Ходячее бедствие!

Света вошла на кухню, двигаясь как запрограммированный робот с глючной навигацией, и опустилась на стул с таким видом, будто её не просто пригласили на утренний кофе, а случайно перенесли в эпицентр частного, весьма пикантного спектакля, где главные роли исполняли её племянница — в явно утреннем атласном «неглиже» — и сын многолетнего врага семьи Лариных. Её взгляд метался от Жанны, невозмутимо поправлявшей халат, к Саше, который сидел, откинувшись на спинку стула, с видом человека, совершенно привыкшего быть объектом изучения, и обратно. В её глазах читалась целая гамма эмоций: шок, дикое любопытство и лёгкая паника от переизбытка информации. Жанна глубоко, с едва заметным стоном, вдохнула и выдохнула, словно готовясь не к разговору, а к подводному плаванию в ледяной воде, и проследовала за тётей, занимая свою позицию у стола. — Света, ты голодна? — спросила она, пытаясь вернуть беседу хотя бы в какие-то бытовые рамки. Но Света была в другом измерении. Она смотрела то на племянницу, то на младшего Воропаева, и на её лице вдруг расцвела зачарованная, почти девичья улыбка, когда она, склонив голову набок, мысленно отметила: «Как же он, чёрт возьми, похож на своего отца… та же манера держать спину, тот же спокойный, всевидящий взгляд». Саша же, надо отдать ему должное, спокойно переносил этот пристальный, сканирующий, лучистый взгляд; по нему и не скажешь, что ему могло становиться хоть сколько-нибудь неловко — он держался с привычной, граничащей с ленивой уверенностью крепостью, и лишь лёгкая, едва уловимая ухмылка играла в уголках его губ, будто он наблюдал за весьма занимательным, хотя и непредвиденным, утренним сериалом. — Света? — повторила Жанна, повышая градус. — А? Нет, нет, спасибо, — тётка наконец вышла из ступора и мотнула головой, отчего небрежный пучок её волн качнулся, как пышный хвост взволнованной птицы. — Кофе? Да… спасибо тебе. Жанна налила в чашку густого, чёрного кофе, поставила её перед тётей с мягким стуком и опустилась на свой стул, сложив руки перед собой на столе в профессиональной, «давайте разберёмся» позе. — А теперь объясни мне, — начала она с мнимым спокойствием, за которым явственно читалось стальное терпение, — как так случайно ты явилась перед бывшим мужем? Наверняка в моей фразе «не показывайся ему» ты услышала «пойди, найди его и устрой персональное представление о своём воскрешении из мёртвых»? Света на секунду перевела взгляд на Сашу, молча спрашивая: «Можно при нём?». Жанна закрыла и открыла глаза долгим, выразительным морганием, что в их невербальном кодексе означало: «Да». — Я за Ромой подглядывала… — выпалила Света, словно признаваясь в невинной шалости, и потупила взгляд в свою чашку. — Ещё раз? — переспросила Жанна с такой интонацией, будто переводила с неведомого языка, и медленно прокрутила голову по своей оси, словно проверяя, не ослышалась ли она. — Что ты делала? — Ну, я не видела его уже неделю, соскучилась, вот и хотела посмотреть на него хотя бы на расстоянии! — оправдывалась Света, размахивая руками. — А потом, пока мы с Гошиком говорили в машине… — Под домом? Не уезжая, правильно? — уточнила Жанна, и её вопрос прозвучал внешне спокойно, но Саша, наблюдавший за ней, услышал глубокий вдох — верный признак того, что внутри она была не то чтобы в восторге от повествования тёти. Он сам находил Светлану феерическим персонажем — живой, взрывной, слегка «космической» женщиной, копией Земфиры в её самые экспрессивные годы, вечно находящейся в поиске не то музы, не то справедливости, и это его скорее забавляло, чем раздражало. — Жанночка, потом случилось ужасное! — голос Светы дрогнул от праведного гнева. — Этот гад… этот кусок дерьма… этот мерзавец… — Угу… угу… — кивала Жанна, терпеливо дожидаясь, когда поток синонимов, предназначенных для Дмитрия Малиновского, у её тёти иссякнет, что, судя по её разгоревшимся щекам, могло произойти не скоро. — Этот Дима взял его за воротник… к сыну родному приставал, к сыну!.. Почему — я так и не поняла! — Да кто поймёт твоего бывшего мужа, тётя? — вздохнула Жанна, уже мысленно достраивая картину: наверняка приехал просить Рому «наказать» Андрея за раненую губу и уязвлённое самолюбие. — И это правда! Я не смогла промолчать! Как только Рома зашёл, я вышла и избила мерзавца! Сумкой! Сумкой! А потом… потом кинула его в урну! — Света с жаром продемонстрировала движение ноги и замах руками, отчего её браслеты загремели, как трещотки. Даже Жанна не выдержала и ухмыльнулась, представив себе картину маслом: элегантная Света, атакующая бывшего мужа дамской сумочкой. Саша же благоразумно скрыл широкую ухмылку, поднеся к лицу свою кружку с кофе. — И что он? Обрадовался твоему воскрешению? — с лёгким сарказмом поинтересовалась Жанна. — Я впервые увидела в его глазах настоящий шок! — с почти театральным трепетом сообщила Света. — Мне кажется, этот антихрист даже в церковь готов был пойти за ответами… такой у него был вид! — И? — подтолкнула её Жанна к сути. — Ну… пришлось ему погрозиться, чтобы он не сказал никому, что я жива… — Он сегодня придёт ко мне в офис, по-любому, — констатировала Жанна, постукивая ногтем по столу. — Он и так подозревал, кто я, а теперь точно понял. Ладно, этого мерзавца беру на себя. — Что будешь делать с ним? — спросил Саша, впервые вмешавшись в диалог; его голос прозвучал спокойно, но с явным интересом. — Стравлю с Марго, — коротко и ясно бросила Жанна, и в её глазах мелькнул холодный, расчётливый блеск охотницы, наметившей добычу. Света и Саша синхронно посмотрели на неё с нескрываемым любопытством, ожидая продолжения, но она только многозначительно подмигнула, оставляя интригу. — Только, Света, я прошу тебя — не говори пока ничего Роме, — добавила Жанна, и её тон стал серьёзным, почти командным. — Это будет срывной комбинацией, я ясно излагаю? — Да… не волнуйся… — кивнула Света, уже освоившаяся с мыслью, что её племянница — стратег уровня Цезаря. В этот момент у Саши зазвонил телефон. Он взглянул на экран, и его бровь удивлённо поползла вверх — реакция, которую Жанна уловила мгновенно. — Извините, мне тут один донжуан звонит, надо поднять, — сказал он с лёгкой иронией, вставая. «Малиновский?» — спросила она молча, лишь покосившись в сторону тёти. Он в ответ едва заметно кивнул и, взяв трубку, вышел из кухни в гостиную, оставив женщин наедине. Жанна даже не успела повернуть голову к тёте, как та оказалась в двух сантиметрах от её лица, схватив её ухо в заложники. Сцена была как из триллера, словно достойный детектив допрашивал преступника. — У тебя роман с сыном Воропаева? Что? Как? Как давно? Вообще как?? А он? А ты? А что?? — слова вылетали из неё, как пулемётная очередь, а глаза горели таким немым воплем, что, казалось, вот-вот выскочат из орбит. — Стоп! Выдыхаем! — скомандовала Жанна, взяв тётю за запястья и усадив обратно в кресло. Она сделала успокаивающий жест ладонями. — А знают? — спросила Света в шоке. — Никто из моих не знает. И пока не должен узнать, — ответила Жанна, и её взгляд, спокойный, но невероятно твёрдый, заставил Свету лишь покорно кивнуть в знак согласия. Та откинулась на спинку стула, схватившись за лоб, будто пытаясь удержать в голове эту новую, сенсационную вселенную. — С ума сойти… Ты и Саша… — С ума сойти — ты и мой крёстный, — парировала Жанна с лёгкой усмешкой. Они обе рассмеялись — коротким, снявшим напряжение смехом. — А вы… хорошо выглядите вместе, кстати, — с внезапной нежностью заметила Света, разглядывая племянницу. — Да и тебе Гошик подходит, — отшутилась Жанна. — Всё, прекрати! — засмущалась Света, покраснев, как девчонка, и Жанна ухмыльнулась уже по-доброму. — Света, я прошу тебя — сохрани это в тайне. — Конечно! Кто, как не я, понимает в тайнах, племяшка? — с пафосом пообещала та, положив руку на сердце. — О, это точно… — согласилась Жанна с лёгким сарказмом. — А он, кстати, — Света одобрительно посмотрела в сторону, куда ушёл Саша, и улыбнулась, игриво подняв брови, — очень даже… ничего. — Я знаю. У меня хороший вкус, — невозмутимо констатировала Жанна, пододвигая к тёте сахарницу. — Когда твои узнают, будет маленький конец света, ты знаешь? — Догадываюсь, Света, но всё по порядку… — То есть узнать есть что? Это что-то большее, чем просто… — Света поправила хвост, и Жанна улыбнулась. — …чем секс, — добавила она, и Света немного смущённо кивнула. — Да… это больше, чем просто секс, — спокойно ответила Жанна, скрывая вихрь эмоций внутри, а Светлана только пробормотала что-то на греческом… Жанна ухмыльнулась и открыла сахарницу перед тётей. Света положила в кофе две ложки сахара, размешала и прищурилась, возвращаясь к делам насущным. — Марго отдаст акции? Почему? — Я уверена, что он угрожает ей разводом, — предположила Жанна. — Она этого боится. Очень. — Ну да, так тяжко его женить на себе — не для того, чтобы разводиться в таком возрасте… — То-то же, — улыбнулась Жанна, подчеркнув созвучие, и откинулась на спинку стула. Саша поднял трубку и, отойдя от кухни в сторону гостиной, прислонился к широкому подоконнику, за которым московское утро медленно растапливало ночную синеву в грязновато-перламутровый свет. — Алло, — его голос прозвучал нейтрально, деловито, хотя внутренний радар уже начинал сканировать частоты на предмет угроз или срочности. — Доброе утро, — ответил голос Романа, звучавший чуть напряжённо, но с попыткой сохранить лёгкость. — Извини, что рано. Я просто хотел попросить тебя о встрече в обед… Мне посоветовали звонить тебе с утра, чтобы записаться в очередь, — он попытался пошутить, но в шутке слышалось больше нерва, чем искреннего веселья. Саша почувствовал лёгкий укол тревоги где-то под рёбрами. Его мысли мгновенно метнулись к самому уязвимому. — Что-то с Элей? — спросил он сразу, отбрасывая все церемонии, и в голосе его прозвучала та самая хрипловатая, братская забота, которая всегда включалась, когда дело касалось его сестёр. — Нет-нет, всё хорошо, всё в порядке, — поспешно заверил Рома, и в его тоне слышалось облегчение от того, что тревогу подняли не напрасно, но и новая порция собственного беспокойства. — Это… с Катей связано. Эти слова сработали как выключатель. Саша медленно поднял брови, и всё его тело, только что расслабленное, мгновенно пришло в состояние собранной, почти хищной внимательности. Он оттолкнулся от подоконника, выпрямился во весь рост и повернулся к окну лицом, будто в стекле искал ответы, которых не было в голосе на том конце провода. — Ты меня пугаешь, — произнёс он ровно, без упрёка, просто констатируя факт. Его внутренний диалог уже лихорадочно прокручивал варианты. — У меня, наверное, паранойя, — признался Роман, и в его голосе прозвучала усталая искренность. — Просто хочу спросить кое о чём… Лично. Не по телефону. «Лично. Не по телефону». Эти слова повисли в воздухе, обрастая незримыми шипами подозрений. У Саши в голове мгновенно всплыла только что услышанная от Светы история о ночной встрече с Дмитрием Малиновским. И пронзила мысль — холодная и отчётливая: «Какого чёрта происходит? Неужели Дима ляпнул сынку о своих теориях? Что Катя — это…» Он резко обрезал внутренний монолог, не давая ему доформулировать самое опасное. — Ладно, — сказал он вслух, и голос его снова стал ровным, контролируемым, хотя внутри всё было на взводе. — Давай в час. В ресторане на проспекте, знаешь, тот, с зелёными диванами. — Хорошо, — ответил Рома, и в его «хорошо» слышалось облегчение, смешанное с непроходящей тревогой. — До встречи. Связь прервалась. Саша опустил телефон, продолжая смотреть в окно, но уже не видя ни просыпающегося города, ни своего отражения на стекле. Его мозг работал на высоких оборотах, выстраивая и тут же отметая возможные сценарии. Тишину нарушили лёгкие шаги. Жанна вошла в комнату бесшумно, как тень. Она уже успела накинуть поверх халата лёгкий кашемировый кардиган, но волосы всё ещё были собраны в тот небрежный утренний пучок. Он как раз повернулся от окна, и их взгляды встретились. — Саш, всё в порядке? — спросила она тихо, изучая его лицо с профессиональной, почти клинической внимательностью. Она уловила малейшее напряжение в уголках его глаз, в чуть более жёсткой, чем обычно, линии губ. — Что он хотел? — Хочет о чём-то поговорить, — ответил Саша, делая шаг к ней. Он не стал нагружать её раньше времени, надеясь самому решить этот вопрос. — В обед встретимся — и станет ясно. Он произнёс это с лёгкой, намеренной небрежностью, но Жанна знала его хорошо. Она видела, как его взгляд на секунду задержался на ней, сканируя её реакцию. В её собственных глазах мелькнула быстрая, как вспышка молнии, тень — не тревоги, а скорее мгновенной оценки рисков, — но она тут же погасла, уступив место привычной, спокойной силе. — Какие все загадочные стали вдруг, — заметила она, и в её голосе зазвучала лёгкая, почти насмешливая нота, призванная разрядить напряжение. Она сделала шаг ближе к нему, и луч солнца, пробившийся сквозь облако, упал прямо на неё, озарив лицо, шею, выбившиеся пряди волос золотистым сиянием. — Но не мне об этом говорить, конечно. Она улыбнулась ему — улыбкой, в которой были и понимание, и поддержка, и та самая тихая, непоколебимая уверенность, которая всегда действовала на него как лучший стабилизатор. И, глядя на неё, стоящую в луче утреннего света, такую же неразгаданную и могущественную, как само это солнце, Саша не удержался и улыбнулся в ответ. Улыбка эта была уже другой — не тревожной, а тёплой, признательной, полной того немого диалога, который вёлся между ними без единого слова. В этой улыбке было: «Справимся. Со всем, что бы ни принёс этот день».

***

Жанна не любила опаздывать. Пунктуальность была для неё не просто хорошим тоном, а элементом профессиональной брони, частью имиджа человека, который всегда держит ситуацию под контролем. Но иногда в жизни — особенно после утра, начавшегося после бурной ночи и не менее бурного выяснения отношений с прошлым её тёти, — и такое бывает. С утра совершенно не было времени подбирать что-то сложное, стратегически скрывающее фигуру, — поэтому она надела обычный женский костюм-тройку глубокого синего оттенка, который, однако, сел на неё так, будто был сшит на ней в единственном экземпляре самой вселенной. Укутавшись в своё любимое кашемировое пальто, она направилась к дверям офиса. Но когда она подходила к стеклянному фасаду, уже мысленно просчитывая первый час рабочего дня, её внимание вдруг привлекла картина, достойная кадра из комедии. К офису с оглушительным рёвом, больше похожим на предсмертные конвульсии металлического зверя, подкатил мотоцикл. И не просто подкатил, а совершил резкую, виртуозно-безбашенную парковку, от которой у стоявшей рядом машины сигнализация взвыла в унисон. За рулём был Федя — в косухе и с невозмутимым, как у буддийского монаха, лицом. А сзади, вцепившись в него так, будто пытался остановить падающий самолёт, сидел Андрей Жданов. Когда двигатель заглох, наступила звенящая тишина, которую нарушил лишь лёгкий пар из-под коленок Андрея Павловича — то ли от мотоцикла, то ли от него самого. — Ну вот мы и на месте, Андрей Павлович, — произнёс Федя, снимая шлем и аккуратно кладя его на бак. Его голос был спокоен, как поверхность озера после урагана. — Живы. И почти вовремя. Андрей слез с мотоцикла так, будто его ноги были сделаны из мармелада. Он сделал шаг, пошатнулся и схватился за фонарный столб, чтобы не завершить путь до офиса ползком. — Точнее, вовремя, но почти живы, — поправил он, с трудом фокусируя взгляд. — Ты… ты Шумахер, что ли? Или просто мой личный ангел смерти на двух колёсах? — Да я сегодня ещё полз, — парировал Федя с мёртвой серьёзностью, поправляя перчатки. — С учётом вашего состояния после вчерашнего. Жанна, стоя у офиса, не смогла сдержать лёгкой ухмылки. Она ловко проскользнула в дверь первой, оставив мужчин разбираться с последствиями экстремального логистического решения. — Спасибо, что подвёз, Федя, — донёсся до неё уже более собранный, но всё ещё слегка дребезжащий голос Жданова. — Не за что, — ответил Федя, и они обменялись рукопожатием — Жданов всё ещё держался за столб другой рукой. Как только дверь офиса закрылась за Андреем Павловичем, чья походка всё ещё напоминала поступь мореплавателя по палубе во время шторма, вся любезность мгновенно испарилась с лица Феди. Он с выразительным вздохом закатил глаза, будто взывая к высшим силам о терпении, и направился к служебному входу, мысленно благодаря судьбу за то, что шлем скрывал его лицо во время всей поездки. Это означало, что никто не видел его непроизвольной гримасы наслаждения от каждого особенно лихого виража, который заставлял «пассажира» издавать звуки, достойные испуганного суслика. Жанна тем временем вошла в свой новый, просторный кабинет. Тут ещё витала аура Малиновского, но теперь он был её — как минимум фикус, который она поставила на стол, был её, а в скором времени и вся эта компания будет её, но это уже детали. Она сбросила сумку на диван, а стопку с письмами — на стол, как вдруг услышала голос. Низкий, нарочито спокойный голос раздался у неё за спиной — от огромного кресла за рабочим столом, повёрнутого спинкой к двери. Жанна даже не дёрнулась. Она лишь замерла на секунду, а затем её лицо озарило не улыбкой, а выражением усталого «ну вот, началось». Она ждала чего-то подобного. «Думала, хотя бы после обеда поведаешься сюда». Кресло с мягким скрипом повернулось. В нём, развалившись с видом хозяина жизни, сидел Дмитрий Малиновский. На его лице красовался знатный фингал под левым глазом, переливавшийся всеми оттенками фиолетового и жёлтого, — живописное свидетельство вчерашнего «визита вежливости» от бывшей супруги. — Привет, Жанночка, — протянул он, и в его голосе была маслянистая, ядовитая сладость. — Как дела? Жанна не удостоила его взглядом. Она с театральным, почти балетным спокойствием сняла кашемировое пальто, плавным движением повесила его на плечики у двери и только потом повернулась к нему лицом. Её губы тронула лёгкая, холодная ухмылка. — А вы мне? — спросила она с искренним, почти детским удивлением, оглядывая кабинет. — Ну, тут, знаете ли, нету Жан. — Прекращай играть дурочку, тебе не идёт, — отрезал он, и фальшивая сладость мгновенно исчезла, сменившись привычным для него давлением. — Ох, — приложила она руку к груди, изображая лёгкую обиду. — А вы тут будете решать, кому что идёт? Что вам, собственно, надо? Помимо очевидного желания продемонстрировать публике последствия… гм… неудачного знакомства с чьим-то ударом? Её взгляд намеренно задержался на его синяке. Внутри она мысленно похвалила тётю: «Ничего себе удар, Света. Браво». Дмитрий невольно дотронулся до болезненного места, и его лицо исказила гримаса — смесь физической боли и бессильной злости. — Как она может быть живой? — вырвалось у него, и в голосе впервые прорвалась неподдельная, почти животная растерянность. — Как вообще? Я же… я всё проверил тогда! — Ну, знаете, — протянула Жанна с подчеркнуто сочувственным видом, — я слышала, у неё были очень хорошие врачи. Прямо чудотворцы. — Она сделала шаг к своему столу и небрежно поправила лацкан пиджака. — И питание, разумеется, правильное. Без глютена, без сахара, без лишних иллюзий. И вообще — за ней смотрят. Постоянно. Она пожала плечами. — Всё, как полагается уважаемым людям с сомнительной биографией. — О чём ты, Жанна? — он нахмурился, всё ещё не поспевая за её интонацией. — А мы что, не о королеве Англии сейчас говорим?! — Жанна широко распахнула глаза, похлопала ресницами с таким старанием, будто репетировала это перед зеркалом, и наконец позволила себе ухмылку. — Или ты имеешь в виду какую-то другую женщину, которую ты, по твоим словам, «всё проверил»? Он не выдержал и с силой ударил ладонью по деревянной поверхности стола. Звонкий хлопок эхом разнёсся по кабинету. Жанна медленно подняла на него взгляд. В её глазах не было ни страха, ни гнева. Там стояла ледяная, бездонная тишина — куда более пугающая, чем любая ярость. Вся игра исчезла с её лица: включился другой режим. Тот, который лучше бы ему было не вызывать. — Я серьёзно говорю! — голос его сорвался. — Как она выжила? Мне… мне всю ночь кошмары снились! И тут Жанна начала движение. Не спеша. Плавно. Как дикая кошка, идущая к добыче, которая уже поняла, что бежать поздно. Она шла прямо на него. Её взгляд был прикован к его глазам с такой неумолимой концентрацией, что он невольно сглотнул, сделал шаг назад, запнулся и рухнул в кресло, откинувшись в него, пытаясь сохранить хотя бы иллюзию дистанции. Она не остановилась. Он откатывался, пока кресло не упёрлось в стену. И тогда Жанна нависла над ним, уперевшись ладонями в подлокотники, заключив его в узкое пространство между собой и стеной. От неё пахло дорогим холодным цветочным парфюмом и опасностью. — Слушай сюда, Дмитрий, — её голос стал тихим, почти ласковым, и от этого по его спине пробежали мурашки. — Я одним щелчком пальцев могу переломать тебе гортань. Она наклонилась чуть ближе. — Стучать кулаком ты будешь перед своими… временными подружками. И тон повышать — тоже на них. При мне — ни звука выше шёпота. Понял? Короткая пауза. — Или тебе мало было одного урока по цветоведению? Он замер, глядя на неё снизу вверх. Злость в нём боролась с чисто физическим инстинктом самосохранения — тем самым, который отчётливо подсказывал: эта женщина не блефует. — Ух… — он всё же попытался нащупать опору в сарказме. — То есть вот таким… авторитетом ты вписалась в доверие к Жданову-младшему? Интересная тактика. — Я умная, — просто сказала она, не отводя взгляда. — И своим умом я всего добиваюсь. Она выпрямилась ровно настолько, чтобы он понял: это не отступление. — А ещё я упёртая. И если я что-то решила — я этого добьюсь. Жанна чуть склонила голову. — Кому, как не вам, знать об упёртости? У вас в семье, кажется, так много упрямых женщин. Упрямых и… непредсказуемых. Она сделала паузу, давая словам просочиться. Видела, как в его глазах мелькнуло непонимание, а затем — первая догадка. — Сначала говорят: «убрать ненужного человека», — медленно сказала она, — а потом помогают ему выбраться из ловушки, которую сами же захлопнули. Странно, да? Манипуляция. Игра на эмоциях. Или просто привычка считать людей пешками. Его лицо изменилось. Шок, смешанный с недоверием и внезапной яростью. — Марго? — выдохнул он. — Она помогла? Зачем? Не верю! Жанна не ответила прямо. Вместо этого она выпрямилась, освободив его из ловушки, и отошла к окну, глядя на город. Её профиль на фоне света был отточенным и спокойным. — Самое изощрённое наказание — не лишить человека свободы, а заставить его лишить свободы другого. Она сделала паузу. — А самое сильное — вернуть её. Так, чтобы в итоге настоящим узником оказался не тот, кого лишили свободы, а тот, кто её отнял. Чтобы виновный больше не знал, кого он на самом деле уничтожил… и уничтожил ли вообще. Жанна налила себе воды и сделала медленный глоток, словно расставляя внутри себя финальные акценты. — Красиво, правда? — продолжила она почти задумчиво. — Как будто партия, сыгранная на самых тонких, самых болезненных струнах человеческого тщеславия и… ревности. Она чуть прищурилась. — Говорят, самая изящная месть — это даже не убить. Это заставить человека самому запачкать руки в крови. А потом оставить его наедине с вопросом: чья это была кровь на самом деле. Она повернулась к нему, и в её глазах читалось холодное любопытство: клюнет ли? Дмитрий сидел, вцепившись в подлокотники. Его мозг лихорадочно собирал пазл. Марго. Вечная манипуляторша, обожающая играть на чувствах, сталкивать людей лбами, наслаждаться своей властью. Её странная, почти болезненная ненависть к Свете. Её вечное желание быть первой, лучшей, единственной. Дать ему надежду, что Света мертва, а потом… потом позволить «призраку» вернуться, чтобы наблюдать за его паникой, за крахом его уверенности. Это было… чудовищно. И в то же время — до неприятного правдоподобно. Дмитрий тяжело выдохнул, судорожно подумав: «А появилась Света сейчас потому, что эта ведьма Марго думает, будто я выдал Павлу, что Федя — его сын. Отомстить мне решила и с могилы её буквально вывела за руку». Жанна наблюдала, как в его глазах недоверие сменяется яростью, а ярость — леденящим пониманием. Она не сказала ни слова правды. Она просто навела его на мысль. Абсолютно абсурдную мысль, маловероятную, но чисто теоретически возможную. А его собственное воображение и знание характера Марго сделали всё остальное. Пусть пока поверит в эту версию. Это даст ей время. И отвлечёт его гнев в нужное русло. Рано или поздно он поймёт, что это не так, но до того времени многое поменяется… — В общем, — нарушила она тишину своим обычным, деловым тоном, — если у вас нет ко мне больше вопросов, не относящихся к работе, у меня, как вы понимаете, дел полно. Дверь там, — она кивнула в сторону выхода. — Ну, ты помнишь, это же был кабинет твоего сына, а теперь он мой. Телефон в её кабинете зазвонил — это были из бара. — Катерина Валерьевна, тут спрашивают, заказать ли вам капучино. — О да… спасибо огромное. — Десять минут — и будет. Бармен поставил трубку, где на фоне шумел женсовет, который и позаботится о ней. Услышав гул голосов, она не спешила класть трубку, следом пришли длинные гудки. — Да, и передайте в юридический: Маргарита Рудольфовна хочет оформить передачу ещё пяти процентов своих акций Роману Малиновскому. Да, готовьте предварительные документы, — она сделала многозначительную паузу. — Спасибо. И только тогда положила трубку на рычаг. Дмитрий поднял на неё глаза. Тяжёлый, полный немых вопросов и подозрений выдох вырвался из его груди. «Чёрт, — пронеслось у него в голове, — что эта ведьма задумала? И почему Ларина в этом участвует? Света… неужели она тогда, ради сына, согласилась на всю эту авантюру, согласилась “умереть”? Как, чёрт возьми, мне это всё разгадать?..» Он встал — его движения были резкими, скованными яростью и непониманием. В дверях он чуть не столкнулся с входящим Андреем Ждановым. Тот, всё ещё бледный после утреннего мотоциклетного экстрима, посмотрел на лицо Дмитрия, украшенное живописным фингалом, и его собственные глаза округлились от ужаса. — Господи, дядя Дима… это… это я тебя так вчера? — пробормотал он, искренне потрясённый. Дмитрий фыркнул, его взгляд был презрительным и усталым. — Щегол, не надейся на такую честь. Ты мне всего лишь губу поцарапал. А это, — он ткнул пальцем в сторону синяка, — это настоящий мужчина поставил. — Прости меня, я был не в себе… — начал было Андрей. — Потом поговорим, — отрезал Дмитрий, отстраняя его плечом, и вышагнул из кабинета, оставив за собой шлейф неразрешённого конфликта и тяжёлых дум. Андрей, держась за висок, где пульсировала утренняя мото-похмельная боль, робко заглянул в кабинет к Жанне. — Мы готовы заморозить договор франшизы. Там уже приехали юристы. — Конечно, — кивнула Жанна, её лицо снова стало собранным. — Вот все подготовленные документы. — Она ловко достала из верхнего ящика стола плотную синюю папку и протянула её ему. — Идём, Катя, не будем их заставлять ждать. Они вышли из кабинета, и Жанна, проходя мимо, бросила последний взгляд на кресло, где только что сидел Дмитрий. Уголки её губ дрогнули в едва уловимой улыбке.

***

Саша зашёл в заведение — уютный, буржуазный ресторанчик с запахом свежего хлеба и мяса. Он мельком окинул взглядом зал и сразу заметил Рому у столика у окна. Тот сидел, словно на экзамене по высшей математике, и судорожно, с каким-то маниакальным усердием поправлял сложенную треугольником бумажную салфетку под своей серебряной вилкой, будто от её идеального положения зависели судьбы мира. Саша ленивой, вальяжной походкой подошёл к столику, сбросил свою кожаную папку на свободный стул с таким видом, будто это был не деловой портфель, а надоевшая ему персона, и опустился напротив. Его лицо озарила лёгкая, немного насмешливая ухмылка. — Привет, Рома. Что стряслось? — спросил он, откидываясь на спинку стула. — Вид у тебя, как у человека, который только что обнаружил, что его любимый кактус — на самом деле пластиковый. — Привет… — Рома оторвался от салфетки и сделал вид, что только сейчас заметил его. — Давай закажем обед. Потом поговорим. — Давай, — согласился Саша, уже с интересом наблюдая за этой нервозной пантомимой. Заказали: Саша — стейк с белыми грибами, Рома — что-то лёгкое и явно не интересующее его. Когда официантка удалилась, между ними повисла та самая густая, тягучая тишина, которую обычно заполняют неловкими разговорами о погоде или делают вид, что очень увлечены видом из окна. Саша решил не тянуть. Он положил локти на стол и пристально посмотрел на Рому. — Рома, что ты хотел спросить о Кате? Ты же не из-за её кулинарных талантов меня сюда вызвал? Хотя, признаю, её кофе и завтраки — уже повод для отдельного совещания. Рома глубоко вздохнул, словно собираясь нырнуть на глубину. — Слушай, Саша… ты слышал о таких людях, как Ларины? Саша медленно поднял одну бровь. Ухмылка на его лице не исчезла, лишь стала чуть более осмысленной, словно он только что услышал забавную, но предсказуемую и злую шутку. — Есть такие люди, — кивнул он, делая вид, что перебирает в памяти смутные воспоминания. — Богатые, тихие. К чему вопрос? — Слушай, мой отец мне вчера сказал, что наши родители и Ждановы… забрали бизнес «ЗимаЛетто» у этих людей. Это правда, что ли? — голос Романа звучал так, будто он и сам не хотел верить в эту историю, но был вынужден проверить. Саша пожал плечами, приняв вид человека, размышляющего над историческими хрониками. — Пф, вполне возможно. Они открывали «ЗимаЛетто». И, как видишь, их нет на советах акционеров. История, знаешь ли, тёмная вода, — он старался говорить максимально завуалированно, играя в кошки-мышки, где он был сытой, ленивой кошкой, а Рома — мышкой, запутавшейся в собственных догадках. Сначала надо было прощупать, насколько глубоко мальчик закопался. — Ужас… — пробормотал Рома, снова уставившись в свою салфетку. Саша молча жевал принесённый хлеб, давая тому помучиться. — Я почитал об этих людях, — продолжил Рома, не поднимая глаз. — Они чертовски богаты теперь. — Ну, мы можем за них только порадоваться, — философски заметил Саша. — Можем порадоваться, что люди стали на ноги, несмотря ни на что. Оптимистичная история, в общем-то. — Саш… — Рома наконец поднял на него взгляд, и в его глазах читалась смесь надежды и паники. — А может быть, что в компании есть… их человек? Внедрённый? Саша на мгновение прикрыл глаза. «Ляпнул Дима всё-таки. Сволочь. Теперь этот новоиспечённый Шерлок везде конспирологию ищет». — О чём ты вообще? — спросил он с натурально сыгранным недоумением. — У нас что, шпионский роман начался? Я что-то пропустил? — Может, не все сотрудники те, за кого себя выдают? — Рома говорил быстро, сбивчиво. — Я очень не хочу этого говорить, потому что Катя мне очень импонирует как человек, и она моя подруга, я даже могу сказать… но я должен знать. Потому что, если это правда, то она моя кузина. Так как Анна Ларина — моя двоюродная тётя… И я позвонил тебе, потому что знаю — ты не подставишь Катю. Я видел, как ты смотришь на неё… Вообще, мне кажется, что Катя — это дочь Лариных. Жанна. Саша сглотнул. Внутри всё сжалось в тугой, холодный узел. Но снаружи он лишь засмеялся — громко, искренне, так, чтобы Рома на секунду опешил и задумался, не свихнулся ли он сам. — Как ты пришёл к такому выводу, Шерлок? — спросил он, отхлебнув воды. — Поведай мне свою теорию заговора. Я обожаю хорошие истории перед обедом. — Во-первых, — начал Рома, оживляясь, — были люди, которые ошибочно называли её Жанной. А девушка с налоговой назвала её даже Жанной Борисовной — Катя сказала, что та ошиблась. А вдруг не ошиблась? Во-вторых, я тут почитал, кто такая Жанна Ларина. Её фото нет, но обучение и опыт впечатляют. Очень в стиле Кати. Да и то, как она преобразилась моментально, может говорить о том, что образ, в котором она пришла, был не её. Я уже молчу о том, что мой отец смотрит на неё, как на предмет обожания, и если она дочь Лариных — это всё объяснит, потому что этот старый хрыч всегда был влюблён в ту женщину… А то, что отец вчера мне сказал, что какая-то Жанна уничтожит компанию, — тоже многое объясняет. «Чёрт побери», — пронеслось в голове у Саши. Но снаружи он лишь спокойно отрезал кусок стейка, обмакнул его в соус и, не торопясь, отправил в рот, не отрывая при этом спокойного, изучающего взгляда от Ромы. — Ну и что же Катя такого сделала, чтобы разрушить компанию? — спросил он с нарочитым удивлением, пережёвывая. — По-моему, она только и делает, что тушит пожары, которые вы с Андрюшей разводите… или разводили — теперь он сам этим занимается, подрос, что сказать. — В том-то и дело, что она делала всё, чтобы компанию сохранить! — воскликнул Рома. «Ну, это ты так думаешь, мальчик мой», — подумал Саша, снова набирая на вилку грибы. — «Да уж, Жанна… Как же твой ум сексуален. Надо же было так всё устроить, чтобы все думали, будто ты компанию спасала всю дорогу». — Даже когда мы те контрабандные станки покупали, она нас отговаривала! — добавил Рома, как последний, неоспоримый аргумент. Саша остановился. Вилка с грибами замерла в воздухе. «Вот тут можно сыграть удивление… Давай, Саша, вспомни театральный кружок из школы». — Что, прости? — его голос стал тише, но в нём появилась стальная нотка. —Контрабандные станки вы покупали? Он включил актёра — человека, впервые слышащего о таком вопиющем безобразии. Рома закрыл глаза и тяжко выдохнул, поняв, что проговорился. — Чёрт… Саша, это в прошлом. Станки на месте, и это самое главное. — То есть, — медленно, растягивая слова, начал Саша, — Катя. Моя Катя. Которая всегда спасала компанию. И не сказала мне — главному «врагу» дурака Андрюши, — что тот купил контрабандные станки. Знал бы я об этом раньше — давно бы поднял бунт и устроил такие качели, что спокойствие компании точно бы пошатнулось, и она могла бы многое провернуть. Он сделал паузу, явно собирая мысль в кулак. —И девушка, которая это предотвратила… — он усмехнулся. — Это Жанна. Та самая Жанна, которая, по твоим словам, хочет уничтожить компанию. Я правильно понял? Саша наклонился через стол. — Рома, ты что, вчера курил что-то не из табака? У тебя галлюцинации. — Слушай, я по-дружески люблю Катю, но она не так проста! — защищался Рома. — Как она купила вчера кулон для Эли? Кулон дорогущий! Откуда деньги? И не говори, что ты дал! — А ты думаешь, я не могу дать своей даме денег на подарок? — Саша приподнял бровь с таким видом, будто это было очевидно. — Ну, она бы не взяла! — парировал Рома. — Когда она меня спасла из милиции, я с трудом отдал ей деньги, которые она как взятку заплатила за меня! Саша искренне округлил глаза — он не знал об этой истории и не сразу понял, что именно услышал. — Что-что? — прозвучало тихо, но весомо. — Сейчас, поподробнее. Рома снова выдохнул, поняв, что провалился в очередную яму. — Чёрт… опять я… Ну, я подрался с Синицким, на Жданова был зол, Элю не хотел расстраивать… а сам попал в капкан. Надо было меня вытянуть — вот она и помогла. — И сохранила это в тайне даже от меня, — подытожил Саша с убийственной логикой, — потому что хочет разорить компанию. Гениально, Рома. Просто гениально. Я понимаю, что звучу как зануда, но у тебя, случайно, справки из психушки нет? — Я понимаю, что звучу странно, — признал Рома, потирая виски. — Но вдруг она моя кузина, Саша! — Боже упаси, — взмолился Саша, закатывая глаза к потолку. — Мне тебя выносить надо — и как парня сестры, и как… кузена моей женщины. Сложная миссия. — Твоей женщины… — лицо Ромы вдруг озарила понимающая, почти восторженная улыбка. Он скопировал его тон и подмигнул: — Прямо твоей. И ничьей больше. — Не смей, уголовник, — пригрозил Саша стейковым ножом, но беззлобно. Рома рассмеялся, напряжение наконец немного спало. — Господи, Шерлок ты начинающий, — продолжил Саша, снова принимаясь за еду. — У Кати богатый дедушка-генерал, оттуда и деньги. А всё остальное — это какая-то твоя фантазия. Да и я проверяю всех новых людей в компании. Даже того твоего странного паренька в красном галстуке проверил. — Я думаю, это её бывший муж, — невинно заметил Рома. «Мать твою, ты когда думать научился?» — метнулась мысль у Саши. — «Так, стоп. А как он понял?.. А, тот дурачок к Жанне, видимо, клинья подбивал…» — Не понял, — сказал он вслух, и его настороженное лицо заставило Рому пожалеть о сказанном. — Он что, к Кате внимание проявляет? Я что-то пропустил? — Так… стоп, выключай это, выключай, — замахал руками Рома. — Ничего такого. Просто женсовет говорил… — Боже, Рома, — вздохнул Саша с неподдельным страданием. — Какой ещё женсовет? Ты сплетни по офису, как улитка, собирал? Хорошо, что ты ушёл из компании, а то теряем парня. Где твои бигуди и праздничный фартучек? — Ну, он мне сказал, что она ему напоминает девушку его бывшую… Валькирию. А потом женсовет сказал, что он был женат на некой Жанне… прошу заметить — Жанне, — подчеркнул Рома. — Я записываю: Жанне, — парировал Саша с мёртвой серьёзностью, и Рома не выдержал — снова ухмыльнулся. — …которую он очень любил, но она сделала из него тряпку. «Вот же тряпло», — ядовито подумал Саша про Кольку. — «Хоть бы уже сгинул». — Ты точно что-то курил, — заключил он. — Рома, кончай. Мне около сестры не нужен наркоман с паранойей. — Саша, я чувствую, что это она, — упрямо повторил Рома, но уже без прежней уверенности. — Она и есть эта Жанна. — Докажи, — коротко бросил Саша, отпивая воды. — Не домыслами, а фактами. Налоговщица ошиблась, женсовет посплетничал, отец бредит… Катя ничего плохого не делала, наоборот — вас прикрывала. И мне не говорила. Прекращай заниматься ерундой. Рома помолчал, ковыряя остатки еды вилкой. — Может, ты и прав… Знаешь, я был бы рад, если бы она оказалась моей сестрой. Даже дальней. И я думаю найти этих Лариных и познакомиться с ними. Ещё есть сын, Никита. А вот о нём вообще в интернете ничего не найти. «Ещё этого не хватало», — мысленно ахнул Саша. — «Чтобы он ещё и на Никиту вышел». — И что ты скажешь? — поинтересовался он вслух. — «Здравствуйте, я сын человека, который бизнес у вас отжал, можно с вами познакомиться?» — Ну… попрошу прощения у людей, — пробормотал Рома. — Я и сам собираюсь продать акции, как только дело с франшизой успокоится. И меня ничего не будет объединять с фирмой. Познакомлюсь с родственниками со стороны матери… — Ну, тогда сначала продай акции, — резонно заметил Саша. — Потом иди. А иначе, услышав, что ты акционер, явно не примут тебя в дом. Поставь себя на их место. Был бы рад? — Тоже правду говоришь… — То-то же, — кивнул Саша, обыгрывая созвучие. Неловкая пауза сменилась более спокойной. Рома вдруг снова хихикнул. — Так ты Катю своей женщиной по умолчанию теперь называешь? — Так, уголовник, ешь своего сибаса, — отрезал Саша, но в его глазах мелькнула искорка. — Кстати, Эля сказала, что познакомит тебя со своим «стариком». Лицо Ромы мгновенно стало восковым. — Да… боюсь безумно. — Правильно боишься, — одобрил Саша. — Он съест тебя живого, если что. Я бы на его месте сделал то же самое. Рома судорожно сглотнул. — Да пошутил я… пошутил… Если Эля будет тебя защищать, всё пройдёт хорошо. Да и меня, твоего главного недоброжелателя, рядом не будет. Они оба ухмыльнулись — по-дружески, что ли. Обед подошёл к концу. Но когда Саша расплачивался, его мысли были далеко. «Ну зачем же ты идёшь за Жанной?» — думал он, глядя, как Рома надевает куртку. — «Любопытный ты маркетолог. Надо за тобой человека приставить. Нельзя с него спускать глаз». Рома же, надевая куртку, подумал: «Что-то тут не то. Я конечно, не верю, что Саша готов разорить компанию, но может, он и не знает, кто она? Или я правда сошёл с ума?».

***

Света подходила к месту встречи, и казалось, будто она несёт с собой собственный саундтрек. В наушниках бесцеремонно и мощно гремела Mary J. Blige — «Family Affair»: бас отбивал ритм, совпадающий с её шагами. Она была заметна на осенней улице — не броско, но ярко своей энергетикой. Спортивно-кэжуальный стиль: удобные кроссовки, мягкие брюки, объёмный костюм, капюшон которого был накинут поверх стильной вязаной кепки. Огромные очки скрывали пол-лица, но не могли скрыть лёгкую, почти девичью улыбку, игравшую на её губах. Её аура была не аурой взрослой, умудрённой тяжёлым опытом женщины, а скорее харизмой человека, который наконец-то вырвался на волю после долгих лет вынужденного заточения и теперь наверстывал упущенное, ловя кайф от самой простой вещи — возможности идти куда хочешь, слушать что нравится и встречаться с кем считаешь нужным. Она даже слегка пританцовывала на ходу, следуя ритму, и подпевала себе под нос, когда доходила до припева:

Mary J. is in the spot tonight And I'ma make it feel alright…

Сложно было поверить, что этой женщине пятьдесят пять. В её пластике, в задорном поднятии подбородка, в том, как она ловила взгляды прохожих и отвечала им лёгкой, открытой улыбкой, было столько жизненной силы, что возраст становился просто цифрой в паспорте. Она чувствовала себя на двадцать пять — и это было видно невооружённым глазом. Она вошла в кафе, смахнув с плеча невидимую снежинку, и сразу нашла Павла в дальнем углу, у окна. Он сидел, согнувшись, одной рукой придерживая переносицу, будто пытаясь сдержать начинающуюся мигрень или стыд, а пальцами другой руки беспокойно и быстро отбивал нервную дробь по столешнице. Перед ним стояла чашка чёрного кофе, от которой ещё вился лёгкий пар, но, кажется, он даже не притронулся к ней. Весь его вид кричал об отчаянии, растерянности и внутреннем кризисе. И, чёрт побери, ей было приятно это видеть. Не злорадство — нет. А скорее тихое, справедливое удовлетворение: семена, посеянные годами, наконец давали всходы, и ядовитый цветок его вины наконец-то начал его душить. Она подошла и села напротив, не снимая ни кепки, ни очков, ни наушников, из которых всё ещё доносился приглушённый бит. — Привет, новоиспечённый отец, — бросила она легко, с едва уловимой насмешкой в голосе. Павел поднял на неё глаза — усталые, с красноватыми прожилками. Потом, будто спохватившись, натянул очки, чтобы скрыть их. И сквозь стёкла увидел её. Увидел, как она светится изнутри, как горят её глаза даже за тёмными линзами, как сияет кожа, будто её только что вынесли на свежий, морозный воздух после долгой спячки. Она улыбалась — улыбкой человека, который свободен. И он, разбитый, подавленный, не смог сдержать ответной, грустной улыбки. Он был в руинах, но где-то в самой глубине, под всеми слоями паники и вины, шевельнулась искорка странной, почти братской радости: она жива. Такой он её не видел никогда, даже в молодости. — Смотри, за углом — машина, — сказала она, наконец сняв наушники, но оставив их на шее. — Если я не выйду отсюда через сорок минут, сюда ворвутся. Без церемоний. — Света, я не собираюсь тебе вредить, — тихо, с искренним удивлением сказал он. — Да ну? — она фыркнула, и в этом звуке было столько скепсиса, что он физически ощутил его, как пощёчину. Он понимал, что заслужил такое недоверие. Но его всё равно задевало, царапало где-то глубоко внутри, что она всерьёз думала, будто он способен причинить ей физический вред здесь, среди бела дня. Как будто он монстр. Хотя… он много лет вёл себя как монстр. Мысль была горькой. — Давай ближе к делу, — сказала она и откинулась в кресле. — Пообедаем, Света? — попробовал он предложить, глядя в меню. — Да ни за что в жизни, — она даже сморщила нос, будто от дурного запаха. — Я закажу кофе. А ты говори — я тебя слушаю. Он вздохнул, смирившись. — Я договорился с Марго. Она не знает, что ты в этом деле. Я не сказал, что ты жива. У нас был… сложный разговор. Но она согласилась. — Угрожал разводом? — Света хитро ухмыльнулась, и её глаза блеснули за очками. Он в ответ усмехнулся — коротко, беззвучно, но это было признанием. — Да. — Как же она тебя любит, Паша… — протянула Света с преувеличенным сочувствием, которое было острее любого обвинения. — Она меня не любит, — устало поправил он. — Она любит себя. Своё положение, свою иллюзию контроля. Меня — как часть этого антуража.

Павел закрыл глаза, и в гуле ресторана он снова оказался во вчерашнем вечере. Картина всплывала с кинематографической чёткостью, отягощённая каждым оттенком эмоций.

Он вошёл в дом — не в жилище, а в крепость, где воздух десятилетиями пропитывался тихими сражениями и холодными перемириями. Она сидела в полной темноте перед камином. В длинных, изящных пальцах она держала высокий матовый стакан с чем-то крепким и прозрачным. Лёд тихо звенел, когда она делала редкие глотки. В её глазах, подсвеченных отражением огня, стояли слёзы. Не рыдания, а то, что страшнее, — кристально чистые, невыплаканные слёзы бессильной ярости и глубокого, старого разочарования. Они хотели скатиться с длинных ресниц, но она не позволяла им этого, держа себя в железной узде, которую не ослабляла ни на миг.

— Вернулся домой? — её голос донёсся до него, негромкий, но пронизанный лёгким, знакомым до боли сарказмом и той самой спрессованной злостью, которая годами копилась в каждом уголке этого особняка. — Это и мой дом тоже, — ответил он спокойно, снимая пальто и чувствуя, как тяжесть предстоящего разговора ложится на плечи. — Ты хочешь, чтобы я ушла из дома? — она медленно повернула к нему голову, и в её взгляде читался не вопрос, а вызов. — У тебя хватит наглости на такое? — Марго, мы слишком стары для этих игр, — устало произнёс он, подходя ближе, но не садясь, оставаясь на дистанции. — Развод, делёжка активов, позор фамилии в прессе… всё это уже было. В чужих историях. Теперь это наша очередь? — Передумал разводиться? — она язвительно фыркнула, отпивая. — Не нова эта песня, Паша. — Это… от тебя зависит, — сказал он, и в его голосе впервые зазвучала не усталость, а твёрдая, неоспоримая решимость. — Опять? — она рассмеялась коротко, сухо, как треск сухой ветки. — Опять я должна всё решить? Удобно ты придумал, Павлушка. Я опять должна всё решить, пока ты сохраняешь лицо благородного страдальца. — Ты передо мной в долгу, Марго, — произнёс он тихо, и эти слова повисли в воздухе, как нож, медленно вынимаемый из ножен.

Она замерла. Стакан в её руке дрогнул, лёд зазвенел тревожно. — Как ты смеешь? Я? — её голос стал ледяным, шипящим. — Ты ничего не путаешь? — Ты от меня сына скрыла, — Павел сделал шаг вперёд и теперь смотрел на неё прямо, не отводя глаз. — Ты понимаешь масштаб этого вообще? Целую жизнь. Его жизнь. Мою жизнь. Ты украла её. — Ты пришёл мне читать нотации? — она откинулась на спинку кресла, принимая позу королевы, которой наскучил придворный дурак. — Смотри, не зачитайся… Я слишком стара для лекций по морали. И слишком цинична. — Я не пришёл читать нотации. Я пришёл тебя проучить, Марго, — его слова прозвучали так спокойно, что ей стало по-настоящему страшно. — Я не разведусь с тобой. Но ты понесёшь своё наказание. Я должен… человеку, который открыл мне глаза. Который показал, что у меня есть ещё один сын.

На её лице промелькнула быстрая, как вспышка молнии, догадка, смешанная с ненавистью. — Дима? — выдохнула она, и её челюсти сжались так, что послышался скрежет зубов.

Павел посмотрел на неё, и на его губах появилась медленная, горькая ухмылка. «Всё-таки знал. Мерзавец. И он тоже знал. И молчал. Все они молчали». — Да, Дима. Я пообещал ему семь процентов акций для Ромы. Которые оформим через фонд, чтобы тот не знал, от кого они.

Марго ухмыльнулась в ответ, но это был оскал, лишённый всякой радости. — Мило. Благородный порыв. Отдавай своё наследство, если хочешь. — Но их отдам не я, — продолжил Павел, не обращая внимания на её сарказм. Его голос стал тише, но от этого каждое слово обретало вес свинца. — А ты.

Тишина. Такую тишину слышишь только перед взрывом. — Что… прости? — произнесла она шёпотом, и в этом шёпоте уже зрела буря. — Ты совсем с ума сошёл. Хочешь своё наследство разбрасывать — делай это. Я не собираюсь. — Ты отдашь акции. Ребёнку, которого столько лет не переносила на дух, — говорил Павел неумолимо, как судья, зачитывающий приговор. — Это твоё наказание. У него всё равно не будет больше акций, чем у Андрея.

Он решил не говорить ей в тот момент о том, что добавятся ещё три процента от него. Потому что ей нельзя было знать, что акций у Ромы будет столько же, сколько и у Андрея. Она просто не согласится. — Но разница будет в каких-то нищенских трёх процентах! — выкрикнула она, её спокойствие треснуло, обнажив ярость. — В нашем бизнесе, дорогая, три процента — это целое состояние. И это — много. Очень много. — То есть я отдам своих семь Роме, и у меня останется три, а у тебя — пятнадцать? — её голос взвизгнул. — Здорово придумал! Прекрасный план! — Я семь процентов отдам Феде, — добавил он последний гвоздь в крышку её гроба.

Слово «Феде» он произнёс с особой, подчёркнутой нежностью — и это было последней каплей. Марго сорвалась. С тихого, ледяного божества она в мгновение ока превратилась в фурию. Её крик, хриплый, разрывающий глотку, эхом разнёсся по высоким потолкам. Она вскочила, и первый предмет — тяжёлая хрустальная пепельница — со свистом пролетел мимо его головы, разбившись о каменную кладку камина с оглушительным треском. Потом полетела книга, ваза, серебряная подставка для перьев… Она металась по гостиной, сметая со столов всё подряд; её движения были резкими, некоординированными, полными чистой, животной ненависти.

Прислуга, разбуженная грохотом и криками, в испуге сбежалась в дверной проём, застыв в ночных халатах и пижамах, с широко раскрытыми от ужаса глазами. На часах било два ночи.

Павел не двинулся с места. Он стоял напротив камина, спокойный, почти отстранённый, наблюдая за этим спектаклем ярости, как зритель в театре. Его взгляд скользнул по испуганным лицам служанок и дворецкого. — Идите к себе, — сказал он ровно, без повышения тона. — Всё в порядке.

Они замешкались, бросив взгляд на хозяйку, которая, задыхаясь, схватилась за спинку дивана, но послушались и, шаркая, поспешили прочь.

Когда затихли их шаги, Павел медленно повернул голову к Марго. Она стояла посреди хаоса, с разметавшимися волосами, с грудью, бурно вздымавшейся под тонким шёлком ночнушки. Её ухоженное лицо было искажено гримасой, в которой смешались ярость, отчаяние и страх. — Или ты даёшь семь процентов Роме через фонд, — произнёс он тихо, но так, что каждое слово отпечаталось в тишине, — или я не только разведусь с тобой. Я публично признаю всех своих внебрачных детей. И открою миру… ту самую тайну. Ту, из-за которой ты так сильно ненавидишь своего сводного брата. Ту, что прячешь в самом тёмном углу своей души.

Она замерла. Весь её гнев, вся ярость будто вытекли из неё, оставляя лишь леденящий, абсолютный ужас. Глаза стали огромными, пустыми. — Не посмеешь… — прошептала она, но это уже не была угроза. Это была мольба. — Посмею, — ответил он просто. — Это мой тебе урок. Последнее предупреждение. А сейчас… ответь мне на один вопрос. — Он встал, и его тень накрыла её. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде не было уже ни капли прежней снисходительности или усталой привычки. — У тебя ещё есть тайны от меня? Какие-нибудь… другие скелеты в шкафу?

Она не ответила. Вместо этого её рука взметнулась, и звонкая, сочная пощёчина оглушила тишину. Звук был громким, болезненным.

Павел даже не дрогнул. Он остался стоять неподвижно, лишь его щека заалела под следом её пальцев. Он даже не прикоснулся к ней. — Будь проклят день, когда я тебя полюбила, — выдохнула она, и в её голосе звучала не злость, а бесконечная, всепоглощающая горечь.

Павел медленно покачал головой. — Не так, дорогая. Будь проклят день, когда ты решила меня на себе женить. Утром мне нужен ответ.

И он развернулся и ушёл, оставив её одну среди осколков хрусталя, разбросанных книг и разбитой вдребезги иллюзии контроля над своей жизнью и над ним.

Грохот подноса, который официант случайно упустил, раздался по всему залу и вернул его в реальность. Света сидела напротив и спросила — — Она столько всего сделала, чтобы быть с тобой. Неужели ты за столько лет так и не полюбил её? Хотя бы чуть-чуть? — Одержимость пугает, а не восхищает, Свет. Ты это лучше кого бы то ни было должна понимать. — Даже так… — она покачала головой. — А может, проблема всё-таки в тебе, мальчик мой? Ольга не была тобой одержима, но ты ей очень нравился. А ты обидел её настолько, что она даже не призналась тебе, что беременна. — Оля любила Юру, — буркнул Павел, отводя взгляд в окно. — Если бы ты ей не изменил, она бы сказала, что беременна, и вы бы были вместе, — безжалостно продолжала Света. — А все те женщины, которых ты использовал на протяжении жизни? Для чего? Для самоутверждения? — Я был полон тестостерона и глупости, — развёл он руками, как будто это было универсальное оправдание для всех мужских прегрешений. Она ухмыльнулась, но в ухмылке не было тепла. — Как там Аня? — Павел посмотрел ей в глаза. — Ты думаешь, я покажусь сестре после того, как предала её много лет назад? Откуда мне знать? — Но ты ведь, наверное, следишь за ними… — настаивал он. — Как они? — А какое тебе дело? — в её голосе впервые прозвучала раздражённая нота. — Я тоже виноват перед ними, — тихо сказал Павел. — Не «тоже», а ты виноват… И ты… ты не достоин знать о них больше, чем пишут в газетах. Для внутреннего же употребления, я уверена, у них всё прекрасно. Без тебя и без вас… Он сжал губы, но спорить не стал. Она была права, и оба это знали. — Ладно, — сдался он, возвращаясь к цели визита. — Официальная версия: я сказал Марго, что сам создам фонд, через который мы провернём эту… аферу с акциями. — Это не афера, — поправила его Света ледяным тоном, — а правильное вложение дивидендов. Возврат долга, если угодно. — Я свои семь процентов оформлю прямым подарком для Феди и принесу ему этот документ. А десять процентов для Ромы, как и обещал, — через фонд оформим. Мы можем сейчас же поехать к моему адвокату. И, если хочешь, оформим мои три процента сразу, и я повезу документы к Марго, чтобы она отдала свои семь… И закончим это сегодня. А ты… когда там решишь — передашь их Роману. — Марго добровольно отдаёт акции моему сыну? Шок, — протянула Света. — Я сказал, что это моё наказание за то, что она скрывала сына… мой способ сделать ей больно. Она же недолюбливает твоего сына, Света… — Она его ненавидит, ведьма такая… Но сейчас о другом… То есть ты останешься с пятью процентами, а Марго — с тремя, — Света протянула слова, изучая его. — Сложно поверить, что это происходит. Ты, Павел Жданов, добровольно расстаёшься с активами. — Мы всё равно будем при деле. А так… мы уже на пенсии, по сути. Эти акции нам не нужны. Пусть идут тем, кому они по праву принадлежат. Или… тем, кто сможет ими распорядиться лучше. — Поехали. К моему адвокату. — Поехали. Марго ждёт меня после обеда. Мой юрист уже ждёт звонка, — он достал телефон. — Пошли, — встала Света, поправляя кепку. И добавила уже на ходу, бросив через плечо с лёгкой, едкой усмешкой: — Многодетный папаша. Он только вздохнул, поднимаясь ей вслед, но в глубине души был благодарен хотя бы за эту колкость — она означала, что какой-то, пусть и очень хрупкий, контакт между ними всё же существует. Даже если это контакт через заряд сарказма и старые, незажившие раны.

***

Жанна, вопреки вселенскому хаосу, царившему в офисе, чувствовала себя если не на седьмом небе, то где-то на стабильном, хорошо обустроенном пятом. День был чертовски продуктивным: приостановка выстраданной франшизы (юристы ликовали, а бухгалтеры плакали от счастья, подсчитывая будущие штрафные санкции), куча входящих звонков от псевдотайного инвестора, который «очень заинтересован в синергии», и общее ощущение, что тяжёлый, ржавый маховик наконец начал проворачиваться в нужную сторону. В офисе царил тот самый «полный хаос» — не разрушительный, а созидательный: люди бегали, спорили у маркерных досок, звонили, и воздух был густ от кофеина и адреналина. Даже Андрей Жданов, обычно напоминавший раздувшегося от важности индюка, сегодня походил скорее на загнанного, но пытающегося сохранить лицо зайца — он метался, стараясь хоть что-то контролировать, и это зрелище было почти трогательным. Скоро должна была начаться встреча с дизайнером, которого Жанна выцепила из модного андеграунда: предстояло обсудить ребрендинг, способный не так резко шокировать консервативный рынок. Но прежде чем погрузиться в мир шрифтов и палитр, она, как опытный снайпер, выследила свою цель в полумраке коридора. Федя спрятался в курилке и сидел около фикуса, куда стряхивал пепел. — Фёдор! — он замер, обречённо подняв голову, словно школьник, пойманный на прогуле. Она подошла, оглянулась на пустую курилку и закрыла дверь на замок, организовав им «уголок для конфиденциальных бесед». — Новость, — начала она без предисловий, понизив голос и сев на пол, доставая из кармана сигарету. — Твой биологический отец в ближайшие дни предоставит тебе небольшой презент. Пакет акций. И, по ходу дела, признается, что он — твой отец. Лицо Феди мгновенно стало каменным. В его глазах вспыхнула знакомая, едкая ненависть. — Я ему эти акции засуну поглубже, куда солнце не заглядывает, — выдохнул он сквозь зубы, так сжав сигарету, что она едва не сломалась. — И? — Жанна приподняла бровь с видом учителя, выслушивающего примитивный ответ двоечника. — Всё? На этом твоя многоходовая месть заканчивается? «Засуну и уйду»? Очень страшно. Очень эффектно. — Ты предлагаешь мне взять подачку от этого мерзавца? — он фыркнул. — Да ни за что в жизни! — Не дури, Федя, — она покачала головой с лёгким разочарованием. — Будь умнее своих эмоций. С такими, как они, надо поступать… хитрее. На два шага впереди. — Он хочет от меня откупиться! Этими бумажками! — прошипел он. — Я знаю человека, который купит эти акции. И знаешь, Федя? — она сделала паузу для драматизма. — Они стоят очень даже неплохо. Очень. И с этими деньгами ты сможешь… мстить дальше. Тем, кто по-свински обошёлся с твоей матерью. Представь лицо Марго, когда ты, обеспеченный и независимый, придёшь на совет акционеров… Ух, — она смачно щёлкнула пальцами. — А как я приду на совет, если продам акции? — парировал он, но в его взгляде уже мелькнул азарт — интерес хищника, учуявшего слабину. Жанна улыбнулась — медленно, как кошка, показывающая клыки. — У меня есть одна идея. Но для начала… ты возьми эти акции. Выслушай его ложь, его оправдания, всю эту жалкую исповедь. И реши для себя: ты уничтожаешь? Или… ты роднишься? И тогда — приходи ко мне с ответом. И я расскажу. — Родниться? С ними? — он смотрел на неё как на безумную. — Я не буду. — Кто знает, что будет у тебя в душе, когда он начнёт ползать на коленях и рыдать о своих ошибках, — философски заметила Жанна, стряхнула пепел в тот же фикус и, поправляя идеально ровный манжет, добавила: — Человеческое сердце — это, знаешь ли, потёмки. — Я, по-твоему, такой дурак, что поведусь на эти слёзы крокодильи? — Нет, — она посмотрела на него прямо, и в её взгляде была уже не насмешка, а холодная, прагматичная серьёзность. — Но я считаю тебя умным парнем, который способен отделять эмоции от тактики. Реши. И приходи. — Катя, а тебе зачем это? — Я всадник милосердия… вот тебе и ответ. Она коротко, по-товарищески стукнула его по плечу — жест, полный странного сочетания поддержки и вызова, — и, не дав ему опомниться, встала так же легко, как села, потушила сигарету в урну, открыла дверь курилки и вышла. Федя остался сидеть около фикуса. В ушах ещё звучали её слова: «…поступать хитрее… реши для себя… приди с ответом…». Он ненавидел, когда с ним говорили загадками. Но ещё больше он ненавидел чувствовать себя глупо. А идея просто швырнуть акции в лицо отцу… да, это было бы эффектно. Но было ли это умно? Он посмотрел вслед удаляющейся фигуре Жанны. Эта женщина играла в какую-то свою, огромную шахматную партию, где все они были фигурами. И, как ни бесило это признавать, быть пешкой в её игре казалось куда перспективнее, чем быть одиноким, яростным, но бессильным королём на своей собственной, маленькой и уже проигранной доске. Он тяжело выдохнул — и в этом выдохе была уже не только злость, но и первая, неуверенная тень решения.

***

Жанна вошла в кабинет Андрея, и её нога замерла на пороге, как у охотника, внезапно наткнувшегося на сюрреалистичную картину вместо ожидаемой дичи. Она прищурила глаза, пытаясь осмыслить увиденное. Андрей Павлович Жданов сидел в своём дорогом кожаном кресле, но теперь он походил не на важного директора, а на новогоднюю ёлку после бурной детской вечеринки — с ног до головы, включая идеально уложенные волосы, брови и лацканы пиджака, он был густо усыпан мелкими, переливающимися блёстками всех оттенков розового и серебра. Он сидел абсолютно неподвижно, с выпрямленной спиной и лицом, выражавшим такое глубокое, трансцендентное потрясение, что казалось, будто его сознание временно покинуло тело. Рядом, в позе застигнутого на месте преступления грабителя, стоял Фаталис, дизайнер. Он прижимал одну руку ко рту, будто пытаясь загнать обратно крик ужаса, а другую — к грудной клетке, в классическом жесте «ой, что я наделал». Увидев Жанну на пороге, его лицо исказилось паникой, и он буквально кинулся к ней, как к спасительному маяку. — Я случайно! — выдохнул он, задыхаясь; его артистичные жесты стали ещё шире и хаотичнее. — Это вышло… непреднамеренно! Андрей медленно, как манекен на невидимых нитях, повернул к ним голову. С его волос, дрожащих то ли от злости, то ли от шока, на стол мягко посыпался новый «дождь» из блёсток, создавая вокруг него магический, но явно нежеланный ореол. Жанна перевела взгляд с одного на другого. — Что тут произошло? — спросила она ровным тоном, хотя внутри уже начинала подозревать абсурдную разгадку. — Сказать, что Фаталис создаёт глупость из сеток… Это был удар в моё творческое сердце! — воскликнул дизайнер, размахивая руками так, что с его широкого рукава тоже полетели несколько заблудившихся блёсток. Андрей лишь беззвучно пошевелил губами, всё ещё не в силах прийти в себя. Жанна, сохраняя невозмутимость, повернулась, чтобы закрыть дверь и не допустить превращения этого инцидента в общеофисный фольклор. Пока она стояла к столу спиной, её губы неудержимо дрогнули в широкой, беззвучной улыбке. Картина была слишком комичной: матёрый бизнес-акула, сияющий, как диско-шар на корпоративе. Она глубоко вдохнула, стёрла улыбку с лица, как стирают с доски неудачную формулу, и снова обратилась к мужчинам с деловым видом. — И вы, — её взгляд устремился на Фаталиса, — кинули в хозяина фирмы… баночку с блёстками? — Я просто очень живо рассказывал о своём видении новой коллекции! — оправдывался тот, заламывая руки. — А он сказал, что это чушь и что надо творить в классическом стиле, а не позорить марку… И я… я сам не понял, как баночка оказалась у меня в руках! Она же стояла на столе для вдохновения! И как-то так… полетела. Жанна кивнула, будто выслушала доклад о сложной финансовой операции, и сделала несколько шагов вглубь кабинета. Под ногами хрустели рассыпанные блёстки. — Андрей Павлович, вижу, вы начали диалог без меня, — заметила она, садясь в кресло напротив. — Нестандартный подход к мозговому штурму. — Катя! — голос Андрея наконец прорвался, хриплый и полный несправедливости. — Он в меня… он в меня блёстками кинул! — Он поднял на неё взгляд, всё ещё заторможенный, и медленно провёл рукой по волосам, снова осыпав себя сверкающим «инеем». — Произошло недопонимание, — констатировала Жанна, с трудом удерживаясь от смеха, который предательски подкатывал к горлу. Андрей, наконец пришедший в себя, с гневным фырканьем стряхнул остатки блёсток с головы прямо на стол, встал и, порывисто схватив первую попавшуюся под руку папку с документами, запустил ею в дизайнера. Папка, к счастью, была не толстой и пролетела мимо, разбросав по пути бумаги, к которым тут же прилипли несколько блёсток. — Ты авангардист! Ты художник! Ты страх потерял окончательно! — закричал Андрей, его лицо покраснело, создавая контраст с серебристо-розовыми бликами на щеках. — Андрей Павлович, я не хотел! — визжал Фаталис, отскакивая за кресло, как за баррикаду. — Я уволю тебя сейчас же! Без выходного пособия! Вон! — Успокойтесь, я прошу вас! — парировал дизайнер, делая новый виток по периметру кабинета. И тут начался самый сюрреалистичный раунд. Андрей, забыв о своём статусе, тяжёлой походкой (блёстки сыпались с него на ковёр, как конфетти) пустился в погоню. Фаталис, ловко петляя между стульями и журнальным столиком, метался по кабинету. Это напоминало не то игру в кошки-мышки, не то абсурдный танец, где «кошка» была разгневанным, сверкающим селезнем, а «мышка» — паникующим павлином. Они делали круги вокруг стола; Жанна наблюдала за этим, сидя в кресле и медленно поднося к губам ручку, чтобы скрыть дрожащие уголки рта. — Так иди к себе! — пыхтел Андрей, останавливаясь и опираясь о стол, чтобы перевести дух. — И рисуй нормальную одежду! Нормальную! И чтобы к концу недели у меня были нормальные, красивые эскизы! Без сеток, без этой… мишуры! Ясно излагаюсь?! — Понял! Понял! — выкрикивал Фаталис из-за огромного фикуса в углу, откуда он выглядывал, как испуганный лемур. Пользуясь паузой, он рванул к двери, шмыгнул в проём и исчез, оставив за собой лишь облачко блёсток, поднятых с ковра. Андрей, тяжело дыша, вытер лицо ладонью, что только размазало блёстки по коже, создав эффект небрежного хайлайтера. Он обернулся к Жанне, и его взгляд был полон страданий и праведного гнева. — Катя, ты видела? Ну псих, чёртов, а не художник! Хуже, чем этот… Милко со своими рыбками и бабочками… Жанна, сохраняя полное спокойствие, протянула ему коробку салфеток со стола. — Вам, Андрей Павлович, определённо… надо умыться. Он взял салфетки, взглянул на своё отражение в тёмном экране монитора и издал звук, средний между стоном и смешком. — Спасибо, — буркнул он, сминая салфетку и пытаясь стереть с лица следы «творческого конфликта». Фаталис, спасаясь бегством, чуть не снёс Вику с ног, проскочив мимо с вихрем парфюма и едва уловимым блеском на рукаве. — Я тебе такую коллекцию нарисую… ух! — пробормотал он, но тон был явно далёк от вдохновения и больше напоминал обиду. — Ой, простите! Простите огромнейше! — бросил он на ходу, даже не оборачиваясь, и растворился в конце коридора. Вика только цокнула и продолжила мешать кофе из кофемашины. — Не компания, а цирк какой-то, с конями... Господи, где же мне найти мужа, да побогаче... Она села в свой стул и со стоном, зовущим о помощи, откинула голову назад. Федя сидел на высоком барном стуле, вцепившись в кружку с кофе, как в якорь посреди бурного моря собственных мыслей. Это был, наверное, уже десятый эспрессо за сегодня. Всю ночь он не спал, весь день работал на запредельных, почти роботизированных скоростях, а также прокручивал в голове диалог с Жанной и возможные сценарии встречи с отцом, и теперь его сознание было похоже на перегретый процессор, который вот-вот выдаст синий экран. Он хоть и держал марку — спина прямая, взгляд (когда он его фокусировал) острый, — но явно потерял всякий интерес к окружающему миру. Даже Мария, привыкшая к его навязчивым, постоянным комплиментам и взглядам, сначала обрадовалась, что он наконец-то «отстал», а потом… знатно расстроилась. Его равнодушие било по самолюбию больнее, чем любое откровенное игнорирование. — Федя, чего грустишь? Съел медведя? — попыталась пошутить Маша, скользнув на соседний барный стул с грацией, которую долго репетировала. Он не слышал её. Не обратил ни малейшего внимания ни на её появление, ни на то, как она эффектно устроилась рядом, ни на откровенное декольте, которое она, словно драгоценное блюдце с десертом, буквально «выставила» перед ним на барную стойку. Она сияла, пахла сладкими духами и ожиданием, а он смотрел сквозь неё, как сквозь стекло. — Федя! — она нетерпеливо тронула его за плечо. Он медленно, будто с трудом фокусируя зрение, перевёл на неё взгляд. И это был, пожалуй, самый холодный, самый отстранённый взгляд, который она когда-либо видела в его глазах. Обычно в них играли то насмешка, то интерес, а сейчас — лишь усталая пустота и лёд. — Что? А? — его голос прозвучал глухо, словно доносился издалека. — Ты… нашёл себе другую? — спросила она, пытаясь поймать его взгляд, но он упорно соскальзывал куда-то за её спину. — Что? Ты о чём вообще? — Ты прекратил подкатывать ко мне. И вообще стал какой-то… чужой. Неузнаваемый. Он тяжело вздохнул, словно её слова были ещё одной непосильной ношей. — Маш, мне не до этого вообще. Не говори глупостей, хорошо? — он отхлебнул кофе, и его лицо исказила гримаса: кофе был уже холодным и горьким. — А вообще… может, я просто устал проявлять внимание, которое воспринимается в штыки? Ты ведь играешь. Со мной, с другими. А людям, знаешь ли, не нравится, когда их чувствами играют. Это… утомительно. Маша округлила глаза. Это был не её Федя. Её Федя никогда не говорил таких длинных, таких пронзительных и таких уставших фраз. Он отшучивался, парировал, флиртовал — но не выносил таких приговоров. — Кто ты… и куда ты подевал Федю? — выдохнула она, изучая его лицо. Он в ответ лишь криво, беззвучно ухмыльнулся, но в этой ухмылке не было ни капли прежнего озорства. И в этот момент его телефон, лежавший на стойке, зазвонил. Федя взглянул на экран, и всё его тело мгновенно напряглось. Он с таким выражением закатил глаза к потолку, будто просил у небес сил, что Маша даже невольно проследила за его взглядом. Не сказав ей ни слова, он резко встал со стула, отчего тот неприятно скрипнул, и отошёл в сторону, к окну, подальше от барного шума. — Слушаю вас, Павел Олегович, — его голос в трубке прозвучал чётко, холодно и абсолютно официально, как у секретаря на приёме. На том конце линии повисла тяжёлая, давящая тишина. Такой тишиной обычно отвечают на неудобные вопросы или собираются с духом перед исповедью. — Алло? — переспросил Федя, и в его интонации впервые за день прозвучало не холодное равнодушие, а лёгкое, едва уловимое раздражение. — Да… здравствуй, Федя. Извини… — голос Павла прозвучал приглушённо, неуверенно. — Я могу попросить тебя о встрече? Сегодня. Федя замер, глядя в серое небо за окном. Его пальцы сжали телефон так, что костяшки побелели. — Да, вполне, — ответил он через секунду, вернувшись к бесстрастному тону. — Где и во сколько? Мне надо что-то вам привезти? Маша, оставшаяся у барной стойки, наблюдала за ним, не понимая, что стряслось. Она видела, как напряглась его спина, как резко он отреагировал на звонок. Это было что-то личное, тяжёлое, что вывернуло его наизнанку. Она прищурила свои выразительные глаза, стараясь прочитать хоть что-то на его обычно таком открытом, а сейчас закрытом наглухо лице, и невольно прикусила нижнюю губу — жест, в котором смешались досада, любопытство и зарождающееся беспокойство. Её Федя куда-то исчез. А вместо него остался вот этот незнакомец, который разговаривает с кем-то по телефону так, будто готовится к дуэли, а не к встрече. Павел сохранял внешнее спокойствие, но каждая его деталь выдавала сильнейшее внутреннее волнение. Его пальцы то и дело поправляли лежащую перед ним папку, выравнивая её по невидимой линии, затем переходили к солонке и перечнице, ставя их в идеальный порядок, потом вновь касались аккуратно уложенных волос на висках. Он окончательно успокоился лишь на мгновение, пригубив крепкий виски, который принёс официант: золотистая жидкость обожгла горло, придав ему ложной уверенности. Федя зашёл в заведение с лицом, на котором не дрогнул ни один мускул. Сложно было поверить, что он простоял пятнадцать минут перед дверью, куря одну сигарету за другой и решая, стоит ли переступать этот порог. «Вдруг ты решишь породниться? Чужое сердце — потёмки, Федя», — снова прозвучал в его ушах насмешливый, умный голос Жанны. И он перешагнул порог, как переступают черту, за которой нет пути назад. Сняв кожаную куртку ещё по пути к столику, он коротко, сухо пожал руку Павлу и опустился напротив, в кресло. — Добрый вечер. — Здравствуй, Фёдор… Павел смотрел на него так, будто видел впервые. Раньше он, наверное, видел в нём просто расторопного курьера, парня с мотоциклом. А сейчас искал и находил черты. Насколько же он похож на него самого в юности — тот же упрямый угол подбородка, тот же разрез глаз. И, что удивительнее, он нашёл отдалённое сходство с Андреем: оба шатены, с тёплыми, карими, слишком выразительными для мужчины глазами. «Красивые мужчины», — с неожиданной, щемящей гордостью подумал Павел. Его кровь. — Всё в порядке? Вы меня слегка озадачили. Если не срочный заказ… зачем встреча? — голос Феди был ровным, безэмоциональным, как зачитывание инструкции. — Федя, я не знаю, как начать… — Павел сглотнул, его пальцы снова забегали по краю стола. — Я… я взволнован. Очень. Моя жизнь в последние дни перевернулась. Я осознал, что годы жил, не подозревая о вещах, которые меняют всё. И я чувствую себя… невыразимо виноватым. «Виноватым, — ядовито пронеслось в голове у Феди. — Уже лучше. Продолжай». — Что же стряслось? — спросил он с искусственным, натянутым участием, которого Павел, поглощённый своей драмой, даже не заметил. — Я узнал… что ты мой сын. В голове у Фёдора грянул гром. Не метафорический, а самый настоящий, оглушающий, от которого на мгновение перехватило дыхание. Он обдумывал эту сцену десятки раз, прокручивал варианты, репетировал реакции. Но сейчас, услышав эти слова вслух, всё смешалось в липкий, горячий ком. Он тяжело, с усилием выдохнул, будто выталкивая из себя этот ком, и посмотрел на Павла — на его бегающий, не могущий ни на чём остановиться взгляд. И не узнавал в этом растерянном, виноватом мужчине того самого Павла Жданова, которым ещё недавно — глупо, наивно — восхищался. — Твоя мама не сказала мне. Я виноват, потому что мы очень плохо расстались. Я её бросил. Но я не знал, что она беременна! Она просто… решила мне не говорить. Но это моя вина. Если бы я вёл себя иначе… «Решил защитить свою жену. Какой мужчина, — с ледяным сарказмом пронеслось в мыслях у Фёдора. Он даже внутренне ухмыльнулся. — Значит, я всё правильно решил». Внешне же он молчал. Просто смотрел в лицо Павлу, и этот немой, оценивающий взгляд заставил того тяжело вздохнуть. — Ты… скажешь что-то? — робко спросил Павел. — Я знал, — тихо, но чётко произнёс Федя. — С детства знал. Соврать. Вот что решил Фёдор. Врать и играть партию, которую от него не ожидает Павел. Быть не жертвой, а тем, кто держит в руках ниточки. — Как знал? С детства знал? Почему не сказал мне? — А вы бы мне поверили? — парировал Федя, и в его голосе впервые прозвучала нота, которую можно было принять за горькую обиду. — Мама рассказала мне, что узнала о беременности уже после расставания. И решила воспитывать меня с человеком, который её любил. Она призналась мне… перед смертью. — И больше… ничего не сказала? — в голосе Павла прозвучала странная, лихорадочная надежда. — А было что? — Федя сделал удивлённые глаза, мастерски сыграв непонимание. — Нет, нет… Я просто волновался, что она могла рассказать что-то, что ты бы… неправильно воспринял. Обычно женщины обижены на таких мужчин, как я… — О нет, — Федя покачал головой, и на его губах появилась какая-то странная, почти нежная улыбка, которая резанула Павла сильнее, чем крик. — Она говорила, вы были лучшим мужчиной в её жизни. И что я на вас очень похож. Поэтому… я и пришёл в вашу компанию. Чтобы узнать вас поближе. Павел слушал, и его глаза наполнялись влагой. Он отвернулся, быстро смахнул непрошеную слезу и снова посмотрел на сына. — Федя… прости меня. Я не знал. — А как вы узнали? — спросил Федя, делая вид, что заинтересован. — Я старею, Фёдор. И недавно… вспомнил о твоей матери. Мне стало интересно, как сложилась её жизнь. Я узнал, что она умерла… Мне очень жаль. И я разыскал твоего отчима, Михаила. — Моего отца, — поправил его Федя, и Павел виновато кивнул. — Извини. Твоего отца. Михаил рассказал, что они жили… счастливо. И что у них есть сын. «Счастливо», — внутренне ухмыльнулся Федя, вспоминая, как отчим ударил мать, и та упала на пол кухни с разбитой губой всего лишь за то, что опоздала на двадцать минут. Внешне он лишь слегка опустил взгляд. — Он сказал, что сын работает в «ЗимаЛетто». Узнав твою фамилию, я посмотрел твоё личное дело. Увидел дату рождения… посчитал. И понял, что ты можешь быть моим сыном. Мои люди… выяснили кое-что ещё. Твою группу крови из медкарты. У тебя редкая группа, Федя. Такая же, как у меня. У твоего отчима… у отца — другая. У твоей мамы — тоже. — Ой… по группе крови прямо и вычислили? Как в дешёвом детективе, — с лёгкой насмешкой сказал Федя. Павел замолчал и посмотрел на него внимательно. Федя ответил ему той же ухмылкой. — Знаете, меня на работу взяла Маргарита Рудольфовна. Потому что мой отец ей когда-то… кое-чем пригрозил. Интересно, да? Павел закрыл глаза и тяжело выдохнул. — Она… знала, что ты знаешь? — О нет! Мой отец даже не знал, что я в курсе. А я всё знал, — он сыграл на каламбуре, и в его глазах блеснул холодный огонёк. — Но вы-то… вы просто хотели защитить свою жену, решили промолчать, что она, наверное, вам поведала о внебрачном сыне. Он сделал паузу и чуть наклонил голову. — А с чего это она тогда моему отцу так легко поверила? Тест ДНК ведь не делали… Может, мама сама ей когда-то рассказала? Ещё тогда? Может, пришла беременная и всё выложила? Такое ведь может быть, Павел Олегович? — Нет… — Павел отвёл взгляд. — Просто в молодости я был очень ветреным. У меня было много романов. Очень много. Вот она и не усомнилась, что человек говорит правду. Легко поверила в худшее. «Лгун», — беззвучно прошевелили губы Фёдора. И он ухмыльнулся уже открыто, глядя Павлу прямо в глаза. — Понятно… — протянул он, делая вид, что проглатывает эту нелепую версию. — Ну, теперь мы всё знаем. И? — Федя откинулся на спинку кресла, принимая позу человека, выслушивающего деловое предложение. — Я… я бы хотел наладить связь. Подружиться. Помочь тебе… — Решили поиграть в отца с тайным ребёнком? — в голосе Феди зазвучал лёгкий, язвительный сарказм, который Павел предпочёл не замечать. — Нет! Просто… сейчас моя фамилия страдает в прессе из-за проблем. А когда всё утихнет, я мог бы представить тебя свету. Но нужно, чтобы прошло время — может, несколько месяцев или даже год… А пока… давай попробуем просто общаться. И я хочу тебе кое-что дать. Он снова полез в папку и извлёк плотный, официальный документ, протянув его через стол. — Это договор дарения. Семь процентов акций «ЗимаЛетто». Одна твоя подпись — и они твои. — Решили откупиться? — Федя даже не взглянул на бумагу. — Нет! Я хочу, чтобы у тебя была доля в деле, к которому ты имеешь прямое отношение. По праву крови. — И как я должен войти в совет? Почему вы дарите акции? Как объясните людям? — Я скажу совету директоров, кто ты. Что ты мой сын. Остальным пока знать необязательно… — Как вы себе это представляете? — Федя удивлённо приподнял брови, играя в наивность. — Сейчас утихнет скандал с франшизой, и я представлю тебя официально. А пока будут знать только в совете. — А я буду работать курьером? Или как мы объясним такое… повышение? — Тебя официально переведут в отдел логистики. У тебя техническое образование и отличное знание города. Тёплый кабинет, хороший оклад, — Павел говорил это с уверенностью, будто уже всё решил. — И вы думаете, у людей не будет вопросов? Как я так скакнул по карьерной лестнице? — Официально… ты спасёшь мне жизнь, — Павел понизил голос. — Оттолкнёшь от машины, которая будет нестись на меня. Будешь героем. Награда — повышение и символический пакет акций от благодарного руководства. Схема стара как мир, но работает. Фёдор не сдержал короткой, хриплой ухмылки. Это было уже слишком. — К чему весь этот цирк? Чего вы хотите на самом деле? — Я хочу дать тебе будущее! Если захочешь — поступишь на заочное, я помогу! Хочу наверстать упущенное. И, возможно… однажды заслужу право услышать от тебя другое слово. В его голосе прозвучала такая неподдельная, почти детская надежда, что Федю на секунду передёрнуло. Но лишь на секунду. Это была игра. И Павел играл свою роль гениально, смешивая ложь, полуправду и искреннее, запоздалое раскаяние. — Мне нужно подумать. Это серьёзно. — Подумай. Возьми папку, мои контакты там. Когда решишь — позвони в любое время. А сейчас… — он сделал паузу, и в его тоне впервые за вечер прозвучала неуверенная, почти человеческая нота, — …может, просто выпьем? Без документов и тайн прошлого. Расскажи… как рос? Как ей жилось? Федя смотрел на него — на этого человека, который только что предложил ему сделку, а теперь спрашивал о матери. Игра была тонкой, многоуровневой, и противник оказался сильнее и хитрее, чем он ожидал. Внутри всё замирало, но на лице он сохранил ту же усталую, внимательную маску. — Она жила трудно, — сказал он просто, первым делая глоток воды. — Но никогда не жаловалась. Рассказывать можно долго. У вас есть время, Павел Олегович? Он бросил этот вопрос как вызов и как проверку. Не «Павел», а «Павел Олегович», сохраняя дистанцию, но уже вступая в диалог. Игра началась по-настоящему. Федя понимал, что его роль в ней будет куда сложнее, чем просто роль мстителя.

***

Жанна сидела в полумраке ресторана, где бархатный сумрак, словно драгоценная оправа, обрамлял её фигуру. Свет свечи в матовом стекле освещал лишь край стола, оставляя её лицо в зыбкой тени — знакомой территории, где всё решали глаза. Напротив, откинувшись на спинку стула с небрежной, хищной грацией, сидел Саша. Между ними стоял не стол, а зеркало. Свеча коптила, отражаясь в двух парах зрачков, превращая взгляды в раскаленные угли. Её глаза — глубокий, ночной омут. Его — тяжёлый, как расплавленный металл. Они не смотрели. Читали. Сначала — короткая, почти телеграфная фраза. Он бросил взгляд на её губы, потом медленно поднял его к её глазам. Перевод был ясен без слов: «Я помню их вкус». Она не спешила с ответом. Опустила ресницы, позволила взгляду скользнуть по его руке, сжимающей бокал, и снова встретилась с ним. Прищур, едва заметный. Её тихий ответ парировал: «А я помню, где эта рука была». Он позволил уголку рта дрогнуть — не улыбкой, а намёком на усмешку, и сделал следующий ход. Его взгляд стал тягучим, влажным, прошелся от её виска вниз, по линии шеи, к ключице. Весь его облик кричал теперь не о желании, а о точном, выстраданном знании. О памяти о её коже, о сбивчивом дыхании, о горячих звуках. Она не отвела глаз. Наоборот — широко раскрыла их, впустив в эту ночную воду живой отсвет пламени. И медленно, сознательно, лишь для него одного, провела кончиком языка по нижней губе. Это было не для соблазнения. Это было напоминание. Её взгляд говорил ясно: «И ты тоже принадлежишь этой памяти. Ты тоже был там. И знаешь, что хочешь вернуться». Воздух между ними сгустился, стал сладким и обжигающим, как крепкий ликёр. Они дышали этим наэлектризованным молчанием в унисон. В его взгляде вспыхнул прямой, дерзкий вопрос, граничащий с приказом: «Сейчас?» В её — промелькнула тень вызова, а затем медленное, томное согласие, растопленное в темной глубине: «Попробуй дотянуться…» И в этот миг, когда мир сжался до двух точек пересечения взглядов, а тишина натянулась, готовая порваться со звоном, — их вселенную мягко, но неотвратимо рассек посторонний звук. — Марго отдала семь процентов акций Малиновскому, — сказала Кристина, вернув их реальность, всё ещё не отрываясь от бумаг, но её голос прозвучал словно из другого измерения. Жанна медленно, будто с трудом выныривая из глубины, перевела взгляд на Кристину. Саша же лишь на секунду скользнул взглядом по сестре, чтобы тут же вернуться к Жанне. Казалось, её профиль, подсвеченный мягким светом лампы, интересовал его неизмеримо больше любых финансовых комбинаций. — Да, то, что Павел решился, — это тоже, как бы, неожиданно, — добавил он, но в его голосе не было удивления. Весь его интерес был сосредоточен на женщине напротив. — Он звонил тебе сегодня? Павел… — спросила Жанна, наконец повернув голову к ней. — Нет… Зато Марго звонила, — ответила Кристина, и её губы снова тронула та самая улыбка, но теперь в ней читалось уже нечто иное — холодное удовольствие. — Даже так? — хором, с абсолютно идентичными выражениями живейшего, почти детского любопытства, воскликнули Саша и Жанна. В этот миг их сходство — в поднятых бровях, в лёгком наклоне головы — стало поразительным, будто они были не просто любовниками, а идеально настроенными друг на друга инструментами в одном оркестре. Кристина позволила себе лёгкую, холодную улыбку. — Сказала, что Павел обезумел, узнав о том, что я его дочь. Сказала, что в порыве злости рассказала ему об этом вчера вечером. Наивная… не думала, что он скажет мне правду — что знает об этом уже очень много лет. Но я обломала ей всю малину. Сказала, что он рассказал мне всё… Вы бы слышали её молчание в трубке. Оно многого стоит. И тот вздох… полный отчаяния. Потом я сказала ей, что не собираюсь признавать его своим отцом и чтобы она отговорила его возвращаться к этой теме. Она сказала, что теперь у неё нет такой власти над мужем. — Да. И это не просто угроза разводом, — добавила Жанна, снова пригубив вина. Рубиновая капля задержалась на её нижней губе, и Саша, не скрывая, проследил за ней взглядом, прежде чем она губами растёрла каплю, как помаду. — Дело куда серьёзней. — А что такое? — спросила Кристина, наклоняясь вперёд. Её пальцы сжали край стола. — Он сказал, что разведётся, признает всех своих внебрачных детей и… расскажет, почему на самом деле они с Малиновским-старшим так яростно не переносят друг друга. — О чём речь? — в унисон, словно эхо, спросили Воропаевы, и Жанна почувствовала, как всё их внимание, ранее рассеянное, теперь сфокусировалось на ней с силой лазерного луча. — А вы не знаете, почему они так ненавидят друг друга? — она медленно обвела взглядом обоих. — Вообще, что вы знаете о Марго? О её семье? — Ну, её мать вроде бы держала винный бутик, что в то время было очень престижно, — начала Кристина, слегка хмурясь. — Она вроде как… из хорошей семьи? Аристократической, с давними корнями, вроде бы. — Отец Димы, за кого её мать выскочила замуж, был достаточно состоятельный, — подключился Саша. — Вроде бы завод имел, по работе с металлом. Жанна кивнула, но в её глазах читалось разочарование: «Поверхность. Только пыль на поверхности». — На самом деле… мать Марго унаследовала винный бутик после смерти первого мужа, отца Марго. Он и правда был человеком аристократических кровей, но с головой, увы, не дружил — увлекался рискованными авантюрами и молодыми балеринами. А вот её мать… родилась в самой обычной семье. Работала официанткой в кафетерии недалеко от картинной галереи — там её и высмотрел Рудольф, отец Марго, пьяный и сентиментальный после вернисажа. Но через несколько лет брака он задумал развод… так как нашёл другую, более «подходящую» по статусу и возрасту женщину. Однако развода не случилось. Он умер… Она сделала паузу, давая информации осесть, как осадку на дно бокала. — Или, точнее… его убила её мать. Не случайно — расчётливо. В порыве ссоры, да, но ссору она спровоцировала намеренно. Он получил удар тяжёлой бронзовой статуэткой — подарком от какого-то восточного партнёра — по затылку. Марго тогда было пять. Именно она, ребёнок в ночной рубашке, прибежала к соседям и закричала, что «папа упал». По версии, которую она потом повторяла как заученную молитву: «Папа упал и ударился головой об стол, а ваза упала сверху…» Её мать отделалась нервным срывом, парой формальных допросов и… огромным наследством, включая тот самый бутик и всю коллекцию Рудольфа. Я читала уголовное дело… его закрыли за отсутствием состава преступления, но между строк читалась чудовищная ясность. Соседи говорили, что той ночью она кричала: «Ну давай, ударь меня… давай!» Воропаевы переглянулись, а затем снова посмотрели на Жанну — с глубоким изумлением. — Потом её мать ещё… пять раз выходила замуж, — продолжила Жанна, и её голос стал тише, интимнее, отчего каждое слово обрело вес свинцовой печати. — За десять лет. Каждый раз унаследовав что-то очень хорошее и значимое: квартиру в центре… загородный дом… антикварный бутик… или… — Завод, — хором, с ледяным, окончательным пониманием, закончили Воропаевы. Жанна лишь кивнула, подтверждая их догадку. — Отец Малиновского-старшего умер «случайно» на второй год совместной жизни с новой женой. Был здоровый, крепкий, как бык, мужчина… а одним утром не проснулся. Лечащий врач разводил руками: «Сердце, видимо, не выдержало». Но вскрытие показало запредельную дозу барбитуратов. Судмедэксперт сказал: «Со снотворными надо аккуратнее». Интересно, что незадолго до этого он переписал на неё крупный пакет акций завода в качестве «подарка любви» и «гарантии её будущего на чёрный день». — Когда он умер, Диме Малиновскому было всего шестнадцать, — продолжила она, глядя куда-то в пространство, будто читая невидимый доклад. — Его мачеха быстро, с адвокатской прытью, вступила в наследство, продала завод по частям, выжав из него максимум, и оставила подростка с копеечным довольствием. Он жил с ней до двадцати, потом, не выдержав атмосферы лжи и денег, ушёл в общежитие и отдалился. Но с Марго… они отлично ладили. У них была общая боль — потерянные отцы, пусть и по-разному. И общая, ненасытная жажда… хорошей жизни, желательно чужой. Они везде ходили вместе: общий круг друзей, общий курс университета, и даже работали над одним делом. Знаете, где они «работали»? Когда мать Марго купила новейший японский фотоаппарат — в то время редчайшую, диковинную вещь, — они быстро нашли ему «применение». Создавали «галерею»: фотографировали крупных бизнесменов и чиновников в… очень неоднозначных ситуациях и местах. А потом приходил «почтовый голубь» — то есть Марго — за платой за молчание. Воропаевы присвистнули — тихо, с искренним изумлением. — А потом Марго поймали с поличным, когда она забирала деньги из почтового ящика-тайника. И посадили. На два года. Так как на суде она рыдала, говорила, что работала одна, что ей всего восемнадцать, молода и глупа… Хороший адвокат, ну и… говорят, мама помогла, — Жанна покрутила пальцами, изображая, как считают купюры. — Марго сидела в тюрьме? — Воропаевы сидели в глубоком, абсолютном шоке. Это было за гранью их представлений о мире, в котором они вращались. — Два года. В колонии-поселении. — Как… как никто не знал?! — выдохнула Кристина. — Она вышла, и её паспорт «случайно» сгорел при пожаре. Через месяц… старыми связями ей восстановили документ уже без штампа о судимости. Говорят, её мать продала последнюю серьёзную семейную реликвию, чтобы провернуть эту схему. Для всех остальных она была не в тюрьме, а «студенткой по обмену в Лондоне». — Так она… не училась в Лондоне? — спросил Саша, и в его глазах вспыхнуло что-то вроде восхищения масштабом лжи. — Она училась шитью на курсах в Подмосковье, а не международным отношениям в Лондоне, — сухо констатировала Жанна. — И она в обиде на Диму? Потому что он не выступил в её защиту? — поинтересовалась Кристина, явно не складывая пазл до конца. — Не совсем, — Жанна покачала головой. — После тюрьмы она, благодаря маминым связям, вернулась в «нормальную» жизнь, вместе с Димой вошла в компанию наших родителей, продолжила учиться в университете… А потом, спустя годы, узнала кое-что. Что именно в тот день, когда её взяли, анонимный звонок в милицию, подробно описавший место и время «закладки», поступил от человека, которого она считала тогда своим единственным другом и соратником. От Димы. — Зачем?! — в голосах Воропаевых прозвучало одинаковое недоумение. — Он узнал всю историю своей мачехи. От её же пьяного любовника. И понял, почему и как умер его отец. Просто соединил точки. И решил отомстить. Не самой убийце — её было не достать. А её дочери. Засадив её в тюрьму, он думал, что отравит им обеим жизнь. Месть за отца, растянутая на два года тюремной баланды. — Отомстил, засадив дочь в тюрьму… Да, это уже похоже на Диму, — хрипло сказал Саша, делая большой глоток виски, будто смывая со рта привкус этой гадости. — Так и началась их война, — кивнула Жанна. — А как она узнала, что это он? — спросила Кристина, заворожённо. — Он сам ей сказал. Во время одной из их ссор. Чтобы сделать ещё больнее. Чтобы она знала, что её падение — дело его рук. Он хотел сломать её гордыню окончательно. — Ни хрена себе… — с почтительным ужасом прошептала Кристина, подытоживая услышанное. — Скажу больше, — продолжила Жанна. — Они начали настоящую войну друг против друга. Холодную, затяжную, без правил. И именно Дима в итоге рассказал Паше всю правду. Полностью. Воропаевы переглянулись. — Но, — она сделала паузу, — к удивлению самого Димы, Павел Марго не оставил. Кристина с живым, почти хищным любопытством подалась вперёд. — Откуда ты знаешь, что вчера он угрожал ей этим? Жанна усмехнулась — медленно, с тем самым выражением, которое всегда означало: она знает больше, чем говорит. — Есть у меня источники в доме. — Какие ещё источники? — Кристина прищурилась и тепло улыбнулась. Жанна наклонилась ближе, понизила голос и с лёгкой насмешкой произнесла: — Месники правосудия. И подмигнула. В этот момент телефон Жанны, лежавший рядом с бокалом, зазвонил, нарушая тяжёлую тишину. Она взглянула на экран, и её лицо озарила быстрая, хитрая ухмылка, которая не укрылась от Саши. — Да, Федя, — ответила она, и её голос стал другим — сосредоточенным, деловым, но с лёгкой, обнадёживающей теплотой. Воропаевы, затаив дыхание, наблюдали за ней. — Ты уверен? Точно? — спросила она, и в её глазах промелькнул холодный, оценивающий блеск. — Назад пути не будет… Хорошо. Завтра в восемь утра. В баре недалеко от офиса. Поговорим. И… обдумай хорошо до утра, Федя. Усидеть на двух стульях будет невозможно. Выбирай. Она положила трубку. В воздухе повисло новое, ещё более опасное напряжение. Федя сделал свой выбор. И это значило, что их игра только что перешла на новый, ещё более рискованный уровень. — Он в деле, — тихо сказала она. Они втроём улыбнулись — коротко, понимающе, как улыбаются люди, осознающие, что все идет по плану. И в этот момент её телефон снова зазвонил. Жанна ответила мгновенно. — Алло… Мам, всё в порядке, дорогая? Пауза. — Кто?.. Кто тебе позвонил? Паша? Она выдохнула. — Что он хотел, мамочка?.. По порядку.