проходила остальное пешком, а чаще предпочитала метро для правдоподобности образа. Но сегодня холодный, мелкий, злой дождь заставил выбрать комфорт — и она взяла машину. Уже сидя за рулём и выезжая со двора, она поймала себя на странной мысли: «Вот сижу я, Жанна Ларина, и еду вытаскивать из полиции Романа Малиновского. Моя жизнь явно пошла по какому-то очень странному сценарию». Единственный её опыт «освобождения» кого-то из отделения был, когда она забирала Никиту — после его запоя, случившегося после расставания с Кирой. Тогда он подрался в баре с какими‑то ублюдками. И кто бы мог подумать, что похожий опыт ей пригодится… с Малиновским. Подъехав к полиции, Жанна вошла внутрь и увидела двух сотрудников в форме, которые неспешно пили кофе и что-то обсуждали, смеясь. — Добрый день, я хотела бы… — Забрать задержанного? — перебил один из них, бравый сержант с усами. — Да… Малиновского Романа Дмитриевича. — Вы кто ему будете? — сержант обвел её оценивающим взглядом. — Жена? Невеста? Сестра? Слово «сестра» прозвучало в ушах странным эхом, и она едва заметно поморщилась. — Нет… Секретарь. Усы сержанта слегка дрогнули от удивления. — Такое у нас редко происходит, чтобы секретарь забирала шефа, — хмыкнул он. — Подрался твой шеф в парке. С Птичкиным… — С Синицким, — поправил коллега с невозмутимым видом, отпивая кофе. — Ну, мы так и записали — «с Синицким», — подмигнул сержант напарнику. — Между нами, женщину не поделили они. Классика жанра! Жанна вздохнула, делая вид, что ей жаль отрывать их от столь важного анализа криминальной обстановки. — Понимаю. Но у нас завтра внеплановая проверка всего офиса, и без шефа не обойтись. Подписывать бумаги, утверждать планы эвакуации… — она печально покачала головой. — Если он тут останется, комиссия нас просто «съест». Можно как-то ускорить? Штраф, может быть? Я готова оплатить на месте. Сержант почесал затылок. — Ну, если проверка… Драка-то не особо серьезная, оба готовы заявление забрать. Штраф как раз можно оформить. Через полчаса бумажной волокиты её провели вглубь отделения, к камере, где за решеткой сидели два изрядно помятых мужчины: Рома, с фингалом под глазом и рассеченной бровью, и Синицкий, который выглядел так, будто под ним проехал каток. — Второго заберёшь? — поинтересовался сопровождающий офицер, кивнув на Синицкого. Жанна внимательно посмотрела на бывшего мужа Эли, её лицо выразило брезгливость. — Знаете, я впервые вижу этого человека, — сказала она с театральным удивлением. — Но он до боли похож на того маньяка, которого вчера по первому каналу показывали. Проверьте его внимательнее, на всякий случай. Офицер фыркнул и распахнул дверь камеры. — Хорошо, красавица, — ухмыльнулся он. — Забирай своего бойцовского шефа. Передай ему: в следующий раз пусть выбирает место поукромнее. В парке бабушки с внуками гуляют, им такое зрелище ни к чему. Рома вышел молчаливый и мрачный, не глядя на Синицкого. Жанна развернулась и пошла к выходу, чувствуя, как за спиной горит взгляд Синицкого — жгучий, полный ненависти и бессилия. На улице Рома замер, запрокинув голову к низкому свинцовому небу. Мелкий дождь стекал по его разгоряченному лицу, смешиваясь с потом и, возможно, сдерживаемыми слезами ярости и стыда. Он сделал глубокий, прерывистый вдох, словно пытаясь выдохнуть всю горечь только что пережитого унижения, но горечь лишь нарастала, давя на грудь, сжимая плечи. — Спасибо вам, Катя… — его голос хрипел от напряжения. — Извините, что я вам позвонил… Откровенно говоря, некому было. Понимаю, как это звучит убого… Отцу — боже упаси — позвонить было нельзя. Воропаевым не мог — узнала бы Эля… а ей волноваться нельзя, она и так пострадала из-за меня. Своему секретарю не мог — весь офис бы узнал к утру… А Жданову… — он горько усмехнулся, сжимая кулаки, — не хотел. После того, что узнал от этого мерзавца сегодня… Жанна молча кивнула. Она стояла так спокойно, будто дождь и свинцовое небо не имели к ней никакого отношения, и в этом спокойствии заключалась почти физическая сила, которой невозможно было не подчиниться. Ей не нужно было уточнять: горечь и разочарование в глазах Ромы говорили громче любых слов. Синицкий во время драки проговорился, кто приоткрыл ему завесу тайны, но сейчас это имело меньшее значение. — А у вас… — голос Ромы сорвался на шепот, почти растерянный, — я был уверен. Раз вы не рассказали своему мужчине о делах на работе, когда вас просили, значит, вы умеете держать секреты, Катя. И это… восхищает. К тому же вы всё поняли про нас ещё тогда, за ужином, и ничего никому не рассказали. Спасибо… Жанна медленно шагнула к машине, не спеша, но каждый её жест был точным и властным. — Роман Дмитрич, поехали, я отвезу вас домой, — сказала она мягко, но твёрдо. — И никто не узнает, откуда вы сегодня вышли. Он выдохнул, плечи слегка опустились, но глаза всё ещё пылали смесью благодарности, стыда и растерянности. — Я вам должен денег, Катя… Вы наверняка заплатили штраф или… взятку, — он растер лицо ладонями. — Скажите, сколько я вам всё верну? — Не важно, — её голос был ровным, как ледяная вода, — садитесь. Она нажала на брелок, и фары её машины мигнули, словно предупреждая о начале чего-то нового. Рома замер на пороге, глядя на автомобиль, затем на Жанну, с лёгким удивлением, почти смирением перед её спокойной властью. — У вас есть машина? — спросил он тихо, словно опасаясь услышать неожиданный ответ. — Саша дал покататься, — отозвалась она, открывая ему дверь. Эту отговорку она тщательно продумала ещё по дороге, понимая, что её скромный статус «секретарши» не сочетался с таким автомобилем. В её движениях и словах не было ни намёка на сомнение — только уверенность и тихая власть, которую Рома ощущал всем телом. Он молча опустился на пассажирское сиденье, и его крупная фигура вдруг показалась ей удивительно маленькой и сломленной. Пока она заводила двигатель и настраивала обогрев, он сидел, уставившись в окно, сжимая и разжимая кулаки с разбитыми костяшками. Жанна, не говоря ни слова, протянула ему небольшую, но укомплектованную аптечку. Он взял её, и его пальцы дрожали. Словно на автомате, он достал антисептическую салфетку, смахнул ею запекшуюся кровь с бровей и скулы. Движения его были резкими, почти яростными, будто он хотел стереть с себя не только следы драки, но и весь этот день. Она тронулась, и машина плавно понесла их по мокрому асфальту. Сначала в салоне царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь шумом двигателя и дворников. И вдруг он заговорил. Сначала тихо, словно пробуя звук, а потом слова полились сами, сокрушив плотину его молчаливой ярости. — Вы когда-нибудь разочаровывались в людях, Катя? Жанна, не отводя взгляда от дороги, скользнула по нему боковым зрением. — Да... много раз. — А в друзьях? — его голос прозвучал особенно горько. Она слегка усмехнулась, коротко и беззвучно. — И такое было в моей, надо сказать, ещё не такой уж и долгой жизни. Они ухмыльнулись в унисон, и на секунду в салоне стало светлее. Он замолчал, снова обрабатывая ссадину на руке, будто ища в этом физическом действии отвлечение от душевной боли. — Зачем друзья предают друзей, Катя? В чем вообще смысл? — О, это слишком философский вопрос для вечернего часа в пробке, — она мягко парировала, ловко перестраиваясь в другой ряд. — Деньги, зависть, эгоизм… Выбирайте, это только три пункта из миллиона возможных. Но обычно, — она сделала крошечную паузу, давая ему понять намёк, — эгоизм побеждает всё. Эгоизм, который в паре с отсутствующей эмпатией создаёт страшный симбиоз бесчеловечности. Он посмотрел на неё пристальнее, его взгляд был чистым и незащищённым. — Знаете, а этот гад был прав... — прошептал он. — Он ударил меня ещё сильнее, сказав, что у меня один-единственный друг, и тот меня предал... И что тогда ждать от остальных… Жанна покачала головой, и на её губах играла лёгкая, почти невидимая улыбка. — А ему что, дано право судить о дружбе? — её голос прозвучал спокойно и уверенно. — Это не человек, а кусок дерьма, который будет рассказывать вам о ваших проблемах. Вы сами с ними разберётесь. А он… пусть занимается своими делами. В конце концов, это не вы женщину избили и оставили в крови. А он. Она произнесла это так просто и ясно, что его сжатые плечи на мгновение расслабились. И тут Жанна, сама того не заметив, перешла на тон, которым обычно говорила с Никитой, когда тот приходил с разбитым сердцем. — Знаете, Роман, — начала она, глядя на дорогу, — иногда такие козлы… невольно делают нам одолжение. Открывают глаза. Лучше горькая правда, чем сладкая ложь, в которой вы жили годами. Благодаря этому… инциденту вы увидели кое-что важное. И не только про него или про других своих друзей, но и про себя. Она сделала небольшую паузу, давая словам просочиться. — Например, что способны так яростно заступиться. И что, возможно, те чувства, которые вы думали, что похоронили или думали, что их нет… может, они просто ждали повода вырваться наружу. Такой уж нелепый и грязный повод… но всё же. Она замолчала, и тут до неё самой дошла мягкость — она только что говорила. Внутри что-то укольнуло — тревожный звонок. «Что ты делаешь?» — мысленно отругала она себя. — «Он не твой брат. Не твой кузен. Он Малиновский, чужой тебе человек. Чёрт подери!» Но было поздно. Слова были сказаны, и в салоне повисла тихая, пронзительная атмосфера доверия, хрупкого, как первый лёд. Рома не ответил. Он просто сидел, глядя в окно, но его поза изменилась — напряжение в спине ушло, кулаки разжались. Он молча кивнул, и в этом кивке было больше понимания, чем в любых словах. А Жанна, сосредоточенно ведя машину, снова натянула на себя привычную маску невозмутимости. Сочувствие было роскошью, а она привыкла жить в режиме выживания. Но на этот раз, всего на несколько минут, она позволила себе эту роскошь. Он поблагодарил её, поднеся её руку к своим губам. Его поцелуй был лёгким, почти невесомым, но в нём была такая искренняя, невысказанная благодарность, что Жанне стало неловко. — Катя, я этого никогда не забуду. Спасибо, — его голос прозвучал приглушённо, и в нём слышалась усталость всего мира. Он развернулся и медленно побрел к подъезду, его силуэт казался невероятно одиноким на фоне безликих многоэтажек. Дверь закрылась, поглотив его, и Жанна на секунду задержалась, словно пытаясь уловить эхо его тоски. Она представила, как он поднимается в пустую, молчаливую квартиру, где нет никого, кто бы встретил его вопросом: «Как ты?». В такие моменты особенно остро чувствуется отсутствие родной души — ни брата, ни сестры, ни настоящего друга, никого, кому можно было бы просто позвонить и выговориться. Весь его мир когда-то умещался в треугольник: он, клубы и Андрей, который был и лучшим другом, и братом, и шефом. Теперь этот мир рухнул, оставив после себя лишь звонкую пустоту и друзей «по пьянке», с которыми можно разделить бутылку, но не душу. Он вошел в квартиру, щелкнул выключателем, и свет холодно выхватил из темноты стерильный порядок. Не раздеваясь, он дошел до спальни и рухнул на постель, закрыв лицо ладонями. В тишине комнаты его собственное дыхание казалось чужим и слишком громким. Перед глазами вставал лик Эли, которую он отвез после больницы к Кристине, потому что она хотела быть с ней. Когда он попросил разрешение позвонить ей вечером, она со слезами на глазах сказала, что лучше им не общаться. Он прикусил губу, понимая её слова, но мысленно решил: всё равно ей позвонит и добьется её внимания. Но сначала он накажет того, кто так с ней обошёлся. В памяти вспыхнула драка в парке, яркая и жестокая, с Синицким. Его слова звучали эхом в голове Ромы: «Она не вернётся к тебе. Ты разбил её сердце… У тебя ни любви, ни дружбы нет. Жданов сказал, что ты до сих пор по ней сохнешь и что вы переспали…». Каждое слово жгло, оставляя в груди горячий след, от которого невозможно было отделаться. Он поднялся, почти автоматически, и направился в душ. Потоки горячей воды обрушились на плечи, смывая с кожи усталость, пот и грязь, но не боль и не стыд. Вода стекала по его лицу, смешиваясь с внутренним напряжением, словно смывая вместе с ней куски собственной ярости и бессилия. Внутри Ромы боролись вина и решимость, горечь и надежда — и всё это слилось в одном бесконечном потоке, пока он стоял под струями, позволив себе впервые за этот день быть просто человеком, который может ошибаться. Жанна тронулась с места и через несколько минут остановила машину на смотровой площадке у парка. Вид на ночной город, усыпанный огнями, всегда успокаивал её. Доставая из сумки телефон, она почувствовала, как по щеке скатывается предательская слеза. Она смахнула её тыльной стороной ладони и набрала номер. — Привет, дракоша, — раздался на той линии жизнерадостный, знакомый до боли голос, и она не смогла сдержать улыбки. — Привет, злюка, — выдохнула она, и вторая слеза, на этот раз тёплая и не такая горькая, покатилась по её щеке. — Как ты? — Как обычно… Работа, работа, бар, работа… Ещё пару месяцев — и я превращусь в линию кода, — он рассмеялся. — Знаешь, я тут с девушкой познакомился. — Да ну? — её брови поползли вверх от удивления и любопытства. — И молчишь! — Ну, вот говорю же, — в его голосе слышалась смущённая ухмылка. Она мягко улыбнулась, глядя на огни города. — И что там за красотка, раз говоришь о ней, то она не как вариант на пару ночей? — Возможно, не на пару, — он помолчал, подбирая слова. — Креативный директор проекта, над которым я работаю. Потрясающая женщина. И я… я планирую пригласить её в Москву после окончания проекта. Через пару месяцев. — Даже так? — Жанна пристроила телефон поудобнее. — Ну, рассказывай детальней, как там всё у вас закрутилось. — А у тебя всё хорошо? — вдруг спросил он, его голос стал серьёзнее. — Голос какой-то расстроенный. Я тебя знаю, сестрёнка… — Нет, нет, всё в порядке, — поспешно ответила она, делая вид, что поправляет воротник. — Просто немного приболела и… соскучилась. Вот и всё. — Ну, смотри, если что — бери билет и прилетай на выходные. Разберёмся со всеми твоими вирусами и хандрами. — Возможно, позже, — она снова улыбнулась. — А сейчас я вся во внимании. Готова слушать все детали. Она откинула голову на подголовник, закрыла глаза и слушала. И пока брат рассказывал — сбивчиво, с долей своего фирменного цинизма, но с неподдельным теплом — о женщине, она поняла: это первая женщина, которая смогла растопить лёд в его сердце после Киры. Жанна достала из бардачка свою самую заветную «взрослую» шоколадную конфету с миндалём — ту самую, что в детстве он приносил ей, когда хотел задобрить или попросить о чём-то. Она будто чувствовала её вкус на языке — горьковато-сладкий, успокаивающий. Развернула фантик и откусила кусочек конфеты, ощущая на языке знакомый горьковато-сладкий вкус. Смахнула слезу, скатившуюся по щеке. Под мерный гул далёкого ночного города и мягкий голос брата из трубки мир снова будто стал на свои места. Он был где-то далеко, но ощущение его присутствия было рядом. И этого было достаточно, чтобы сердце согрелось изнутри. Хотя они не общались каждый день, и их связь порой терялась, между ними оставалась особая близость — тихая и непоколебимая. Услышав родной голос, Жанне стало тепло и спокойно, словно тяжёлый груз наконец сняли с плеч. И завтра она продолжит свой путь, во имя семьи...