Ходячее бедствие!

Из полумрака парковки к ним приблизилась фигура, и голос, прозвучавший почти лениво, но с той самой интонацией человека, который привык входить в чужие сцены без приглашения, заставил всех разом обернуться. — Андрей… — спокойно, но достаточно резко выговорил имя Дмитрий Малиновский. — Что, собственно, произошло, раз ты попросил меня срочно приехать? И почему вы все тут стоите, как массовка к плохой драме? Эля и Кира от неожиданности буквально застыли, переглянувшись так, будто в одно мгновение поняли: вечер окончательно перестал быть просто праздником. Кристина, Жанна и Саша обменялись быстрыми взглядами — коротким немым диалогом, в котором читалось всё сразу: ну вот, приехал, цирк нашёл своего клоуна. Роман, не сказав ни слова, подошёл к Эле, большим пальцем нежно провёл по её щеке, удерживая ладонью её шею — жест был не показным, а защитным. — Дорогая, — тихо сказал он. — Иди внутрь. Не порть себе настроение. Я сейчас приду. — Я никуда не пойду без тебя, — упрямо ответила она, вцепившись в его руку. — Какая идиллия, — зло рассмеялся Андрей, резко повернувшись к Дмитрию. — Это ты, дядя Дима… Ты проговорился отцу? — Что с тобой? — искренне удивился Малиновский, приподняв бровь. — О чём ты вообще? Твоя мать звонит мне весь вечер, а я, знаешь ли, человек терпеливый: если звонят двадцать раз — я трубку не беру, значит, истерика. Но твоё сообщение меня насторожило. Что случилось? — То, что Федька — мой брат единокровный… На секунду Дмитрий замер. Его брови медленно поползли вверх — жест был едва заметным, но опытный глаз сразу уловил: удивление было не столько от новости, сколько от того, откуда она всплыла. Он бросил быстрый, оценивающий взгляд на Жанну, стоявшую чуть в стороне в чёрном кашемировом пальто длины миди, спокойную и внимательную, как человек, который давно знает финал этой сцены. — А ты откуда это знаешь? — спросил он наконец. — Отец наорал на мать, — сквозь зубы ответил Андрей. — Из-за того, что она ему не рассказала. Они, кажется, разводятся. Дмитрий расхохотался — громко, без стеснения, будто услышал особенно удачную шутку. — Боже, — махнул он рукой. — Они собирались разводиться раз пятьсот, не меньше. Всё утихнет. Не волнуйся. И да — я твоему отцу ничего не говорил. Он даже не знает, что я в городе. — Больше некому было, — сорвался Андрей. — Ты один знал. Удар был резким, необдуманным. Дмитрий не успел увернуться — кулак пришёлся прямо в губу. Он отшатнулся, но удержался на ногах. — Ты с ума сошёл?! — вскрикнула Кира. — Он годится тебе в отцы! Роман мгновенно оказался между ними. — Хватит, — жёстко сказал он. — Прекрати. Ты же его знаешь: если бы он это сделал, он бы не прятался. Сказал бы в открытую. А теперь успокойся и убирайся отсюда. — Я уже никого не знаю, — выкрикнул Андрей, срываясь. — Мой лучший друг оказался сволочью… весь в своего отца, мерзавца! Роман не выдержал и ответил — коротко и точно, ударив Андрея в глаз. Саша понял, что надо вмешаться, подхватил Андрея под руку, не дав ему упасть. Эля бросилась к Роману, оттаскивая его в сторону. Жанна тем временем затянула пояс пальто потуже и спокойно шагнула к Дмитрию, который вытирал губу, морщась не столько от боли, сколько от уязвлённой гордости. — Сопляк, — процедил он. — Такой же неуравновешенный, как и его мать. Жанна открыла сумку, достала салфетку и протянула ему. Он машинально взял её. — Твоих рук дело? — прищурился он. — О чём вы? — она мягко, почти насмешливо улыбнулась. — После такого удара трудно сохранять ясность мысли. — Может, мне стоит рассказать всем, кто ты такая и кто нашептал Жданову-старшему про внебрачного сына? Жанна чуть наклонилась к нему, понизив голос. — А может, мне стоит сказать, что Света рассказала это ему… с того света? — произнесла она тихо. — И заодно напомнить всем, особенно Роману, кто именно свёл её в могилу. Дмитрий судорожно сглотнул. На ступенях Кристина и Кира наблюдали за сценой, Эля пыталась успокоить Романа, Саша буквально затолкал Андрея в такси, дав ему напоследок подзатыльник. А Жанна словно учительница выговаривала что-то провинившемуся ученику, который вытирал губы после драки… — О чём они говорят? — настороженно спросила Кира. — Человеку по лицу прилетело, — невозмутимо солгала Кристина. — Ясно, что он взволнован. — Наверное, — кивнула Кира. — Особенно если по лицу ударил племянник. Дмитрий ухмыльнулся — криво, болезненно. — Мне это считать признанием? — Осторожнее со словом «признание», — спокойно ответила Жанна. — Я недавно читала в новостях: один медбрат признался, что за деньги колол людям не те лекарства. Сейчас он в тюрьме, а полиция ищет заказчиков. — Ты мне угрожаешь? — Я советую, — мягко сказала она. — Поезжайте домой. Приложите лёд к губе. И позвоните сестре. Разберитесь, кто и что кому рассказал. Она развернулась первой, напоследок кинув такой холодный взгляд с кривой ухмылкой, что он немного опешил, оставшись стоять в полумраке парковки с салфеткой в руке и слишком большим количеством мыслей, которые уже нельзя было заглушить ни язвительностью, ни смехом. Роман провёл ладонью по переносице, словно пытаясь стереть усталость вместе с остатками злости, вторую руку упёр в бок, тяжело выдохнул и выругался себе под нос — тихо, почти нежно, так, как ругаются не от ярости, а от бессилия, когда эмоций слишком много и все они наваливаются разом. Эля осторожно, как будто он мог рассыпаться от неловкого прикосновения, погладила его по плечам — сначала легко, успокаивающе, а потом обняла со спины, прижавшись щекой к его лопатке, туда, где всегда чувствуется чужое напряжение сильнее всего. — Ром, не нервничай… — сказала она мягко, почти шёпотом. — Оставь это. Ты же знаешь, это Жданов. — Мерзавец… — выдохнул он сквозь зубы, но уже без прежней злости, скорее по привычке, чем по-настоящему. И вдруг его будто осенило. Он резко развернулся, обхватил её за шею обеими руками, прижал к себе чуть крепче, чем следовало, словно боялся, что она ускользнёт, если он хоть на секунду ослабит хватку. — Извини, — выпалил он, глядя ей прямо в глаза. — Извини меня… Сегодня твой праздник, а ты вынуждена видеть все эти дешёвые разборки. Прости. Он поцеловал её в висок — коротко, бережно, с той особенной нежностью, которая появляется только тогда, когда человек по-настоящему боится ранить. Эля обняла его в ответ, уткнулась носом в его шею, вдыхая знакомый запах, словно именно там было безопаснее всего. — У Жданова есть брат? — спросила она вдруг, не поднимая головы, всё ещё не до конца веря услышанному. Роман усмехнулся — устало, с лёгким недоумением. — Сам в шоке, — признался он, и в этой фразе было всё: и усталость от чужих тайн, и абсурд происходящего, и странное ощущение, что вечер, несмотря ни на что, всё равно принадлежит им двоим.

***

Все постепенно вернулись в зал, и пространство снова наполнилось звуками — смехом, музыкой, звонкими голосами, вспышками сплетен и обещаний будущих поездок, будто вечер, споткнувшись на секунду о чужую драму, решил упрямо продолжить праздник назло всему. Именинницу тут же окружили гости: кто-то говорил слишком громко, кто-то — слишком близко, кто-то уже строил планы на совместные путешествия, и Эля, словно якорь в этом шумном море, не отпускала руку Ромы, переплетя с его пальцами свои — крепко, уверенно, без намерения разжимать, как будто этим жестом окончательно заявляла миру, что всё происходящее теперь касается их только постольку-поскольку. У барной стойки стояли Воропаевы и Жанна, и когда Жанна встретилась взглядом с Кристиной, между ними проскочило мгновенное, почти ироничное понимание: ни одна из них не была удивлена тем, что Андрей явился именно так — вспыльчиво, агрессивно, с привычкой устраивать разборки там, где эмоции кипят сильнее всего; Жданов-младший мог сколько угодно учиться держать лицо, но природу не перепишешь. А вот то, что Павел вывалил правду Марго в лицо — да ещё и при Андрее, — действительно поражало, и это удивление читалось одинаково и в женских взглядах, и в выражении Саши. Только Кира, бедная Кира, которая до этого момента будто жила в параллельной реальности, стояла в глубоком шоке — с тем самым лицом человека, у которого за один вечер рухнула не только картина семьи, но и представление о прошлом. Она залпом осушила стопку текилы, закусила лимоном и выругалась так искренне, что никто даже не попытался её одёрнуть. — Твою мать… — выдохнула она. — Федя — брат Жданова… — О-о, — протянул Саша, — тут не только его мать, тут, скорее, его батя постарался. — У Жданова-старшего есть внебрачные дети… он разводится с Марго… — Кира покачала головой. — Пиздец. Она тут же опрокинула ещё одну стопку, и это вызвало у всех невольные улыбки: Кира в состоянии опьянения была пугающе откровенной, громкой и абсолютно неподдельной. Она потянулась за третьей, но Саша перехватил её руку на полпути и ловко сунул в ладонь тарелку с канапе, которую как раз проносил мимо официант. — Ешь, — коротко сказал он. — Ешь… — недовольно буркнула она, но послушалась. Выдохнув, Кира принялась с яростью уничтожать канапе с красной рыбой, продолжая возмущаться между укусами: — Марго знала? Знала! И что — заставила мать Феди молчать? А Федя знал? Федя знал?! — она резко повернулась к Кристине, будто именно та была хранительницей всех ответов. — Сомневаюсь, милая, — протянула Крис, усаживаясь на высокий барный стул и лениво махнув официанту. — Молодой, красивый, у вас водка есть? — Конечно, — оживился тот. — Какая марка? — Покрепче, малыш, — хищно улыбнулась она. — И если найдётся закуска под водку — ты мой герой. Что-то без утки, красной рыбы и печени трески… — Найдём, — пообещал он с энтузиазмом. — Ты славный, — добавила Крис, склонив голову и глядя на него поверх ресниц. — Только когда принесёшь — уходи. А то злая тётя заберёт тебя с собой после работы. Саша закатил глаза и усмехнулся, а Жанна прикусила губу, чтобы не рассмеяться вслух. — А зачем мне убегать? — с вызовом спросил официант. — Ты знаешь, сколько мне лет? — невинно поинтересовалась Крис. — Какая разница, — пожал он плечами. — А тебе сколько, малыш?.. — Паспорт у меня уже есть. — Я тебя запомнила, — подмигнула она. — А теперь беги за водочкой. — Будь я посентиментальнее, — пробормотал Саша, — это осталось бы травмой на всю жизнь. Сестра клеит бармена, который первые усики позавчера сбрил… — О-о, — рассмеялась Крис. — Чего ты только не видел, братец. — Это, в принципе, тоже правда, — признал он, делая глоток. — Федя — сын Жданова… сюр какой, — бубнила Кира, доедая всю тарелку с канапе. Рюмка для водки и тяжёлый, холодный графин появились перед Кристиной почти торжественно, будто их внесли не просто к барной стойке, а на маленький алтарь вечерних откровений. Рядом официант поставил тарелку с канапе из тонко поджаренного чёрного хлеба — с кремом из слабосолёного сала, взбитого с хреном и каплей лимонного сока; сверху лежал прозрачный лепесток маринованного огурца и крошечная веточка укропа — такая аккуратная, будто её положили пинцетом. — Молодец какой… — протянула Кристина с ленивым одобрением, оценивая подачу не хуже ресторанного критика, и подмигнула бармену, который в ответ лишь поиграл бровями. Кристина постреляла глазами, взяла рюмку и протянула Жанне, спросив: — Будешь, Л… Она уже собиралась закончить предложение, но осеклась на полуслове, чуть не выговорив фамилию, и скосила взгляд на Киру, которая по-прежнему методично жевала канапе и возмущалась в пространство, не особо нуждаясь в слушателях. Кристина выдохнула и закончила с мягкой, почти игривой интонацией: — Львица будешь? — сказала она, протягивая рюмку. Жанна легко улыбнулась, скрывая, что только что знатно напряглась… — Спасибо, но не мешаю, — ответила она спокойно. Она подняла бокал красного вина, подмигнула и пригубила, а в глазах Кристины тут же мелькнуло короткое, ясное «прости», на которое Жанна ответила тем же — вторым подмигиванием, лёгким и без обид. В этот момент телефон завибрировал в её руке. Имя на экране заставило брови Жанны удивлённо приподняться — ровно на секунду, не больше. Потом на губах появилась приветственная, чуть насмешливая ухмылка. Она поднялась со стула и уже на ходу сказала: — Отойду, надо ответить. Повернув голову, она поймала взгляд Саши, который всё это время стоял за её спиной, опираясь на барную стойку. Она подмигнула ему — коротко, почти заговорщически — и направилась к коридору. Саша проводил её взглядом и будто завис на этом движении: на том, как она шла — не ускоряясь, с мягкой, собранной линией спины; как тёмная ткань платья отзывалась на шаги; как профиль, освещённый боковым светом, оставался чётким и спокойным, словно она несла с собой собственный ритм, не совпадающий ни с музыкой, ни с шумом зала. В этом уходящем силуэте было что-то опасно притягательное — обещание и вызов одновременно. Кристина это заметила. Конечно, заметила. Она прищурилась, с лёгким довольством опрокинула рюмку, даже не поморщившись, и аккуратно закусила канапе. — Я ведь правильно понимаю? Это было впервые у вас? — Ты точно хочешь нанести мне травму, Крис? — Саша даже не посмотрел на неё. — Я не собираюсь это обсуждать. — А я угадала, — удовлетворённо кивнула она. — И по твоей дурацкой улыбке могу сказать: всё прошло ровно так, как ты хотел. А по тому, как она на тебя смотрит… — Кристина хмыкнула. — Ей тоже понравилось. Даже слишком. — Так, — сухо отрезал он, наконец повернувшись. — Лучше клей официанта. У тебя это выходит безопаснее. — Ладно, ладно… — она подняла руки в притворной капитуляции. — Ничего у тебя не спросишь. Она снова потянулась к водке, а Саша — к барной стойке, где отражение стекла вдруг показалось ему слишком прозрачным, чтобы в нём можно было что-то скрыть.

***

Жанна вышла в коридор, на ходу натягивая пальто и одновременно поднимая телефон к уху, и уже в этот момент внутренний голос язвительно шепнул, что звонок от Феди в такое время — это либо чепуха, либо катастрофа, причём второе, как показывает практика, случается значительно чаще. Она всё-таки надеялась, что Жданов-младший ещё не начудил, но знала, что надеется зря. — Федя… всё хорошо? — спросила она осторожно, как человек, который уже морально готов к плохим новостям, но всё ещё делает вид, что верит в лучшее. — Катя… Жанна… Катя… — голос в трубке звучал так, будто он выбирал, за какое имя схватиться, чтобы не утонуть. — Да мы все тут, — вздохнула она. — Что такое? Что случилось? Пауза была слишком красноречивой. — А чего это Жданов пришёл ко мне, — наконец выдал Федя, — и, размахивая руками, кричал пьяным голосом, что я его брат и как давно я об этом знаю? Ну конечно. Всё-таки случилось. Чёртов Жданов и его фирменные истерики — без инструкции и тормозов. Жанна молча вышла на террасу, щёлкнула зажигалкой и прикурила сигарету, позволяя себе ровно одну затяжку, чтобы не начать смеяться или ругаться раньше времени. — А ты разве не хотел, чтобы все узнали? — спокойно уточнила она. — То есть это ты ему сказала?! — возмутился Федя. — О нет, — протянула Жанна с той самой интонацией, после которой обычно становится понятно, что всё гораздо хуже. — О тебе наконец узнал ваш отец. А отец, представь себе, рассказал сыну. — А как?! — Федя, — она выдохнула дым и посмотрела в тёмное небо, — мы как договаривались? Я делаю всё, чтобы в конце ты выиграл. Забыл? — Ладно… — буркнул он. — Я его вырубил. — В смысле? — Жанна даже перестала курить. — Ну… помог уснуть. Сейчас спит у меня на диване. В доме. «Как по-братски», — мысленно закатила она глаза, и, кажется, он это почувствовал. — Я знаю, что ты сейчас думаешь, — поспешил добавить Федя. — Слушай, я сама не всегда знаю, что думаю, — усмехнулась она. — Так что не спеши с выводами. Что ты ему сказал? — Он орал на весь дом, — начал оправдываться Федя, — я сказал, что он несёт бред, что ничего не знаю… а потом — ну… вырубил. Конец истории. — Молодец, Федя, — одобрительно кивнула Жанна. — Так и держи марку. Утром скажешь, что он был пьян. Что говорил о брате, но ты не понял, о каком брате и о чём вообще речь. Что он упал, а ты помог ему лечь у себя, потому что не знал, кому позвонить в связи с нынешними событиями… и… — И бла-бла-бла? — Именно, — хмыкнула она. — Бла-бла-бла — наше всё. «Какой же цирк», — пронеслось у неё в голове, когда она наконец убрала телефон в сумку и, выдохнув, вернулась внутрь, надеясь, если не забыть обо всём, то хотя бы позволить себе на несколько минут перестать думать.

***

Музыка мягко обволакивала пространство, свет был приглушён, голоса растворялись в джазовых аккордах, и именно в этом переходе — из ночного воздуха обратно в тёплое, наполненное шёпотами и полутенями нутро зала — её и перехватил Воропаев. Он стоял у входа так, будто ждал именно её, словно этот вечер имел смысл только в тот момент, когда она вернётся. Он протянул руку — и вместе с ней бокал красного вина. В его жесте сквозила лёгкая, почти ленивая улыбка, та самая, за которой всегда скрывалось больше, чем он позволял себе произносить вслух. — Вина? Она взяла бокал, пальцы сомкнулись вокруг тонкой ножки. Пригубила — медленно, с расстановкой, будто давая вкусу время раскрыться полностью. Вино оказалось глубоким, тёплым, с долгим, цепляющим послевкусием. — Я думала, ты пьёшь вино только вечером. В одиночестве, — заметила она, не отрывая от него взгляда. — Я пью его только в изысканной компании, — ответил он спокойно, без тени шутки. — А одиночество… это всего лишь привычка. — Смелое заявление, — она чуть приподняла бокал, словно оценивая не столько напиток, сколько его самого. — Это бордо? — Да. Терпкое. Упрямое. Требует терпения и внимания. Он сделал короткую паузу и добавил тише, почти доверительно: — И не прощает спешки в важных делах. Всё как ты любишь? Её губы дрогнули в улыбке. Она вложила ладонь в его протянутую руку, и он тут же сомкнул пальцы — уверенно, но не сжимая, словно заранее знал, где проходит граница дозволенного. Они двинулись сквозь зал, не ускоряя шаг, будто весь этот вечер был подстроен под их общий, неспешный ритм. Шум вечеринки постепенно растворялся, глох, становился фоном, пока они не оказались у панорамных окон. Ночной город раскинулся перед ними живым полотном: огни дрожали и множились в стекле, создавая иллюзию бесконечного пространства, а лампы за их спинами рисовали мягкие контуры, превращая отражения в полупрозрачные тени. Он аккуратно отпустил её руку. — Успокоила? — спросил он, повернувшись к ней вполоборота. — Кого? — она притворилась невинной. Она встала чуть боком, перенося вес на одну ногу, позволяя бедру мягко подчеркнуть линию силуэта. Локоть опёрся о подлокотник у окна, предназначенный для того, чтобы любоваться ночным городом; плечи расслабились — поза была естественной, но слишком выверенной, чтобы быть случайной. — Я видел, кто тебе звонил, — тихо усмехнулся он. — Наверняка туда поехал Андрюша. И, подозреваю, наколотил делов. — Вы за мной следите, Господин, Воропаев? — она посмотрела на него снизу вверх, и в этой улыбке было слишком много вызова, чтобы её можно было принять за шутку. — Ревную, — ответил он просто. Слово прозвучало негромко, почти растворилось в музыке, но именно оно заставило её поднять на него взгляд — медленный, внимательный, завораживающий. — М-м… даже так, — протянула она. — Я-то успокоила. А меня кто успокоит? Он сделал шаг ближе. Не резко — неизбежно. — О, это я беру на себя. Расстояние между ними сократилось до опасного. Он всё ещё не касался её — ещё нет. Его взгляд скользнул ниже, к её руке, к длинной чёрной перчатке. — У тебя тут… — произнёс он негромко. Он поднял руку и кончиками пальцев коснулся края перчатки, чуть сползшей после пальто. Он не стягивал её — лишь выравнивал складку, с той медленной, почти интимной внимательностью, которая была слишком красноречивой для простой вежливости. — Ты знаешь, — продолжил он, не поднимая глаз, — что перчатки всегда говорят больше, чем голая кожа? — Правда? — её голос стал тише, дыхание — глубже. — И что же они говорят? — Что женщина умеет держать дистанцию. Его палец скользнул на сантиметр выше. — И что она сама решает, когда её нарушить. Он остановился. Пауза повисла между ними, натянутая, как струна. — Ты сейчас проверяешь мои границы? — спросила она. — Я запоминаю их, — ответил он и наконец поднял взгляд. — Чтобы знать, где ты позволишь мне остановиться. А где — нет. Она смотрела на него прямо, не отводя глаз, и в этом взгляде не было ни кокетства, ни игры — только чистое, пульсирующее напряжение. — Осторожно, Воропаев, — сказала она тихо. — Я могу позволить больше, чем ты рассчитываешь. Уголок его губ дёрнулся. — Тогда вечер обещает быть… интересным. Музыка за их спинами сменилась, стала чуть бодрее, словно мир напомнил о себе, но между ними уже было достаточно тишины, чтобы не замечать ничего лишнего. — Какая пластика, госпожа Ларина, — прошептал он ей в ухо. Его дыхание коснулось кожи прежде, чем пальцы скользнули вверх по её руке и аккуратно, до самого края, поправили перчатку. — Сегодня я заметил её особенно хорошо… Его ладонь легла ей на талию — не обнимая, а обозначая границу, внутри которой теперь существовал только он. Затем — ниже, по линии бедра, медленно, уверенно, будто это движение было давно выучено… или слишком давно желанное. — Она так и говорит, — добавил он тише, почти на выдохе. — И что же она говорит? — её голос дрогнул, но она не отстранилась. Напротив — позволила себе едва заметное движение навстречу, словно проверяя, осмелится ли он последовать за этим жестом. — Она говорит… — его голос стал глубже, интимнее, превратился в вибрацию у самой её кожи, — …что тело помнит каждый взгляд. И что мои руки… — его пальцы чуть сильнее сжались на её бедре, — …они уже знают карту твоих тайн. Она выдохнула так, что тёплая волна коснулась его шеи — именно там, где воротник рубашки расходился, обнажая кожу, — и с удовлетворением отметила, как по ней пробежали мурашки. Её собственная грудь почти коснулась его, остановившись в каком-то мучительном сантиметре — обещании, которое невозможно было проигнорировать. Она подняла руку не для того, чтобы коснуться лацкана. Она подняла её выше и остановила ладонь у самого его виска. Нежно. Почти невесомо помассировала его висок. Пальцы медленно, с невыносимой лаской, вплелись в его волосы у затылка, легко массируя шею и заставляя его чуть отклонить голову назад. Это был жест, в котором власть и нежность существовали одновременно — жест, не оставлявший сомнений, кто здесь задаёт ритм. — Карту моих тайн? — её голос стал густым, как мёд, и тихим, как признание, сделанное в кромешной тьме. — Дорогой мой… ты даже не представляешь, какие там ландшафты. Её большой палец медленно прошёлся по его нижней губе. Она смотрела сначала на его губы, потом снова подняла взгляд — и в нём пылало что-то первобытное, абсолютно уверенное. — А знаешь, что вижу я? — продолжила она, на миг прикрывая глаза, словно читая его изнутри. — Я вижу в твоих глазах ту самую спешку, которую ты так осуждаешь… Она приблизила свои губы к его так близко, что между ними осталась лишь дрожащая от напряжения прослойка воздуха. — Я вижу, как твои руки хотят сжать. Как сбивается дыхание… Он действительно замер. Не просто остановился — окаменел. Всё его выстроенное спокойствие, вся эта безупречная архитектура контроля дала трещину. Его руки, всё ещё лежавшие на её талии, напряглись, пальцы впились в ткань платья, но не потянули её к себе. Он был пойман. Разоблачён. И хуже всего — возбуждён этим до потери пульса. Она позволила ему увидеть свою улыбку — медленную, победоносную, женственную. Улыбку охотницы, которая наконец загнала добычу в угол. — Знаешь, что говорят твои глаза сейчас? — её губы коснулись его — не поцелуем, а лёгким, обжигающим касанием уголка его рта. — Что я уже знаю карты твоих тайн. И прежде чем он успел опомниться, собрать волю и вернуть себе контроль, она поцеловала его. Коротко. Властно. Глубоко. Забрав остаток воздуха и рассудка одним движением. …И в этот самый момент музыка за их спинами резко сменилась. Они отстранились, соприкоснувшись лбами, и оба рассмеялись. В зале люди начали танцевать какой-то бодрый, почти культовый джазовый танец, а они всё ещё стояли у окна, смеясь, и он ловил себя на том, что окончательно и бесповоротно очарован её искренним, мягким смехом. Они ещё секунду смотрели друг другу в глаза — слишком близко, слишком откровенно, так, что весь зал с музыкой, светом и людьми будто отодвинулся на второй план, — когда на этом почти идеальном кадре внезапно появилась Кристина. Она двигалась быстро, почти нервно, с телефоном в руке, и по её лицу было ясно: романтическая пауза официально отменяется. — Голубки, — выдохнула она, даже не пытаясь улыбаться, — у нас тут проблема намечается. И такая… с привкусом катастрофы. — Что случилось? — одновременно спросили Саша и Жанна, переглянувшись и уже заранее понимая, что хорошего там не будет. — Павел, — Кристина подняла телефон, словно это был вещественный доказательный материал, — только что мне позвонил. Пьяный. В хлам. Сказал, что стоит под моей квартирой и очень хочет поговорить. — Твою… — сказали Саша и Жанна в унисон, с идеально совпавшей интонацией обречённого сарказма. — Нам надо ехать, Крис, — мягко, но безапелляционно сказала Жанна, уже мысленно выстраивая план. — Куда ехать?! К нему?! — Кристина округлила глаза. — Нет. Нет-нет-нет. Жанэлла, ни в коем случае! — Жанэлла? — переспросил Саша, прищурившись с явным интересом. — Это что сейчас было? — Потом, — снова в унисон ответили девушки, и он не выдержал — усмехнулся, понимая, что тут явно есть история. — Жан, — Кристина всплеснула руками, — ты же знаешь: если он собрался ко мне вечером пьяный, значит, Марго в порыве злости вывалила ему факт биологического родства со мной… Стерва… А я сегодня не в версии «умная взрослая женщина». — Ты чего? — нахмурилась Жанна. — Ты сегодня на совете показала, кто в зале мама. — Да, — кивнула Кристина, — но там не шла речь о том, что этот тип — мой отец. Я хочу придерживаться нашего плана: «на совете, когда ты их уничтожишь, я встану, выдам правду, плюну Павлуше в лицо, скажу, что я его внебрачный сюрприз, помогла злой тёте Жанне развалить украденное наследие, а потом брошу ключи от дома, который мы у них ещё заберём»! — Вы дом у Ждановых отжать собрались? — уточнил Саша, искренне заинтересовавшись. — Потом, — вновь хором ответили они, и он уже откровенно рассмеялся. — И вообще, — продолжала Кристина, всё больше заводясь, — сейчас он ещё и заявит, что Федя не единственный бастард псевдокоролевской крови. Я не готова обсуждать это вот так — под подъездом, с человеком, от которого пахнет коньяком и разрушенными иллюзиями! Жанна посмотрела на неё внимательно, почти ласково, а потом наклонилась ближе и заговорила тем самым тоном, которым обычно убеждают людей сделать именно то, чего они больше всего боятся. — Крис… представь, — начала она медленно, — каким он будет завтра. Когда проснётся. Когда вспомнит, что на пьяную голову наговорил тебе всего. Ты выслушаешь. Спокойно. Запомнишь. А потом — можешь плюнуть ему в лицо, если захочешь. Дом мы всё равно заберём. Хочешь — сожжёшь его к чёрту и развеешь пепел над океаном. Но сегодня… сегодня он будет унижен не криком, а тишиной. Он будет стоять и говорить, а ты — молчать. И это сломает его куда сильнее. Кристина замерла, переваривая сказанное. — Он завтра будет на коленях, — добавила Жанна уже тише. — Сам всё выложил на пьяную голову, открыл свой секрет, выставил себя идиотом… — Сестра, — вмешался Саша, — я буду в машине. И если он тебя обидит… то он больше никого не обидит. Вообще. А идея, кстати, хорошая — дать ему опозориться. Думаю, тебе даже легче станет увидеть его в том состоянии, в котором он сейчас: униженным. Кристина выдохнула — медленно, тяжело, а потом вдруг усмехнулась той самой улыбкой, в которой уже не было паники, только решимость. — Ладно, — сказала она. — Послушаем, что он скажет… Сперва попрощалась Кристина, упорхнув в привычном образе лёгкой и весёлой старшей сестры — с воздушным поцелуем, игривым взмахом руки и обещанием «созвониться завтра», которое повисло в воздухе, словно конфетти после праздника, уже угасающего в душе. Следом, выдержав паузу, достаточную для тактичного расхождения траекторий, попрощались Саша и Жанна: их прощания были тише, сдержаннее, отлиты в формы взрослой сдержанности. Кристина пришла первой. Она скользнула на пассажирское сиденье рядом с Петром, и салон наполнился тонким, холодным ароматом её духов, в котором угадывались ноты пиона и чего-то горьковатого, почти лекарственного. — Петюня, как ты, дорогой? — спросила она почти ласково, будто цепляясь за эту простую, безопасную, бытовую реальность, за стук двигателя и знакомую приборную панель, как за якорь. — Хорошо, спасибо… а вы? — осторожно, с той деликатной чуткостью, что была в нём врождённой, ответил он, ловя её взгляд в зеркале заднего вида, а не напрямую, давая ей пространство для манёвра. — Славно, славно… — отозвалась она слишком быстро, слишком бойко, и в этом повторённом «славно» уже жила и дышала тонкая, почти невидимая трещина, через которую в голос просачивалась сталь усталости. Саша и Жанна устроились сзади минут через пятнадцать — молча, синхронно, как люди, научившиеся понимать ритм друг друга без слов. Машина тронулась мягко, город за окнами поплыл гирляндами огней и размытыми силуэтами, а внутри воцарилась странная, густая тишина — та самая звенящая тишина, в которой люди ещё хранят на лицах следы недавних улыбок, но уже всем существом чувствуют, как эти улыбки медленно сползают, как маска, обнажая усталость и вопросы, на которые нет простых ответов. — Я требую подробностей, — не выдержал наконец Саша. Его голос, тёплый и немного хрипловатый, разрезал напряжённый воздух, как попытка разжечь огонь в промёрзлом доме. — Вы правда собрались у Жданова дом отжимать? Всерьёз? — Да, — ответили Крис и Жанна в унисон, и это двойное «да» прозвучало с такой твёрдой, неоспоримой уверенностью, что сомнений не оставалось. Саша рассмеялся — искренне, с восхищением, низким, бархатным смехом, будто услышал не план мести, а историю о дерзком, почти художественном ограблении века, достойном экранизации. Он догадывался о причине, и это уже заставляло его сердце биться быстрее, но он держался за холодную ухмылку. — Эту землю, — тихо, словно говоря сама с собой или с призраками прошлого, сказала Кристина, не отрывая взгляда от убегающей за окном темноты, — хотели наши родители. Под дом. Для нашей семьи. Я это хорошо помню. Папа показывал мне участок на старой карте, обведённый карандашом… Она сделала паузу, будто проверяя на прочность само это воспоминание, боясь, что от прикосновения голоса оно рассыплется в пыль. — Не знаю, что пошло не так… какие договорённости, какие подвохи… но дом в итоге построили Ждановы. Думаю, дело было в Марго. Она всегда, с какого-то перепугу, хотела всё то же, что и наша мама. Даже вещи, даже духи покупала похожие, поначалу… — её голос дрогнул на миг, но она взяла себя в руки. — А сейчас придётся расстаться с этим домиком. Навсегда. Саша медленно кивнул, и в этом скупом жесте не было слов — только глубинное, сдержанное согласие человека, который слишком хорошо, до боли, знает цену всем утратам, всем несостоявшимся «могло бы быть». Внутри у него что-то болезненно, физически сжалось, комок подкатил к горлу, но он не позволил этому выйти наружу, проглотил, как горькую желчь. Он был сильным мужчиной — и это была правда, проверенная годами: его сила всегда жила не в крике, а в умении молчать, выстаивать, быть скалой, о которую разбиваются чужие волны. — И как вы это сделаете? — спросил он уже без тени сомнения, с холодным, деловым интересом. — Он сам его отдаст, — спокойно, с лёгкой, почти хищной улыбкой сказала Жанна и, обернувшись к нему вполоборота, подмигнула, а её рука, будто сама собой, легла поверх его сжатого кулака, лежавшего на колене. Она почувствовала, как под её ладонью дрогнули его напряжённые сухожилия, как ему сейчас было сложно, как из глубин памяти поднимались тени. — Когда всё в его жизни пойдёт к чертям собачьим, и он поймёт, что этот дом — последнее, за что ещё можно зацепиться, чтобы не утонуть совсем. И он обменяет его на соломинку. Машина остановилась чуть поодаль от нужного подъезда — ровно настолько, чтобы не быть видимой из-за угла, но и не терять безупречный обзор. Из затемнённого салона, будто из ложи театра, было хорошо видно всё, что происходило у освещённого подъезда: жёлтое такси с включёнными тусклыми фарами, мужская фигура у капота, его неровные, рваные движения, руки, которые то беспомощно опускались вдоль тела, то взлетали в воздух резкими, нетерпеливыми жестами, словно он спорил не с кем-то конкретным, а с самой несправедливой реальностью, с холодным ветром, с собственной глупостью. Кристина глубоко, со свистом вдохнула — так, как дышат на краю обрыва перед прыжком в ледяную, чёрную воду, — распахнула тяжёлую дверцу и вышла из машины. Она пошла к подъезду своей характерной, отточенной годами походкой — от бедра, уверенной, почти вызывающе спокойной, той самой походкой, которая много лет служила ей и бронёй, и маской, и оружием одновременно, отсекая лишние вопросы, утверждая её право на пространство. — Ку-кусики, дядька, — бросила она легко, почти игриво, и в её голосе зазвенела привычная, слегка насмешливая нотка, словно всё происходящее — его метания, его отчаяние — было не более чем досадным, почти комичным недоразумением в целом прекрасном вечере. — Что стряслось? К добру ли? Павел оторвался от капота такси и буквально рванулся к ней, как человек, увидевший спасательный круг посреди бушующего, готового поглотить его моря. Его движения были лишены всякой координации, он почти споткнулся о бордюр. — Кристиночка… родная… — выдохнул он, и в этом выдохе был целый сгусток паники, вины и какой-то детской надежды. Он попытался обнять её — неловко, отчаянно, всем телом притягиваясь к этому островку спокойствия. Саша в машине сжал кулаки так, что костяшки побелели, выступив под кожей острыми буграми. Жанна, не глядя, тут же накрыла его руку своей — тёплой, уверенной, нежной — и медленно, ритмично провела большим пальцем по напряжённым сухожилиям, заземляя, возвращая из тьмы прошлого в холодную ясность настоящего. Он молча, почти с благодарностью, переплёл свои пальцы с её пальцами, принимая эту поддержку, как принимают сильнодействующее лекарство — без слов, с полным доверием. Кристина сделала шаг назад — не резко, не грубо, но предельно ясно, холодно обозначая невидимую, но непреодолимую границу, — и посмотрела Павлу прямо в глаза. В её взгляде не было ни сочувствия, ни страха — только выжидающая, ледяная внимательность. — Паша, — сказала она ровно, без повышения тона. — Что случилось? Говори по делу. — Я… я мерзавец… последний… — он потёр переносицу большим и указательным пальцами, затем спрятал лицо в ладонях, как ребёнок, которому впервые стало по-настоящему, животно страшно. Кристина никогда не видела его таким: всегда сдержанный, ухоженный, слегка гоноровый, он годами носил маску преуспевающего, слегка циничного сноба, и эта маска, казалось, приросла к его лицу намертво. Сейчас же она треснула, осыпалась, обнажив дрожащие губы, запавшие глаза и морщины отчаяния. — Ты про то, что Андрей устроил сегодня? — спокойно, как следователь, уточнила она. — Про Федю? Про то, что он, оказывается, твой сын? — Андрей? — он резко, болезненно поднял голову, словно это имя ударило его по лицу раскалённым железом. — Он устроил сцену? — Да. Полез драться. Решил, что это Малиновские тебе тайну выдали. Хотел защитить «честь семьи», видимо. — Вот же… глупый… долбёс… — Павел шумно выдохнул, и в этом выдохе было больше усталости, чем злости. — Всё испортил… — И что ты будешь делать с Федей теперь? — спросила Кристина всё тем же ровным, безэмоциональным, протокольным тоном, выжимая из ситуации сухие факты. — Надо… надо поговорить с парнем. Объясниться… помочь ему… — он говорил быстро, сбивчиво, глотая слова, словно сам пытался убедить себя в правильности наспех составленного плана. — Может, денег предложу. Чтобы вуз какой выбрал, пусть займётся тем, что ему нравится. Может… начнём общаться… как-никак кровь… — А что стало с его матерью? — не отпустила она, вонзая вопрос, как скальпель, в самую незажившую рану. — У нас был роман… короткий, — пожал плечами Павел, пытаясь придать истории вид банального, бытового грешка. — Для меня — не больше увлечения. А она, как оказалось, чувствовала совсем другое. Кристина с трудом, ценой невероятного усилия, удержала внутри волну презрения, которая поднималась из глубины горячей, едкой, обжигающей лавой. Её пальцы сами сжались в кулак в кармане пальто. — Она пришла к Марго, — продолжил он, не глядя на неё, уставившись куда-то в темноту за её спиной. — Наверное, рассчитывала, что та, узнав о романе, уйдёт от меня. Драма, слёзы… Тогда бы она пришла ко мне, вся в слезах, и сказала, что беременна. Расчёт был на жалость, на чувство долга. Но Марго… Марго пригрозила ей… очень жёстко. По-своему. Девчонка испугалась. — И ты правда думаешь, что Федя, узнав всю эту… историю, примет от тебя помощь? — тихо, почти шёпотом спросила Кристина, и в этом шёпоте звенела сталь. — Я попробую… должен же попробовать… хотя бы попробую, — бормотал он, уже не веря собственным словам. — Попробуй, Паша. Обязательно попробуй, — повторила она, как эхо, лишённое всякой теплоты и надежды, — просто констатация факта. Он посмотрел на неё внимательно — слишком пристально, слишком пронзительно, и в этом внезапно прояснившемся взгляде было что-то липкое, опасное, предвещающее беду. И вдруг, откуда-то из глубины этого отчаяния, вырвалось: — Кристина… ты моя дочь. Фраза упала между ними в замёрзшую лужу, как ведро раскалённого, шипящего свинца, расплескав вокруг брызги абсолютного, сюрреалистичного ужаса. «Всё-таки. Марго сказала», — пронеслось в её голове холодной, отчётливой мыслью, словно к этому удару её готовили заранее, но от этого он не стал менее сокрушительным. — Ты пьян, Паша, — ответила она автоматически, сохраняя внешнее, ледяное спокойствие, которое стоило ей сейчас невероятных, сверхчеловеческих усилий. Голос не дрогнул, но внутри всё оборвалось, ушло в пустоту. — Ты несёшь чушь. Езжай домой, проспись. Она дышала тяжело, коротко, чувствуя, как лёгкие отказываются расширяться, но держалась, вцепившись взглядом в пуговицу на его пальто. — У нас с Олей был роман, — продолжал он, уже не слушая её, изливая исповедь, как гной из вскрытого нарыва. — Много лет назад. Тогда у Юры и Ольги была пауза… большая ссора. Мы… сблизились. Потом она забеременела. Узнала уже после нашего расставания, что беременна тобой. Она сказала Юре, что ты его. Я не знал. Клянусь, если бы знал тогда… «Что бы ты сделал?» — закричало у неё внутри, яростно, истерично. «Ничего. Ровным счётом ничего. Ничтожество». — Потом я узнал, — тихо, с болезненным самобичеванием добавил он. — Дима рассказал. Уже много позже. Ты уже была подростком… такая яркая, живая… и ты так обожала Юру. Он был для тебя идеалом — отцом, героем. И он… он был отличным отцом. Я понял, что ты в надёжных, любящих руках. И… молчал. Не хотел ломать. «Ты знал. Все эти годы. Ты знал. И молчал. Ты знал, когда я приходила к вам в гости, когда называла тебя “дядя Паша”, когда делилась с тобой школьными тайнами… Ты знал», — стучало в висках, сливаясь с бешеным пульсом. Ярость вспыхнула в ней мгновенно, ослепляюще, как вспышка магния. Она была готова ударить его прямо здесь — представить, как её ладонь со всей силы врезается в это самодовольное, запоздало кающееся лицо, как рушится в прах вся эта жалкая, гнусная исповедь. Слеза — жгучая, предательская — собралась на ресницах, грозя пролиться. Но Кристина резко, почти болезненно запрокинула голову, глядя на тёмное, беззвёздное небо, не позволяя ей упасть, не давая ему этого удовлетворения. И тогда он сказал то, что окончательно, тотально разрушило всю вселенную, в которой она жила: — А то, что Юра всё это время тоже знал… и тоже молчал… вот это, знаешь, дало мне тогда понять, что ты действительно растёшь в любви и защите. Моё признание разрушило бы твой мир. А он… он выбрал быть твоим отцом. По-настоящему. «Папа… папа знал. Всегда знал. И никогда… ни словом…» Земля ушла из-под ног — физически. Мир перевернулся, рассыпался на миллионы острых осколков, не складывающихся обратно ни в какую картину. Все опоры рухнули разом. Слеза, которую она так яростно сдерживала, всё-таки сорвалась и скатилась по щеке, оставив ледяной след. И в следующую секунду, прежде чем мозг успел отдать команду, её рука сама взметнулась и ударила его по щеке. Звонкий, сочный звук шлепка разнёсся по спящему двору с такой отчётливостью, что, казалось, разбудил всё вокруг. Павел отшатнулся, прижав ладонь к покрасневшей коже; в его глазах мелькнуло не столько боль, сколько шок — шок от её реакции, от этой силы. Саша и Жанна в машине уже рванулись к дверям, готовые выскочить, но Кристина, не оборачиваясь, резко подняла ладонь за спиной — чёткий, недвусмысленный жест «стоп». Её спина оставалась прямой, непроницаемой. — Паша, — сказала она хрипло, голос срывался на низких, опасных нотах. — Ты пьян. И я не принимаю всерьёз ни слова из того, что ты сейчас сказал. Это бред, вызванный стрессом и вином. Но если… если хоть капля, хоть пылинка этого — правда… то знай, что я бы возненавидела тебя. Всей душой. Каждой клеткой. На всю оставшуюся жизнь. Так что езжай домой. К своей жене. Завтра тебе предстоит разбираться с реальным, живым внебрачным сыном. А сейчас — езжай. Пока я ещё могу себя сдержать. Он, всё ещё прижимая руку к щеке, попытался другой, дрожащей рукой вытереть ту самую, первую слезу с её щеки — жест запоздалой, неуместной, оскорбительной нежности. Она резко, с отвращением откинула его руку, будто отгоняя ядовитую гадюку. Павел постоял ещё мгновение, затем, сгорбившись, беззвучно кивнул и молча, как побеждённый, поплёлся к такси. Когда машина тронулась, унося его в ночь, в свете фонаря можно было разглядеть, как по его щеке, прижатой к стеклу, скатилась одинокая, блестящая слеза. Когда жёлтые огни такси окончательно растворились в темноте за поворотом, Кристина резко, почти механически развернулась и быстрыми, неровными шагами подошла к машине брата. Она распахнула заднюю дверь со стороны Жанны, и в проёме показалось её лицо — белое, как бумага, с тёмными, огромными глазами, в которых бушевала целая вселенская буря. — Уничтожь его, — выдохнула она, и это не было просьбой. Это был приговор, вынесенный сквозь стиснутые зубы. — Уничтожь. Не оставь от его имени, от его дела, от его репутации ни камня на камне. Ни одной буквы. Он знал. Он знал всё с моего подросткового возраста. Не Марго ему рассказала сегодня, а Дима — много-много лет назад. И он молчал. Смотрел, как я росла, и молчал. А самое страшное… — голос её надломился, превратившись в хриплый шёпот, — …самое страшное, что мой папа… Юра… он тоже знал. Всё это время знал. И тоже молчал. Она ударила тяжёлой сумкой по крыше машины — раз, другой, третий, с глухим, яростным лязгом, и это был звук ломающегося внутри чего-то последнего, что ещё держалось. И тогда она сорвалась. Рыдания нахлынули на неё такими сильными, такими неконтролируемыми спазмами, что тело согнулось пополам, будто от физической боли, и она ухватилась за дверной косяк, чтобы не рухнуть на землю. Плач был беззвучным вначале — просто судорожные вздохи, а потом прорвался наружу: горький, исходящий из самой глубины, разрывающий горло. Жанна мгновенно вышла из машины и обняла её — крепко, по-настоящему, всей силой своих рук, не боясь этой чужой, всепоглощающей боли, принимая её в себя. Она притянула Кристину к себе, прижала её голову к своему плечу. — Плачь, — прошептала она ей прямо в ухо, гладя ладонью по вздрагивающей спине, по растрёпанным волосам. — Я держу тебя. Саша вышел следом, обошёл машину медленно, тяжело. Он подошёл сзади, обнял Кристину со спины, замкнув её в двойное кольцо защиты и тепла, и прижался губами к её макушке — осторожно, бесконечно бережно, так, как целуют только те, кто любит по-настоящему, без условий и навсегда, принимая человека целиком — со всей его болью, яростью и разбитым сердцем. Он не говорил ни слова. Он просто был там. Вместе с Жанной, втроём, они стояли под одиноким фонарём в холодном ночном дворе — живой щит против всего мира, который только что показал своё самое жестокое, обманчивое лицо.

***

Эля и Роман смеялись, поднимаясь по лестнице, спотыкаясь о собственные шаги и друг о друга, будто вечер всё ещё не закончился и музыка осталась где-то между этажами — в их дыхании, в лёгком головокружении от шампанского, вина и бесконечных тостов. Пакеты с подарками звенели и шуршали, букеты упрямо цеплялись за перила, а ключи у Романа всё никак не хотели находиться в бездонном кармане, словно и они были против того, чтобы ночь переходила в тишину. — Лифт, конечно, сломался, — с притворным возмущением сказал он, остановившись на пролёте, чтобы перевести дыхание. — Как всегда. Ровно в тот момент, когда человек заслужил хотя бы минимальный комфорт. И напомни мне потом, что я был идиотом, купив квартиру на девятом этаже… — Это знак, — рассмеялась Эля, придерживая каблук и опираясь на стену. — Чтобы мы прочувствовали момент. Или чтобы ты лишний раз доказал, что способен донести все эти подарки без посторонней помощи. И заодно — какой вид из твоей квартиры… — Я герой, — торжественно заявил он. — Просто слегка подшофе и с букетом, который живёт своей жизнью. Он поправил лилии, которые шевелились не столько по бокам, сколько наверху, распускаясь и покачиваясь, будто дышали собственной, упрямой жизнью. Они шли дальше, переговариваясь обрывками фраз, возвращаясь к вечеринке, к тому, как всё получилось именно так, как надо: кто-то смеялся слишком громко, как музыка вдруг совпала с её настроением, и как ей впервые за долгое время было по-настоящему легко — без оглядки, без стыда, без ощущения, что она кому-то что-то должна. — Ты видел их лица? — сказала она, смеясь. — Они явно не ожидали, что я буду такой… счастливой. — А я ожидал, — ответил он тихо, но уверенно. — И хотел именно этого. Квартира встретила их теплом и тишиной. Эля сразу отметила, как здесь стало уютнее с каждым разом: аккуратно сложенные пледы, чистая кухня, мягкий свет лампы в коридоре — всё говорило о том, что Роман научился жить не только для работы. Он поймал её взгляд и, не без гордости, заметил: — Это всё Елена. Моя помощница — золото, а не человек. Если бы не она, здесь был бы вечный творческий хаос. — Я заметила, — улыбнулась Эля и лукаво прищурилась. — И, если честно, я благодарна, что ты взял женщину постарше. Совершенно не ревную. Почти. — Почти? — он рассмеялся и поставил пакеты у стены. — Ну, я же девушка, — пожала плечами она. — Но всё равно — мудрое решение. Он подошёл ближе, взял её за руки, и в этом простом, почти будничном жесте было столько тепла и заботы, что остатки шумного вечера окончательно растворились, словно их и не было — ни музыки, ни гостей, ни вспышек эмоций, только они двое и тихое, уверенное ощущение правильности момента. — Знаешь… — начал он вдруг, будто мысль догнала его только сейчас, и в голосе прозвучала та самая редкая искренность, которую невозможно подделать. — А давай уедем куда-нибудь на праздники. Просто исчезнем на несколько дней. Море, горы — неважно. Я, ты и никакого графика, никаких обязательств. Она посмотрела на него внимательно, уже без улыбки, без игры, будто взвешивала не предложение, а собственное желание, и спустя секунду спокойно кивнула: — Давай. Я согласна. Она замерла на мгновение, словно собираясь с духом, а потом добавила — мягко, но уверенно: — Помнишь, недавно отец пришёл ко мне утром и принёс торт «Три молока»? — Да, припоминаю, — усмехнулся он. — Я тогда прятался на твоём балконе, пока он не ушёл. Хорошо, что я был хотя бы в нижнем белье, а то… — …сорока бы утащила драгоценность, — закончила она с улыбкой, прищурившись и нарочно поиграв глазами. Она прижалась к нему сильнее, будто проверяя, на месте ли это чувство, а он улыбнулся в ответ — той спокойной, тёплой улыбкой мужчины, который никуда не спешит. — И потом, — продолжила она тише, — ты предложил представить тебя отцу как моего молодого человека. И я тогда… тактично ушла от ответа… — Припоминаю, — кивнул он, не отводя взгляда. — Если ты всё ещё этого хочешь, — сказала она после короткой паузы, — я считаю, что это хорошая идея. Он не стал отвечать сразу — просто наклонился и поцеловал её, мягко, уверенно, так, будто этим поцелуем ставил точку во всех сомнениях. — Отлично, — сказал он уже после, почти шёпотом.

***

Света сидела в машине Жоры, вжавшись в мягкое кожаное сиденье так, будто оно могло защитить её от собственных мыслей, и их пальцы были переплетены — не крепко, не демонстративно, а именно так, как держатся за руку люди, которым сейчас важнее всего не упасть. Она опёрла голову ему на плечо, слушая ровное дыхание, стараясь подстроиться под его ритм, будто это могло унять внутреннюю дрожь. — Как ты, Свет? — тихо спросил он, не поворачивая головы, словно боялся спугнуть её редкое спокойствие. Она усмехнулась коротко, почти беззвучно, и эта усмешка была болезненнее слёз. — Гошик… совсем тяжко мне, — выдохнула она. — Я так хочу ему признаться, так хочу сказать всё сразу — без этих пауз, без пряток. Я сейчас сижу под его домом и могу поехать домой только после того, как увижу, как он зайдёт внутрь… а ведь так хотелось просто выйти, подойти, обнять его, уткнуться в плечо. Я не видела его уже неделю — всего неделю, а скучаю так, будто годы. Жора медленно сжал её ладонь, большим пальцем едва заметно проводя по костяшкам. — Ты понимаешь, что это его ранит, — осторожно сказал он. — И не потому, что ты плохая, а потому что правда, сказанная без подготовки, иногда бьёт сильнее лжи. Как ты ему всё объяснишь? Это нельзя бросить в лицо. Его нужно готовить. Постепенно. — Я пробовала, — тихо ответила она, и в голосе прозвучала усталость. — Недавно осторожно заговорила о его родных. Он сразу закрыл тему. Сказал, что потерял мать, когда ему было три года, а отец… жив, но отношения у них холодные, чужие. Я сказала «к сожалению» — просто из вежливости, из сочувствия… а он повторил за мной: «к сожалению». Ты понимаешь, Гошик? Значит, он не ненавидит. Значит, там не злость. Значит, я ему не чужая, даже если он этого не знает. Жора глубоко вдохнул и чуть сильнее притянул её к себе. — Свет… когда он узнает, что ты все эти годы была жива, — сказал он глухо, — он разозлится. На весь мир. Ты должна быть к этому готова. — Гошик… — прошептала она, и это слово прозвучало как просьба о защите. Она сильнее уткнулась носом ему в шею, вдыхая знакомый запах — тёплый, надёжный, единственный, который сейчас удерживал её от срыва. Он погладил её по спине медленно, размеренно, как гладят человека, которого нельзя торопить. — Давай попросим Жанну, — вдруг сказала она, не поднимая головы. — О чём? — спросил он. — Поговорить с ним. Но не сейчас… потом. Когда она закончит своё дело в этой… — она запнулась, подбирая слово, — …псиной компании. Я уверена, она сможет ему всё объяснить так, как надо. — Да кем они друг другу вообще приходятся? — задумчиво спросил Жора. — Троюродные брат и сестра. — Троюродные… — Света невольно усмехнулась сквозь боль. — А мне, значит, надо сидеть в машине и смотреть на собственного сына издалека? — И я готов сидеть с тобой, — спокойно ответил он. — Смотреть. Ждать. Сколько понадобится. Она подняла голову, посмотрела на него долгим, благодарным взглядом и вдруг легко поцеловала в шею — почти невинно, почти по-домашнему. Он напрягся едва заметно, но не отстранился. В этот момент Света почувствовала, как его тело изменилось — будто он весь собрался, напрягся, стал настороженным. Она открыла глаза и проследила за его взглядом — и сердце болезненно сжалось. К подъезду подошёл Дмитрий Малиновский. Он остановился у входа, явно кого-то ожидая, и эта сцена была настолько неуместной и тревожной, что в машине повисло тяжёлое молчание. Через несколько секунд дверь подъезда открылась, и вышел Роман. В салоне словно стало холоднее. — Что он хочет от него… — прошептала Света. — Почему не пустил отца внутрь? — тихо спросил Жора, не отрывая взгляда от сцены. — Я знал, что Дима — ничтожество… но, видимо, настолько, что сын не пускает его даже в дом. Света сжала ладонь Жоры до боли, не в силах отвести глаз, и в этот момент особенно остро поняла: самое страшное ещё впереди, и назад дороги уже нет. Роман вышел из подъезда явно недовольный тем, что отец приехал к его дому, нарушив не только хрупкое вечернее спокойствие, но и негласный, годами выстраиваемый барьер, который он возводил между своим настоящим и прошлым, пахнущим дорогим табаком и холодным расчётом. — К добру ли, отец, что ты тут делаешь в такое время? — Роман даже не сделал шага навстречу, лишь плотнее запахнулся в куртку, накинутую наспех поверх тонкой футболки, и скрестил руки на груди с таким видом, будто выставлял невидимый, но непреодолимый шлагбаум между собой и теми душными, господи-прости, родственными связями, которые Дмитрий с таким упорством таскал за собой, как гири на ногах утопленника. — Даже в дом не пустишь? — Дмитрий прищурился, будто искренне обиделся, но в уголках его глаз, привыкших читать балансовые отчёты, а не человеческие эмоции, дрожал не обиженный отец, а стратег, чей план «А» дал сбой. — Я не один, — сухо ответил Роман, даже не моргнув, бросая фразу, как замок, щёлкнувший в тишине. — Эля? — тут же подхватил отец с той самой неприятной, маслянистой уверенностью человека, который всегда считает, что знает ответы заранее и для которого весь мир — шахматная доска с деревянными, бездушными фигурами. — Или кто-то ещё? Роман шумно выдохнул, и этот звук, полный раздражения и усталости, разорвал вечерний воздух. Он закатил глаза так выразительно, будто это театральное движение было единственным, что удерживало его от чего-то более грубого, более окончательного — от того слова, после которого назад дороги уже не будет. — Что тебе надо? — спросил он, и в этих трёх словах прозвучала вся история их отношений: долги, претензии, молчаливые упрёки и громкие скандалы. — Мы уничтожим Ждановых и заберём себе компанию. Фраза прозвучала торжественно, почти пафосно — как начало речи главного злодея в дешёвом криминальном сериале, который человек в дорогом пальто, видимо, счёл достойной заменой нормальному, человеческому разговору «отцы и дети». В машине через дорогу Света и Жора напряглись одновременно, будто по невидимой команде дирижёра, ожидая, на что именно Роман отреагирует… и он отреагировал смехом. Он рассмеялся. Громко, искренне, так, что этот смех — грубый и очищающий — разнёсся по спящему двору, эхом отразился от бездушных стен панелек и, кажется, даже заставил пару окон наверху приоткрыться: любопытные тени мелькнули в стёклах. Он смеялся долго — до хрипоты, до слёз. Одна из них, солёная и неожиданная, даже скатилась по щеке, и он лениво, почти с брезгливостью, смахнул её тыльной стороной ладони, уставившись на отца так, словно перед ним стоял не человек, а редкий экспонат в музее человеческой глупости — вызывающий одновременно жалость и отвращение. — Ты болен, отец? — наконец спросил он, вытирая лицо, но смешок ещё догорал в его голосе, как последние угольки костра. — Мне врача тебе вызвать? Или сразу санитаров — в красивых, белых халатиках? — Я серьёзно, — процедил Дмитрий, явно раздражённый тем, что его «великий план», выношенный и выстраданный, встретили не восторгом, а истерическим, обесценивающим всё смехом. — Андрей начал себе позволять слишком много, — продолжил он, пытаясь вернуть разговор в русло деловой, ледяной логики. — Один раз съездил тебе по лицу — и ты уже перестал называть его Андрюшкой и дарить ему акции на окончание университета? — Роман приподнял бровь, и в его взгляде вспыхнул холодный, язвительный огонёк. — Прогресс, однако. Горжусь. Скоро, глядишь, и на «вы» перейдёте. — Я их не дарил. Меня заставили, — сквозь зубы выдавил Дмитрий, и в его голосе впервые за вечер прозвучала нота чего-то настоящего — унижения. — Да мне плевать, — отрезал Роман, и это была правда, звучавшая страшнее любой лжи. — Вы помиритесь через месяц, будете пить дорогое вино и делать вид, что ничего не было, как всегда. А я с этой компанией, с этой вашей песочницей для взрослых психов, больше не хочу иметь ничего общего. Более того, как только она немного оклемается после всей этой истории с франшизой, я продам свои акции и вложу деньги во что-нибудь… живое. Например, в людей. Дмитрий вдруг рванулся вперёд, отбросив маску расчётливого дельца, и схватил сына за ворот куртки. Его пальцы, привыкшие сжимать только подлокотники кресел и ножки бокалов, впились в ткань с силой отчаяния. — Не смей, — прошипел он, и его дыхание, пахнущее кофе и дорогим коньяком, ударило Роману в лицо. — Слышишь? Не смей. В машине Света уже дёрнулась вперёд, как пружина, готовая выскочить, увидев, как эти бесстыжие, наглые руки сжимают воротник её сына. Жора среагировал мгновенно — с той самой привычной скоростью, что вырабатывается за годы жизни на краю: перехватил её за талию, почти силой усадил обратно на сиденье и резко, но тихо захлопнул дверь. Глухой, приглушённый хлопок эхом разнёсся по двору. Мужчины на секунду обернулись на звук, но, не увидев ничего «интересного» — просто машина, просто люди, — тут же потеряли к этому внимание, поглощённые своей мелодрамой. Света билась в его руках, как разъярённая кошка, шипя сквозь сжатые зубы слова, которые двадцать семь лет жгли ей душу, а Жора, прижимая её к себе, тихо, но настойчиво, как мантру, твердил прямо в ухо: — Свет… сейчас не надо… не сейчас… Роман тем временем спокойно, с ледяным, почти хирургическим спокойствием снял руки отца со своей куртки — как снимают чужие, слишком фамильярные и потому оскорбительные прикосновения, — и выставил ладонь между ними. Чёткий, простой жест «стоп». — Я не хочу иметь ничего общего ни с фирмой Ждановых, ни с Воропаевыми. — Это не их фирма! — вдруг выкрикнул Дмитрий, будто сорвавшись с цепи, и его сорванный, хриплый голос разорвал вечернюю тишину. — Это фирма Лариных! И мы не можем ждать, пока Жанна всё уничтожит. Мы должны быть первыми, пойми ты это, чёрт побери. Роман замер. Не просто остановился — окаменел. Всё его тело, всё саркастичное, защитное выражение лица разом испарилось, оставив лишь пустоту, в которую хлынул ледяной ужас понимания. — Что? — он даже перестал дышать на секунду, и слово вырвалось шёпотом, полным недоверия. — Каких ещё Лариных? — Фирму открыли Анна и Боря. Анна — двоюродная сестра твоей матери, Боря — её муж, — выпалил Дмитрий, словно наконец-то гордясь правдой, как козырной картой, припрятанной на самый чёрный день. — Потом они позвали друзей помочь с этим делом, и мы… мы, как истинные друзья, отжали её. Цинично и эффективно. Бизнес, сынок. Ничего личного. Это было как удар под дых. Как ведро ледяной, грязной воды, выплеснутое не только в лицо, но и в душу, смывая последние остатки иллюзий. — Ты… — Роман смотрел на него так, будто видел впервые, будто сквозь знакомые черты проступало совершенно другое, чудовищное лицо. — Ты помог обокрасть родственницу жены? Зачем? Ради чего? — Я был амбициозен, — прозвучало оправдание, пустое и гладкое, как булыжник. — Ты был и остаёшься бесстыжим, — тихо сказал Роман, но с такой силой, будто слова вбивались гвоздями. — Иди остынь. Он резко развернулся, будто отряхиваясь, и шагнул к подъезду, не оглядываясь, спиной чувствуя, как в него впивается взгляд — растерянный, злой, проигравший. Дмитрий тяжело выдохнул, и его плечи, всегда такие гордые и прямые, слегка ссутулились под невидимой тяжестью. Он поднял глаза к небу — тёмному, беззвёздному, словно ища там ответов или хотя бы сочувствия, — и в этот самый момент услышал быстрые, лёгкие шаги сбоку. Он даже не успел повернуться: удар тяжёлой, мягкой сумкой прилетел точно между лопаток, с глухим, сочным звуком. — Скотина! — Женщина, вы что, с ума… — начал он автоматически, ещё не понимая, но вторая, уже не сумкой, а ладонью, звонкая пощёчина сбила его с мысли и с ног, заставив пошатнуться. — Ты ещё и бил моего сына, да?! Руки на него распускал?! Света шла на него, не останавливаясь, размахивая сумкой, как оружием праведного возмездия, и лупила с таким забытым, яростным азартом, будто наверстывала двадцать семь лет вынужденного молчания, двадцать семь лет материнской боли. Он не успевал ни защищаться, ни понять, что происходит, пока Жора не оттащил её в сторону, обхватив сзади — уже не удерживая, а просто давая перевести дух. И тогда Дмитрий, поправляя смятый воротник, наконец увидел её лицо, освещённое жёлтым светом уличного фонаря. Он отшатнулся, будто увидел призрак, вышедший из самых тёмных кошмаров его прошлого. Глаза его расширились, губы беззвучно зашевелились. — Света… — выдохнул он, и в этом шёпоте был ужас, смешанный с чем-то невероятным, почти мистическим. — Ты… ты же… Мёртвая. Так он думал. Так он был уверен двадцать семь долгих лет. Он похоронил её в памяти и поставил крест. — Ублюдок, — спокойно, с ледяной, бездонной ненавистью сказала она и, наклонившись вперёд, плюнула ему прямо в лицо. Капля скатилась по щеке, и он даже не смахнул её, парализованный шоком. Он шагнул вперёд, потянулся к ней дрожащей, неуверенной рукой, будто желая на ощупь убедиться в реальности призрака, но Жора резко, жёстко отбил её. — Я — это я, — сказала Света, глядя ему прямо в глаза, и в её взгляде не было ничего, кроме холодного, выверенного до градуса презрения. — Привет с того света, муженёк. Небось, уже новую могилку присмотрел? И в этот момент даже двор, со своим вечным сквозняком, казалось, замолчал, притаился, чтобы услышать, как с грохотом, похожим на падение старого шкафа, рушится один очень старый, очень гнилой, тщательно охраняемый мир. Жора крепко держал её, но она, гибкая и стремительная, умудрилась вывернуться и ногой — резко и точно — зарядить Малиновскому под дых. Он издал короткий, хриплый звук, скрутился вдвое, потеряв дар речи, и отшатнулся прямо на железную урну у подъезда, едва не опрокинув её с грохотом. — Я ведь тебя похоронил двадцать семь лет назад… — прохрипел он, с трудом выпрямляясь и держась за холодный металл урны. Лицо его было пепельно-серым. Света окончательно успокоилась, дыхание выровнялось. Она нежно, почти ласково постучала Жоре по руке, и он отпустил её, но тут же шагнул вперёд, встал между ней и Димой. Тот, оттолкнувшись от урны, медленно выпрямился и протёр лицо дрожащей ладонью. — Я похоронил тебя… Как ты жива оказалась? Где ты была все эти годы? — его голос был сломанным, детским, как у человека, потерявшегося в тёмном лесу. — В Караганде, — отрезала Света, и в этом слове прозвучала целая жизнь — пыльная, серая, бесконечно далёкая от его бархатных ковров и дубовых кабинетов. — Правда? Или ты шутишь? — пробормотал он, всё ещё не веря, пытаясь найти в этой истории подвох, фальшивую ноту. Тут уже Жора, не выдержав, молча и с размаху съездил ему по лицу. Дмитрий от неожиданности покосился влево, едва удержавшись на ногах, и беспомощно уставился на нового врага. — А ты кто ещё такой вообще? — сипел он, касаясь пальцами распухающей щеки. — Твой конец, кусок ты дерьма, — коротко и без эмоций ответил Жора, и в этих простых словах было столько неоспоримой правды, что Дмитрий невольно отпрянул. — Оставь его, Жора, — остановила Света, положив руку на его напряжённое предплечье, и уставилась на Малиновского, который всё ещё не мог прийти в себя от шока и впервые в жизни не пытался защищаться, когда его бьют — настолько не верил своим глазам и происходящему. — Слушай сюда, Димка… если ты ещё раз свои холёные ручонки на моего сына поднимешь, я тебе их сломаю. Понял? Не прикрывайся отцовством. Его у тебя не было и нет. — А он знает, что ты… вы?.. — Дмитрий перевёл воспалённый взгляд с неё на Жору и обратно, и в его глазах вспыхнула догадка — грязная, поспешная. — Не знает. Но скоро узнает — от меня, а не от тебя. — А если я сейчас поднимусь и скажу ему? Сейчас, в сию же секунду? — в голосе Дмитрия зазвенела старая, привычная угроза — последний козырь проигрывающего игрока. — Если ты скажешь ему или ещё кому-то, — Света говорила медленно, отчеканивая каждое слово, как гвоздь в крышку его гроба, — я подам на тебя в суд. За то, что ты запер меня в той дурке много лет назад. — И я подтвержу это, — глухо, как эхо из-под земли, сказал Жора, не спуская с него тёмных, неотрывных глаз. — И не надейся на срок давности. Суду будет интересно, почему она скрывалась именно от тебя. — Скажу, что ты угрожал мне и довёл до того, что я выпрыгнула в окно. Что я бежала не от жизни, а от тебя. — И я подтвержу это, — повторил Жора, и в его неподвижной позе было что-то от скалы, о которую разбиваются любые волны. — Найду всех тех врачей, которых ты купил тогда. Всех, кто ставил мне диагнозы по твоей указке. — Я уже их нашёл, — добавил Жора, и тонкая, ледяная улыбка тронула его губы. — А ещё я не представился. Я — Воробьёв Георгий, слышал о таком? Малиновский медленно приподнял брови, и в его глубоком, неподдельном шоке читалось явное изумление: он явно не рассчитывал услышать это имя здесь и сейчас — и уж точно не в контексте того, что человек такого уровня только что съездил ему по лицу и теперь стоял, защищая его бывшую жену. — И да… езди аккуратно, — недвусмысленно, с лёгкой, но чёткой угрозой протянул Жора, разглядывая его машину через дорогу. — Кто знает, как у тебя дела с тормозами. В жизни бывает всякое. Света напоследок, уже отходя, кинула через плечо, и её голос в тишине прозвучал как приговор: — Не трогай моего мальчика… Не смей. Я вернулась. Ты больше его не обидишь. Никогда. Они развернулись и спокойно, не спеша, шагнули к своей машине, оставляя за спиной тишину, полную обломков чужой жизни. А он всё ещё стоял, прислонившись к холодной урне, одной рукой держась за живот, куда прилетел каблук Светы, а другой — за разгорячённую щёку, и не мог прийти в себя, глядя им вслед широкими, ничего не понимающими глазами человека, у которого только что украли прошлое, настоящее и, кажется, будущее.

***

Рома поднимался по лестнице медленно, словно преодолевая не столько физическое расстояние между этажами, сколько незримые, вязкие пласты только что обрушившейся на него правды. Каждая ступенька отдавалась в висках глухим стуком, в такт навязчиво крутящейся в голове фразе: «Это фирма Лариных… двоюродная сестра твоей матери, Анна, и её муж Борис открыли эту фирму…» Слова отца, произнесённые с тем циничным пафосом, который Дмитрий Малиновский оставлял для своих самых «гениальных» признаний, въелись в сознание, как ржавчина, отравляя каждую мысль. Шаг за шагом, ступенька за ступенькой, он пытался взобраться из подвалов этого шока обратно в нормальность своей квартиры, но камнем на сердце лежало другое, обронённое тем же голосом: «Пока Жанна их не уничтожила…» Этот обрывок фразы завис в памяти отдельно — тревожным и неразгаданным сигналом. «Какая ещё Жанна?» — пронеслось в голове, и он непроизвольно остановился на площадке между этажами, опершись ладонью о холодную стену, чтобы дать сознанию нагнать стремительно несущуюся ленту воспоминаний. Перед внутренним взором, как внезапно включённый проектор, всплыла картинка из прошлого — такая живая, что он почти ощутил запах паники и бумаги большого офиса: налоговая проверка, напряжённая тишина и молодая, растерянная работница, вдруг просиявшая, обращаясь к Катерине: «Жанна Борисовна, это вы? Я так рада вас видеть!» Потом, будто кадры монтажной склейки, всплыл голос сотрудника его отдела — Коли, с восхищением, граничащим со страхом, назвавшего ту же женщину «Валькирией». А следом — болтовня секретарши Шурочки, которая, перемывая косточки всему офису, как-то обмолвилась, что тот самый Коля, оказывается, был когда-то женат на некой красавице Жанне, которая «сделала из него тряпку, а потом бросила». Но ему тогда не верили — было ясно, что о своём браке Коля что-то недоговаривал. И, наконец, самое болезненное — утро после кошмара с Элей, её сбивчивый, полный боли вопрос сквозь синяки: «С ними… с ними была какая-то Жанна?» Все эти разрозненные пазлы, которые он тогда отбросил как несущественные, вдруг с грохотом притянулись друг к другу, образуя тревожный, почти мистический узор. Он снова заставил себя двигаться вверх, и с каждым шагом воспоминания накатывали новой, более осмысленной волной. Он вспомнил Катю — ту, что сначала предстала тихой, скромной мышкой, а потом в один миг преобразилась в безумно красивую девушку, которая с лёгкостью, почти играючи, вытащила его из полицейского участка. Вспомнил ужин у Ждановых — ту непринуждённую, почти царственную уверенность, с которой она держалась среди этих акул бизнеса; её проницательные взгляды, её слова, казавшиеся невесомыми, но всегда попадавшие точно в цель. Она вела себя не как гостья, а как человек, который не впервые сидит за таким столом и прекрасно знает, кто чего стоит. Эта мысль теперь обрела зловещую конкретность. Наконец, преодолев последнюю ступеньку, он почти механически вставил ключ в замок, повернул его и вошёл в квартиру. — Эличка, это я… — голос прозвучал чуть хриплее обычного, выдав внутреннее напряжение. — Как всё прошло? — Эля, босиком, укутанная в мягкий, объёмный плед, похожий на облако, вышла в коридор. Её ступни бесшумно ступали по тёплому полу. Она подошла ближе и мягко, ладонью погладила его по щеке. В этом простом жесте была целая вселенная заботы и безмолвного вопроса. Её прикосновение на мгновение вернуло его из лабиринта прошлого в настоящее. — Отец, как всегда… — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла напряжённой. — Слушай, а ты что-нибудь слышала о Лариных? — Ларины? — она отвела руку, брови приподнялись в удивлении, а взгляд стал внимательным, аналитическим. — А кто это? — Отец говорил что-то о Лариных… — Рома провёл рукой по волосам, откидывая прядь со лба. — Что они открывали «ЗимуЛето». Хочу понять, кто это. — А разве были ещё учредители, кроме Ждановых и Малиновских? — Эля нахмурилась. — Похоже, да. А точнее — основатели, — поправил он, и это слово обрело теперь совершенно иной, гораздо более глубокий и личный смысл. — Давай я завтра поговорю с Сашей? — осторожно предложила она. — Лучше я сам, — твёрдо сказал Рома. — Уверен? — Больше чем когда-либо, дорогая, — он смог выдавить более искреннюю, пусть и усталую улыбку. — Ты уже открыла все подарки? — Я в процессе… — её глаза блеснули. — Бери вино, иди ко мне. — Я проверю рабочую почту — и к тебе, — пообещал он, сбрасывая куртку. Он прошёл в спальню, где мягкий свет ночника отбрасывал тени на стены, взял ноутбук с тумбочки и открыл его. Холодный голубой свет экрана осветил сосредоточенное лицо. Пальцы привычно вывели в поисковой строке фамилию «Ларины». Информация, всплывающая на экране, заставила его тихо присвистнуть. Борис и Анна Ларины фигурировали в статьях о благотворительности, меценатстве, устойчивом бизнесе. Состояния, обороты, география интересов — всё говорило о титанах, предпочитавших оставаться в тени. Он лихорадочно пролистывал страницы, но не нашёл ни одной личной фотографии. Были сухие строки о переезде из Норвегии, о передаче операционного управления бизнеса дочери — Жанне Борисовне Лариной. Попытки найти информацию о ней лично натыкались на глухую стену: ни одного светского интервью, лишь несколько англоязычных деловых публикаций — и ни одной фотографии. Эта цифровая невидимость казалась нарочитой, тщательно выстроенной. Наконец он наткнулся на старое, слегка размытое фото. Борис и Анна Ларины на фоне строящегося корпуса больницы — они вручали символический чек. Он присмотрелся к женщине, к её улыбке, к характерному наклону головы — и холодная волна узнавания пробежала по спине. Он видел это лицо. На старых, пожелтевших фотографиях в альбомах, хранившихся в отцовском доме. На тех самых снимках, где была его мать — молодая и счастливая. Двоюродная сестра. Анна. Он закрыл глаза, откинулся на спинку кресла и тяжело выдохнул: — Да быть не может… В этот момент дверь приоткрылась. — Ром, посмотри, какая красота! Эля вошла, сияя, как ребёнок. В её руках поблёскивал изящный кулон. Она протянула его ему. — Какой красивый… — машинально произнёс Рома, принимая украшение. — Кто-то знает, что ты обожаешь кошек… — Наверное, Катя подарила, — предположила Эля. — Все подарки подписаны, а этот — нет. Из гостей осталась только она… — Совсем без подписи? — уточнил он, разглядывая грациозную фигурку кошки из белого золота. — Только красивая цитата. И этот кулон… — она вздохнула от восхищения. Рома поднёс украшение ближе к свету, заметил крошечную пробу — и память тут же выдала ещё один чёткий кадр: витрина ювелирного бутика, неделя назад, и ценник с пугающим количеством цифр. Даже такая хорошая сотрудница, как Катя, не могла позволить себе подобный подарок. — Давай помогу, — сказал он, вставая. — А Саша что подарил? — Путёвку в Рим. На двоих. С открытой датой и отелем в центре, с видом на Колизей… Он знает, что я была почти во всей Италии, кроме Рима. — Мило и щедро. — Теперь надо выбрать, когда лететь… «Так… подарок не один на двоих. Кто же ты, Катя?» Он застегнул тонкую цепочку у неё на шее, холодный металл лёг на тёплую кожу. Он поцеловал её чуть ниже затылка — туда, где пульсировала жизнь. Эля подошла к зеркалу, любуясь отражением, её улыбка расцвела в стекле. А он смотрел не на неё, а сквозь отражение — в одну точку на стене. И в его голове сплетались в тревожный узор имена: Ларины. Жанна. Катя. Валькирия. И один тихий, настойчивый вопрос — кто такая Жанна Борисовна Ларина, чей подарок сейчас мерцал на шее его девушки холодным, слишком дорогим огнём.

***

Андрей открыл глаза. Не просто проснулся — а вынырнул из липкой, тяжёлой пустоты, где смешались алкогольный угар и обрывки какого-то кошмара. Первое, что он осознал, — это потолок. Чужой. Побелка с трещинами, похожими на карту незнакомых рек. Затем — свет. Яркие лучи солнца заливали комнату через незанавешенное окно. Он медленно, с трудом повернул голову. За стеклом открывался не московский двор, а простор: аккуратные грядки с поблёкшей осенней зеленью, пара яблонь, дальний забор. Огород. Частный дом. Где? Как? Память возвращалась обрывками — стыдливыми и невнятными. Шум бара, звон бокалов, потом драка с Малиновскими, а затем — собственное лицо, искажённое яростью, в зеркале такси, мчавшегося в Подмосковье. Голос, хриплый от крика: «Ну что, братец, ты ведь в курсе был, что я твой единокровный брат?! Да?!» Это он кричал. От стыда в висках застучало, совпадая с пульсацией в затылке. Дверь скрипнула. Андрей не сразу смог опустить руку, боясь встретиться взглядом с тем, чей покой он нарушил. — Андрей Павлович… — голос был нейтральным, без злобы, но и без тепла. Просто констатация факта его присутствия. Андрей наконец опустил руку и увидел его. Федя. Он стоял на пороге, держа в одной руке стакан воды, в другой — таблетку на ладони. Обычную, белую, от головной боли. Выглядел… собранно. В простой домашней футболке и поношенных джинсах. Ни тени смущения или замешательства, которые должен был бы испытывать молодой парень, обнаруживший на крыльце своего дома пьяного, бушующего президента компании. — Возьмите. Андрей машинально протянул дрожащую руку, принял стакан и таблетку. Вода была прохладной, живительной. Он проглотил таблетку, чувствуя, как она царапает сухое горло. — Боже, Федя… — его собственный голос прозвучал сипло и отвратительно. — Я устроил тут… сцены, да? Боже, прости меня. Я просто был… сильно пьян. Он не смотрел на Федю, уставившись в складки на одеяле. Федя прислонился к косяку, скрестив руки. Его поза была расслабленной, но в ней читалась настороженность. Как у лесника, ожидающего, куда прыгнет раненый зверь. — Я только не понял, о каком брате вы кричали, — сказал Федя спокойно. — Кто ваш брат? И почему вы приехали ко мне? Наверное, вам просто не было куда пойти. В связи с последними… новостями. В этой фразе не было ни капли сарказма. Только холодная логика, от которой Андрею стало ещё более неловко. — Да… нет… ну, то есть… — он запутался, пытаясь собрать мысли в кучу. В голове пронеслась паническая мысль — острая и ясная: «А вдруг отец передумает и всё ему расскажет? Вот же я болван. Я всё испортил». — Я вчера узнал, что у отца есть внебрачный сын. По имени Федор. Вот… о тебе и подумал. Извини, я даже не знаю, ты ли это… — Андрей жестом отчаяния провёл рукой по лицу. — Я просто был пьян. И, как ты говоришь, мне не было куда поехать. И не было никого, кто бы меня… остановил. Он замолчал, ожидая взрыва, вопросов — чего угодно. Но Федя только тихо фыркнул, уголок его губ дёрнулся в подобии улыбки. — Да нет, не я. Я знаю своих родителей, Андрей Павлович. И не Павлович я, разве нет? — Он улыбнулся, но это была странная, натянутая улыбка. Усилие, за которым скрывалось что-то другое. Что-то, от чего скулы слегка хрустели от напряжения. — Бывает. Утро, знаете ли, добрым не бывает. Я там приготовил яичницу. Ванна свободна, поставил вам чистую щётку и свитер. Извините, рубашки нет. Эта бытовая, почти заботливая нормальность оглушила Андрея больше, чем любые крики. — Спасибо тебе. Ещё раз… извини. — Вы извините, — парировал Федя, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то жёсткое. — Мне пришлось вас ударить, чтобы вы прекратили кричать. А то соседи у нас… любопытные. Уже весь спектакль слушали. «Ударить». Вот откуда эта тупая боль в затылке. Андрей невольно потёр это место. Вместо злости пришло странное облегчение: кто-то остановил. Кто-то поставил предел его истерике. — Я заслужил. Не извиняйся, — пробормотал он и даже слабо улыбнулся, поглаживая затылок. Потом посмотрел на Федю прямо. — Я… могу попросить тебя? Чтобы история с… ребёнком моего отца… осталась между нами? Пока? Федя смотрел на него долго. Его лицо было каменным. Потом он криво, односторонне усмехнулся. Это не было согласием. Это было пониманием. Всей грязи и нелепости ситуации. — Между нами, — наконец сказал он. Формально. Как подпись под временным перемирием, в которое никто из них не верил по-настоящему. — Кофе или чай? — Кофе. Да, с сахаром, пожалуйста. — Без проблем, — кивнул Федя. — Вы собирайтесь. Нам скоро выезжать на работу, я вас подкину на мотоцикле. В такси попадёте в пробку, а на мотоцикле тут совсем близко. Он развернулся и вышел из комнаты, оставив дверь приоткрытой. Андрей слышал его шаги по скрипящим половицам, удаляющиеся на кухню, и не видел, как последняя тень натянутой вежливости соскользнула с лица Феди. Улыбка исчезла, растворилась, словно её и не было. Губы сжались в тонкую, жёсткую линию, а в глазах, нацеленных в пустоту коридора, вспыхнуло и погасло леденящее, чистое презрение. Он сгрёб пальцы в кулаки — суставы побелели от усилия — и сделал глубокий, очень медленный вдох, будто пытаясь выдохнуть из себя саму память о пьяном крике, о навязанном родстве, о всей этой опостылевшей лжи, в которую его втянули. Потом выдохнул. И шагнул на кухню, чтобы приготовить кофе для незваного гостя — который был и братом, и не братом, и шефом, и не шефом.

***

Жанна стояла на кухне своей просторной, залитой утренним светом квартиры. На ней был лёгкий атласный халат в пол, цвета тёмного шоколада, мягко облегавший изгибы тела и переливавшийся при каждом движении. Волосы были элегантно и нарочито небрежно собраны в низкий пучок на затылке; несколько шелковистых прядей выбились и касались шеи. Воздух был наполнен густым, бархатистым ароматом свежесмолотых кофейных зёрен — в медной турке на медленном огне они булькали и поднимались, обещая крепкий, бодрящий эликсир. На соседней конфорке разогревалась чугунная сковорода: на ней уже шипели и закручивались тонкие ломтики бекона, отдавая маслу солёный, дымный дух. Жанна ловко, почти медитативно нарезала воздушную булку бриошь толстыми ломтиками — собиралась обжарить их до хрустящей, золотистой корочки на той же сковороде, впитавшей аромат мяса. На её губах, без всякого осознания, играла лёгкая, почти беззаботная улыбка — отголосок прошедшей ночи и тихого утреннего уюта. Саша наблюдал за ней из дверного проёма, прислонившись к косяку. Он смотрел не просто на женщину, готовящую завтрак, — он смотрел на таинство. Видел, как свет из окна окутывает её силуэт мягким ореолом, подсвечивая контур плеча сквозь тонкий атлас; как уверенно и грациозно движется её рука с ножом и венчиком; как она наклоняется к плите, и халат чуть распахивается, на мгновение открывая линию стройной ноги. Его взгляд скользил по изгибу спины, по шее — там, где прятались отголоски его вчерашних поцелуев, — по небрежному пучку, который так и хотелось распустить. В его глазах жило восхищение, смешанное с глубинным, почти животным удовлетворением — тихим торжеством обладания и нескрываемым желанием, которое даже это мирное утро не могло приглушить. Он оттолкнулся от косяка и беззвучно подошёл сзади. Его руки скользнули по её бокам и сомкнулись на талии, прижимая её спину к своей груди. Он почувствовал, как она чуть вздрогнула от неожиданности, а затем расслабилась, откинув голову ему на плечо. — Доброе утро, грешница, — прошептал он хриплым, пропитанным сном и остаточной страстью голосом у самого её уха и коснулся губами мочки, вызвав лёгкую дрожь. — Доброе утро, — ответила она спокойно и низко. В этот момент она ловко влила на сковороду взбитые в пышную пену яйца — те тут же начали схватываться по краям с тихим, уютным шипением. — То есть ты у нас ещё и готовишь? — в его голосе прозвучало игривое удивление, и он прижался губами к её шее, вдыхая смесь её запаха, кофе и бекона. — Иногда бывает, — она сделала паузу, позволяя ему прочувствовать момент. — Когда есть ради кого. — Не знал, что ты любишь так плотно завтракать, — продолжил он, его руки мягко скользили по её животу поверх тонкой ткани. — Я обычно плотно завтракаю, — она повернула голову так, что их губы оказались в сантиметре друг от друга, и в её глазах мелькнул озорной огонёк, — только если не спала ночью. Их губы встретились — в поцелуе нежном, но обещающем, наполненном памятью о близости. Она первой отстранилась, улыбнувшись, и снова принялась аккуратно помешивать скрэмбл деревянной лопаткой. — Сейчас яйца подгорят, — заметила она без упрёка, лишь с лёгким предупреждением в голосе. — Хм-м-м… — недвусмысленно проворчал он ей в ухо, сжимая её чуть крепче, но не отпуская. Вместо этого он одной рукой взялся за ручку сковороды, удерживая её над конфоркой, а она, оставаясь в его объятиях, продолжала помешивать яйца левой рукой. Они двигались в унисон — как в хорошо отрепетированном танце: он следил за огнём и сковородой, она — за консистенцией. Это было интимнее любого поцелуя — тихое сотрудничество, совместное творение на рассвете нового дня. Вскоре завтрак был готов. Они молча, понимая друг друга с полувзгляда, разложили его по чёрным тарелкам: пушистый, ещё тёплый скрэмбл, хрустящий бекон, золотистые гренки из бриоши. Саша нёс тарелки, Жанна — кофе. Они сели за кухонный стол друг напротив друга. Солнечный луч лёг между ними, и пылинки танцевали в его свете. Они не говорили — просто ели, обмениваясь долгими, тёплыми, понимающими взглядами. Казалось, время остановилось в этом пузыре уюта и взаимности. И вдруг резкий, настойчивый звонок в дверь врезался в эту идиллию, как гвоздь в бархат. Жанна нахмурилась, оторвав взгляд от Саши. — В это время? Кто это может быть? — произнесла она скорее с недоумением, чем с раздражением. — Мне лезть в шкаф? — он улыбнулся и пригубил кофе. — А ты думаешь, что это мой муж, и тебе необходимо лезть в шкаф? — она ухмыльнулась. Жанна понимала, что вряд ли пришёл кто-то, кому стоило бы видеть Сашу в её доме, но прятать мужчину в шкаф она считала глупым. Главное — отец не в городе, и это точно не он, а со всеми остальными, кто мог увидеть здесь Сашу, при необходимости можно как-то уладить вопрос. Она отложила салфетку и направилась к прихожей. Саша остался за столом, но его поза стала внимательной, собранной. Заглянув в глазок, Жанна увидела Свету и знатно напряглась. Если она с утра пораньше приехала сюда — значит, либо что-то случилось, либо она что-то натворила. Первой мыслью мелькнуло: «Появилась перед отцом с фразой “привет с того света, зять”». Жанна открыла дверь. Света стояла на пороге, слегка запыхавшаяся, в пальто поверх бархатного спортивного костюма, в кепке и чёрных солнечных очках, с огромной сумкой через плечо и выражением человека, который нёс новость планетарной важности и вот-вот лопнет. — Жанночка, я не разбудила тебя? — затараторила Света, даже не дожидаясь приглашения войти. — А тебе ж на работу, так что… нет… ты извини. Я хотела позвонить Ане, но они же с Борей уехали на неделю отдыхать, пока мы тут с Пашиными акциями разбираемся… а мне надо было рассказать кому-то лично… Мне Паша позвонил! Он согласен! И он попросил меня об одолжении. Не знаю, как ему удалось заставить Марго отдать часть своих акций Роме — целых 7 %. Теперь у этой ведьмы останется всего 3 %. А он планирует часть своих — а именно 7 % — отдать Феде и ещё 3 % передать Роме, чтобы у того в итоге получилось 10 %. А я молчала и не раскрыла их чёртовы делишки… Выходит, у Паши останется 5 %, у Марго — 3 %, в фонд пойдёт десять, и семь возьмёт этот мальчишка… Мне нужно встретиться с Пашей сегодня в обед — он всё объяснит детально. От волнения она похлопала в ладоши и хитро улыбнулась. — Я хотела тебя увидеть и сказать лично! А ещё… я тут немного сделала вреда — я показалась Диме Малиновскому вчера вечером! Жанна не успела вставить ни слова в этот стремительный поток сознания. Мозг обрабатывал информацию, лицо стало серьёзным, профессиональным. — Света, во-первых, я не одна, — мягко, но твёрдо прервала она. — А во-вторых, ты виделась с Малиновским-старшим? При каких обстоятельствах? — Ой, извини, я… — Света наконец запнулась, заглянув за плечо Жанны вглубь прихожей. В этот момент из кухни вышел Саша. Он был босиком, в тёмных брюках и наполовину застёгнутой рубашке, открывавшей часть груди. Он спокойно застёгивал манжеты, его взгляд был ясным и оценивающим. — Доброе утро, Светлана, — произнёс он своим низким, бархатным голосом, в котором не было ни тени смущения. — Меня зовут Александр. Жанна, не в силах сдержаться, закрыла глаза и ухмыльнулась, предвкушая реакцию. Она закрыла дверь — не хотелось, чтобы все соседи слышали шок, который вот-вот польётся с уст Светы. На лице тёти Светы произошла настоящая смена кадров. Изначальная озабоченность сменилась шоком, затем крайним изумлением, потом заинтересованностью — и всё это завершилось ярким, неподдельным тремором левого глаза. Она замерла на пороге, сумочка безвольно сползла с плеча. — Давай я угадаю, — наконец выдохнула она, её взгляд метался от Жанны в халате к Саше в расстёгнутой рубашке и обратно. — Твое отчество… Юрьевич? Да? Саша лишь слегка склонил голову в подтверждение, а в уголках его глаз собрались смешливые морщинки. — Проходи, Света, — с лёгким вздохом сказала Жанна, отступая и пропуская тётю внутрь. — Кофе ещё горячий.