Ходячее бедствие!

— Боря… дорогой… а ты не хотел ехать? Посмотри, как здорово тут… — голос Анны был тёплым, как шёлк, и чуть виноватым. Она стояла у окна, обняв себя за плечи, глядя на подсвеченные фонарями тропинки и поднимающийся в морозном воздухе пар от термальных бассейнов.

— Анничка, ты знаешь — я ради тебя поеду даже в Гонолулу. Только пожелай… — ответил Борис, не отрываясь от книги, но в его баритоне звучала та особенная, смягчённая нота, которая появлялась только для неё. Для всех остальных он был скалой. Для неё — берегом, готовым подстроиться под любое её течение.

— Ну скажи — тут здорово? — она обернулась, и в её глазах играли золотые отблески огней. — Термы, источники, отдых… Иногда же надо поменять атмосферу. Вырваться.

— Ты, как всегда, права, — он наконец отложил книгу и улыбнулся; усталые морщинки у глаз сложились в лучики. — Первые два дня прошли прекрасно. Здесь… очень мило.

Она подошла и обняла его, прижавшись щекой к его груди. Он обнял её в ответ, одной рукой погладил по голове, по этим знакомым, шелковистым волосам, и поцеловал в висок — долгим, тихим, дышащим поцелуем. Он действительно не любил срываться посреди месяца, без плана и без причины. Его мир держался на контроле: даже сейчас, на пенсии, он имел свой ритм жизни, который был чётко распланирован. Но Аня… Аня была его единственным, самым желанным исключением из всех правил. Если она хотела — он делал. Так было тридцать пять лет назад, с момента их первой встречи. Так было сейчас. Так будет всегда.

Борис поначалу отнёсся к этой спонтанной пятидневке у термальных источников со здоровым скепсисом. Но Аня и Жанна уговорили его, сыграв в слаженный дуэт. То, чего он не знал — и знать не должен был, — так это истинной причины их внезапного побега. Жанна как раз активировала сложнейший механизм по перехвату акций, и если бы Павел что-то заподозрил и начал искать родителей… лучше им было поехать отдохнуть. Если бы Павел появился перед Борисом сейчас… Борис, не раздумывая, пустил бы в него пулю. И тогда вся их выверенная месть рухнула бы, уступив место бессмысленной карусели адвокатов, судов и тюремных решёток. Его нужно было увезти. Спрятать. Словно дорогую, смертоносную реликвию.

— Я пойду, сделаю круг вокруг гостиницы, — сказал он, вставая. — Прогулка на ночь — обязательный ритуал, ты же знаешь. И на обратном пути закажу на ресепшене твой любимый клубничный пудинг. И бутылочку шампанского… Посмотрим что-нибудь? — взгляд его был тёплым, полным тихого, бытового обожания.

— Отлично, давай. Какой-нибудь триллер, — улыбнулась она, уже предвкушая этот маленький вечерний праздник. Её мир в эту минуту состоял из тёплого халата, предстоящего пудинга и его возвращения.

— Ну как не любить эту женщину… — пробормотал он себе под нос, но она услышала. Сердце ёкнуло от сладкой, привычной нежности.

— Не-воз-мож-но, дорогой. Не-воз-мож-но, — она игриво поправила волосы, и в её движении была вся женственность, которую он так боготворил.

— Наберу по дороге Жору, — сказал он, надевая куртку. — Он в последнее время какой-то странный. Весь светится и блаженствует. Даже курицу на пару ест с особым, философским удовольствием.

— Похоже, болезнь заставила его переосмыслить жизнь, — предположила Анна, присаживаясь на край кровати, стараясь скрыть настоящую причину изменения Жоры.

— А я бы сказал — старый влюбился, — фыркнул Борис. — Тут точно дела амурные. Пахнет романтикой.

— Ну, тогда только порадуемся за него.

— Да, — согласился Борис, уже на пороге. — Но мне интересно — в кого? Надо будет Женьку допросить с пристрастием.

Он подмигнул ей по-мальчишески озорно, взял телефон, щёлкнул таймер на дорогих наручных часах — ещё одна привычка, педантичный учёт даже отдыха — и вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком.

Анна сняла спа-браслет, переоделась в удобную шёлковую пижаму цвета слоновой кости и встала перед зеркалом. Пальцы привычно, почти машинально начали делать лимфодренажный массаж, мягко скользя от шеи к ключицам. Она смотрела на своё отражение и спокойно, уверенно улыбалась ему.

И в эту самую секунду, когда её мысли уже начали медленно уплывать в сторону пудинга и шампанского, — резко, оглушительно зазвонил телефон. Незнакомый номер. Вечер. Сердце, только что бывшее расслабленным и тёплым, упало, превратившись в комок ледяного, тошнотворного страха. Первая мысль — Жанна или Никита, Боря… С ними что-то. Инстинкт был быстрее разума. Телефон уже был у уха, пальцы похолодели.

— Алло? — её собственный голос прозвучал чужим, напряжённым до хрипоты.

Молчание в трубке было густым, почти осязаемым. Её голос прозвучал во второй раз — уже холоднее, острее:

— Говорите. Алло.

— Привет, Аннушка.

Звук этого голоса, этого старого, ненавистного уменьшительно-ласкательного обращения, пронзил годы, как ржавая игла. В зеркале её собственное лицо исказилось: глаза округлились от шока, а губы сложились в тонкую, безжалостную линию. Даже отражение оцепенело.

— Паша? — её голос был осколком льда, в котором смешались омерзение и леденящее презрение.

— Приятно, что ты узнала.

— Откуда у тебя мой номер? — она не спрашивала, а требовала: каждый слог был отчеканен, как удар.

— Не скажу, что было легко его найти. Вы буквально недосягаемые персоны.

— Какого чёрта ты мне звонишь? Что тебе надо?

— Аннушка…

— Не обращайся ко мне так. — Её тихий голос обладал режущей силой холодной стали.

— Аня, как ты? Как вы? — вдруг его тон изменился, стал мягким, пропитанным фальшивым, сиропным сожалением.

Она перевела глаза, будто физически отряхиваясь от этой липкой слащавости.

— Мы очень хорошо, Паша. Мы прекрасно. Как ты — не спрашиваю, потому что мне плевать.

— Заслуженно.

— Конечно, заслуженно.

Тишина повисла не как пауза, а как пропасть. Аня ухмыльнулась — жёсткий, безрадостный изгиб губ, видимый лишь её отражению.

— Что у тебя стряслось? Мы с тобой виделись лет так тридцать назад.

— Тридцать один год назад мы виделись в последний раз. А двадцать семь лет назад мы слышались, когда Света умерла. Я позвонил, и ты сказала мне: «Иди к чёрту». Я не пошёл, но жил с ним рука об руку.

— Что я тебя тогда попросила? Двадцать семь лет назад? — она вонзила вопрос, как лезвие.

— Никогда не звонить вам.

— И ты исправно выполнял эту просьбу. Что же случилось? К чему этот звонок?

Она говорила ледяным, отточенным тоном, полным холодного пренебрежения, хотя каждый нерв внутри был натянут, как струна. Он не звонил просто так.

— За последние два дня моя жизнь перевернулась с ног на голову. Я узнал то, чего не знал, и подумал: почему же в моей жизни есть такие моменты? Наверное, судьба меня наказывает за тот мой поступок. Аня… извини меня. Я хочу попросить прощения у тебя и у Бори.

— К чему этот цирк сейчас? К чему? — её смех был коротким и сухим, как хруст сломанной ветки.

— Я несу наказание за свои поступки. Знаешь, что мне Дима недавно сказал?

— О, не говори мне об этом куске дерьма.

— Согласен… но когда я начал видеть в помощнице сына твою копию, он сказал, что меня просто грызёт совесть из-за того поступка.

— Слушай, она тебя не грызла много лет. А сейчас вдруг загрызла?

— Я сожалел о содеянном. Особенно когда Оля и Юра попали в аварию. Я пересмотрел свою жизнь и пожалел.

— А позвонил мне сейчас из-за чего? Паша, мы не виделись много лет, но я знаю тебя. У тебя что-то случилось.

Пауза на том конце провода затянулась. Она слышала его сдавленное дыхание.

— У меня… сын внебрачный есть. И ещё… Кристина. Моя дочь.

Анна не шелохнулась. Она лишь пристальнее вгляделась в своё отражение в зеркале, будто ища в своих глазах — тех самых, которые он когда-то знал, — ответ. Тишина в трубке стала такой плотной, что он, наверное, снял очки, чтобы протереть переносицу, — старый нервный жест, который она помнила.

— Ты знала о Кристине? — его голос дрогнул, в нём прорвалось что-то вроде растерянной надежды. — Ты совсем не удивлена.

— О сыне не знала, но не удивлена. Ты же тот ещё кобель. А о Кристине… знала. Мне Оля рассказала.

— Почему тогда на том совете не сказала мне в лицо? Ты ведь была так зла на нас, могла выпалить.

— Я любила Олю, она была моей подругой, и я бы не поступила так с ней… Это была её тайна.

— Ты очень добрая, Аня…

— О нет… я совсем не добрая. Я просто благородная — тебе не понять… Кстати, Оля подозревала, что Юра всё понял, но он молчал, потому что любил… Ты знаешь, что такое любить?

— Все… все знали, но мне никто не говорил…

— А ты заслужил знать? — её вопрос прозвучал тихо, почти философски, но в нём была окончательная, неоспоримая правда.

Он ничего не ответил. И в этой беззвучной капитуляции Анна нашла ту самую точку, ту самую высоту, с которой его и нужно было поставить на место. Её голос изменился. Лёд растаял — но не в теплоту, а в спокойную, невесомую, аристократическую усталость. Усталость от его существования.

— Павел, — произнесла она его имя впервые за весь разговор, и оно прозвучало как формальное обращение к чужаку. — Ты звонишь мне сейчас, когда твой мир, построенный на предательстве и лжи, даёт трещины. Ты звонишь не потому, что раскаялся. Ты звонишь потому, что тебе страшно, одиноко и не с кем поделиться тяжестью собственного падения. Ты ищешь не прощения, а дешёвого утешения. Ты хочешь, чтобы я — та самая «Аннушка» — и Боря, которых вы когда-то предали, сказали: «Всё в порядке, Паша. Мы прощаем». Чтобы хоть один твой поступок не тянул за собой шлейф вечного осуждения.

Она сделала лёгкую, почти изящную паузу, давая каждому слову достигнуть его сознания.

— Этого не будет. Никогда. Твоё покаяние на тридцать один год опоздало и потеряло всякую ценность. Моя семья — это мой храм, а твой голос в этой тишине — кощунство. Не проси прощения у Бориса. Он не простит. А я… мне нечего тебе прощать. Ты для меня — страница из самой гнусной главы моей жизни, которую я давно перелистнула и сожгла. Не звони больше. Не ищи нас. Не произноси наших имён. Твоё искупление, если оно тебе действительно нужно, должно совершиться без нас.

Аня не стала ждать ответа. Она не бросила трубку с грубым щелчком. Она просто медленно, с безмерным достоинством, опустила руку с телефоном и коснулась пальцем экрана, разорвав связь. Звонок оборвался не криком, а тихим, окончательным вздохом.

В наступившей тишине номера её собственное отражение в зеркале наконец расслабилось. Она глубоко вдохнула, выпрямила плечи и продолжила прерванный массаж. Пальцы снова заскользили по коже, сметая не только лишнюю жидкость, но и последний, ядовитый след того голоса из прошлого.

Телефон завибрировал снова — назойливо и зловеще, вырывая её из оцепенения. Палец дрогнул, и она сбросила вызов. Но он позвонил вновь. Секунда тишины — и её палец, холодный и немного тревожный, нажал на зелёную иконку.

— Что тебе ещё надо? — голос её был хриплым от напряжения, сдавленным в горле.

— Ань… — его голос на другом конце прозвучал сломанно, будто он говорил, стиснув зубы. — Света… она жива. Появилась передо мной недавно. Скажи мне… это ты её спасла тогда, много лет назад? Ты помогла ей скрыться?

Анна закрыла глаза. Мысли, только что разбежавшиеся в панике, собрались в острый, холодный кристалл. Она видела перед собой не телефон, а шахматную доску. Один неверный ход — и под ударом окажется всё: Жанна, их план, их безопасность. Нейронные связи в голове вспыхнули, как новогодняя гирлянда, выстраивая и отбрасывая варианты за доли секунды. Признать? Отвергнуть? Солгать? Правда была слишком опасна. Но и полное отрицание сейчас могло показаться подозрительным, если он в чём-то уже уверен.

— Ты что вообще несёшь? — её голос вдруг стал резким, почти высокомерным, пропитанным ледяным презрением. — Ты с ума сошёл окончательно, Павел? Какая Света? Какое спасение?

Она сделала короткую, язвительную паузу, давая словам врезаться.

— Я её видела в последний раз на том совете много лет назад…

— Извини… я просто подумал, что ты ей помогла. И вправду нелогично… извини.

— Тогда к чему этот бред? — выдавила она.

— Потому что она жива, Аня, — он произнёс это просто, как констатацию погоды. — Я видел её. Говорил с ней. Это не галлюцинация. И я… я подумал, что ты должна знать. Она же твоя двоюродная сестра…

Она молчала, затаив дыхание, мысленно лихорадочно проигрывая все сценарии. Признание сейчас было равно выбросу всех стараний на ветер. Но и полное игнорирование — риск. Он явно хотел говорить.

— Зачем? — наконец сорвалось с её губ шёпотом. — Чтобы снова растравлять старые раны? Чтобы я, как и ты, теперь мучилась мыслью, как она выжила?

— Нет, — его ответ был тихим, но твёрдым. — Чтобы ты знала, что тогда… она не до конца понимала, что делает. Она была просто девочкой, которая оказалась между молотом и наковальней. Влюблённой, глупой девочкой. Мы её втянули. Она не понимала всей подоплёки, всех последствий. Она думала, что это просто опасная игра, из которой она выйдет счастливой. Прости её, если можешь. Не за то, что она сделала… а за то, что она была слепа.

Это было мастерски. Он не оправдывал себя. Он просил прощения для Светы. И в этом была какая-то извращённая, психологически точная честность, которая должна была бы бить точно в сердце. Но Аня была не из робкого десятка — она знала и чувствовала манипуляции. Она ухмыльнулась.

— Ты хочешь, чтобы я простила призрак, Павел? — её голос дрогнул, выдавая не ярость, а внезапную, дикую усталость от всей этой истории длиною в жизнь. — Хорошо. Предположим, я верю твоему бреду. Предположим, она жива. Что это меняет? Ровным счётом ничего. Она для меня умерла тридцать лет назад. Умерла, предав меня. А то, что её тень теперь бродит по твоей совести, — это твоя проблема. Не моя. Мне нет до вас никакого дела, Паша. Никакого. Живите своей жизнью, а я живу своей — прекрасной и полной жизнью.

Она сделала паузу, собирая последние силы для финального, бесповоротного удара.

— Ты сказал мне. А теперь слушай: если ты потревожишь Борю своим псевдораскаянием, «Аннушка» разольёт масло… Это будет неизбежно. «Аннушка» сделает своё дело… — она процитировала сцену из романа «Мастер и Маргарита» и, услышав в трубке его глухое:

— Понял, Анетт…

Она поставила трубку и тяжело выдохнула.

Жанна поправила локон за ухо, прижимая телефон к щеке так плотно, будто пыталась через него не только услышать, но и почувствовать материнское состояние. Её взгляд был устремлён в одну точку на стене, но видел он не её, а далёкий номер в отеле, испуганное лицо Ани. — На твой норвежский номер позвонил… — голос её звучал устало, но без паники. — Да, благо ты его не выкинула… Что хотел? Прощения попросил? В честь чего?.. О Свете сказал… А ты что?.. Ну, слушай, я думаю, всё будет хорошо. У него же и правда мир рушится, вспоминает всю грязь, что делал в жизни… Не волнуйся. А папа не слышал? Отлично. Отдыхай и не беспокойся ни о чём. Всё хорошо. Да, знаю я, что он узнал во мне тебя… Всё нормально, у него никаких доказательств… Воропаевы сидели напротив, наблюдая за ней. За тем, как её лицо, обычно такое сдержанное и выстроенное, отражало целую гамму оттенков — от напряжения до расчётливого успокоения. За её пальцами, которые нервно, но с какой-то странной мелодичностью перебирали воображаемые клавиши по бархатной скатерти, словно она играла сложную, невидимую сонату, успокаивая и себя, и мать на том конце провода. — Я сама позвоню Свете, предупрежу её, — продолжила Жанна, понизив голос до шёпота. — Не надо, чтобы отец услышал, о ком ты говоришь… Что он о крёстном понял?.. Ну ничего, Жора справится… Обнимаю. Папе привет. Она положила телефон на стол с тихим, но твёрдым щелчком, будто ставя точку. Взяла бокал и сделала глубокий глоток красного вина, а затем задумчиво прикусила изнутри нижнюю губу. Вкус танинов смешался с металлическим привкусом адреналина. — Прощения просил у твоей матери? — мягко начала Кристина, наблюдая за подругой. — Рассказал о Свете, — уточнил Саша; его взгляд был острым, аналитическим. — Да, — выдохнула Жанна, отставив бокал. — Жданов даёт трещины… Даёт трещины. Мне надо набрать Свету, чтобы она была осторожней. А то она у нас женщина космическая — ей море по колено. Она снова взяла телефон и вышла из зала, чтобы поговорить по телефону. Воропаевы переглянулись в наступившей тишине, которая накрыла стол. — Неожиданно, — тихо произнёс Саша. — Павел просит прощения у тех, у кого отжал дело. — Может, он что-то задумал? — предположила Кристина; её голос звучал настороженно. — Может… — согласился Саша. — Будешь говорить с ним? — Не хочу, — отрезала Кристина, и в этом «не хочу» слышалось глубинное, физическое отвращение. И в этот самый момент её собственный телефон, лежавший рядом с бокалом, зазвонил. Вибрация заставила стекло тонко звенеть. Кристина взяла аппарат в руки. Прочитав имя на экране, она медленно, с бесконечной усталостью, закатила глаза. — Про волка промолвка, — констатировала Кристина. — Не возьмёшь? — спросил Саша. — Надо взять, — Кристина сжала телефон так, что костяшки пальцев побелели. — Я пока не могу избегать его. Нам предстоит ещё встречаться… в рамках дела… Ещё немного — и перестану видеть этих прекрасных людей. Она поднесла телефон к уху, закрыла глаза, будто собираясь нырнуть в ледяную воду, и нажала на ответ. — Слушаю… — Привет, Кристина. Я правда хотел дать ещё времени и не беспокоить тебя хотя бы пару дней, но… я не могу. Как ты? — его голос в трубке звучал неестественно мягко, почти умоляюще. — Павел, в честь чего такие вопросы? У меня всё хорошо, — её ответ был ровным, дистанцированным. — Как ты приняла ту информацию, что я тебе сказал… — начал он, но она не дала ему закончить. Её голос, который она старалась держать под контролем, всё же дрогнул на полтона, выдав внутреннюю бурю. — Я не собираюсь обсуждать ваш пьяный бред. Не верю ни слову. Вы бредили. — Кристина… доченька… я… — Не смей! — её шёпот прозвучал резко, как хлопок. — Не люблю, когда меня называют «доченькой» те, кто не является моими родителями. — Кристин, я говорил правду. И я хотел бы… — Может, поговорим о том, чего хочу я? — перебила она снова, уже собравшись; в её тоне зазвучала холодная сталь. — Конечно… давай встретимся и всё обсудим. — Я хочу, чтобы ты забыл о том, что мне сказал. Навсегда забудь. Мой отец и мать умерли в автокатастрофе. Ты — друг семьи. Я тебя прошу — не говори о том, что я услышала в тот вечер. Нам предстоит встречаться, у нас общее дело. Не заставляй меня уходить с него. Не заставляй. В трубке повисла тяжёлая пауза. Он дышал. Она слышала это дыхание — неровное, влажное. — Я понял, — наконец выдавил он. — Лучше займись сыном, — добавила она уже безжалостно, глядя в стену пустым взглядом. — Там у тебя ещё есть возможность что-то исправить. Она не стала ждать ответа. Положила телефон на стол рядом с бокалом, и её рука сама собой поднялась ко лбу. Кончики пальцев прикоснулись к вискам, где стучала напряжённая, тонкая боль. Он взял её за руку, и она сжимала руку брата, как спасательный круг. В зале, казалось, воцарилась тишина: музыканты менялись, но было впечатление, что музыка остановилась из-за её разговора. Саша смотрел на неё, не произнося ни слова, понимая, что каждая фраза этого разговора далась ей ценой внутреннего сражения. Ценой того, чтобы снова надеть маску и втолкнуть правду — эту страшную, неудобную правду — обратно в тёмный ящик, захлопнув крышку на все замки. Очередная неделя прошла своим чередом — удивительно спокойным, если не знать, что за высокими стенами «Зималето» бушевал настоящий шторм. Франшизу пришлось приостановить: тайный инвестор, пользуясь пунктом договора о праве вмешиваться при «отклонении от плана модернизации», буквально парализовал сеть. Каждый день приносил новые судебные уведомления, разборки с этим самым инвестором, чьи аппетиты росли, и скандальные статьи в прессе — настолько скандальные, что их нельзя было и назвать чёрным пиаром. Продажи падали, как осенние листья. Казалось, само здание компании тихо поскрипывало под тяжестью проблем. Андрей постучал в дверь кабинета Жанны и, не дожидаясь ответа, вошёл. Не вошёл — завалился. Он рухнул на диван, словно у него подкосились ноги. — Катя… сегодня совет, — прохрипел он в потолок. — Я помню, — отозвалась Жанна, не отрываясь от монитора. — Фаталис должен предоставить эскизы. Если всё хорошо — пускаем новую коллекцию в производство. — За какие деньги? — его смех был коротким и горьким. — Инвестор недоволен и вряд ли даст ещё какие-то деньги. Нам бы разобраться с тем, что уже с ним имеем, а не новые долги набирать. Жанна пригубила кофе, изучая его. Он лежал, запрокинув голову, будто молил небеса о чуде. — Эта остановка франшизы принесла убытков — тьму. А модернизация угробила несколько станков. Ремонты стоят, как крыло самолёта… — он провёл рукой по лицу. — Из-за скандалов в прессе упали продажи. Я никогда не видел фирму так близко к краху, Катя. Она медленно закинула ногу на ногу и откинулась в кресле. Её брови поползли вверх — спокойный, вопросительный жест. Она поставила кружку на стол с тихим, но чётким стуком. — Можно попросить акционеров пожертвовать дивиденды за месяц. Для выпуска коллекции. Андрей хрипло рассмеялся, не меняя позы. — Меня съедят заживо и заставят отдать кресло… отдать вашему н… — он поймал её взгляд, не отрывая головы от спинки дивана, увидел, как она подняла бровь, и поправился: — вашему Саше. — Все знают, что проблемы с франшизой создают финансовые трудности. — Да, но скажут: «Возьми кредит!» А я не могу. Мы должны инвестору кучу денег. Куда ещё кредит? Молчу о том, что, чтобы взять кредит, надо показать состояние компании… — Могут дать, — парировала она. — Под чудовищный процент. Но дадут. Мы сможем выпустить коллекцию. Если пропустим этот сезон — все усилия пойдут крахом. — Я продам часть акций, — выдохнул он в потолок, словно это была не идея, а приговор. Жанна замерла на секунду. Её лицо оставалось невозмутимым, но в глазах читалось настоящее изумление. — Что, простите? — её голос был нарочито мягким. — Разве не было важно для вас никого не впускать в совет? Мы даже инвестора искали такого, который не интересовался бы акционерными гарантиями. — Да… но выхода нет. Я продам пять процентов. — И кому же? Вы думаете, это понравится совету? — её тон стал сладковатым, почти медовым от сарказма. — Может, всё же лучше попросить их уступить месяц выплат? Это звучит куда менее… революционно. — Вам продам, — он резко встал с дивана, подошёл к столу и навис над ней, упершись ладонями в деревянный стол. — Вам, Катя. Жанна ухмыльнулась. Невесёлой, острой улыбкой. — Я знаю, зарплата у меня поднялась, но вы думаете — настолько? Или мне у моего Саши попросить денег на акции? Не могу. Не хочу быть зависимой от любимого. Слово «любимого» она протянула специально, с особой сладостью. Он скривился от этого тона и от этого слова, которое она произнесла так мягко и естественно, что даже зажмурился на миг. — Без вашего любимого разберёмся… Катя, у меня есть идея. — Не могу сказать, что я спокойна, — парировала она, делая ещё один глоток кофе. — Вы бываете слишком уж экспрессивным в своих идеях. — Мы откроем фирму. На ваше имя. По консалтингу. Как новому предпринимателю, вам дадут кредит. Вы купите у меня пять процентов акций «Зималето» и начнёте свою консалтинговую деятельность. Мы выпустим коллекцию, а через год я выкуплю акции обратно. Так в компании не будет новых долгов, а совет даже не узнает. Будем держать в тайне. Жанна медленно, очень медленно приоткрыла рот. Не от удивления, а от леденящего душу восхищения масштабом аферы, в которую он был готов броситься сломя голову. Она откинулась ещё дальше в кресле, сложив пальцы домиком перед собой. — Очаровательная схема, Андрей Палыч. Просто произведение искусства. Позвольте мне, как будущему консультанту, задать несколько уточняющих вопросов? — её голос зазвучал как у преподавателя, разбирающего наивную курсовую работу. — Во-первых, а если банк захочет узнать, на что именно я, начинающий консультант, беру такой крупный кредит? На акции убыточной компании? Это, знаете ли, не лучший бизнес-план. — Банк не будет копать так глубоко на старте, если обороты по фирме будут, — отмахнулся он, но в его голосе прозвучала первая трещинка неуверенности. — Хорошо, допустим. Во-вторых, регистрация сделки с акциями. Она ведь где-то фиксируется? Не в секретной тетрадочке у вас в сейфе. Если кто-то из совета вдруг решит устроить внеочередное голосование или просто запросит реестр, моя скромная персона внезапно окажется в списке миноритарных акционеров. И тогда вопросы будут не ко мне, Андрей Палыч, а к вам. Зачем вы тайком распродаёте наследство вашего отца? — Мы оформим через номинального держателя! Через доверенное лицо! — он заговорил быстрее, словно отбиваясь от её логики. — А-а, то есть привлечём ещё одного человека в эту изящную пирамиду секретов, — кивнула Жанна с понимающей улыбкой. — Отлично. Что может пойти не так? В-третьих, и это самое восхитительное… Допустим, через год вы не сможете выкупить акции обратно. Компания не выправится. Или инвестор окончательно приберёт её к рукам. И что тогда? Я останусь с пятью процентами никому не нужного актива, огромным долгом перед банком и славой вашего тайного компаньона по сомнительным схемам. Моя блестящая карьера консультанта закончится, не успев начаться. И, что гораздо важнее, — она наклонилась вперёд, и её голос стал тише, но острее, — мой любимый будет очень, очень недоволен. А он, как вы знаете, человек щепетильный в вопросах репутации… и моей безопасности. Андрей отступил от стола, будто её слова были физическим ударом. Он молчал, сжав кулаки, глядя куда-то в сторону. Весь его авантюрный пыл схлынул, обнажив лишь усталое отчаяние. — У вас есть другие идеи? — наконец спросил он глухо. — Кроме как просить милостыню у акционеров? Жанна медленно выдохнула, разжимая пальцы, сложенные домиком. — Есть другой вариант, Андрей Палыч. Менее эффектный, но более… живой, — начала она, подумав: «Но вы его не выберете, потому что слишком боитесь проиграть в глазах совета». — Мы не просим милостыню. Мы предлагаем сделку. Вы идёте на совет и объявляете чрезвычайное положение. Полный аудит всех процессов, вызванный «внешними обстоятельствами» с франшизой. И вводите программу внутренних облигаций для сотрудников и доверенных акционеров. Не жертва дивидендов, а краткосрочные, высокопроцентные облигации, обеспеченные будущей прибылью от новой коллекции. Люди вкладываются в спасение компании, в которую верят. Она смотрела на него, видя, как в его глазах мелькает мысль — расчёт, оценка. Это был хороший план. План, в котором были ошибки, но здесь должны были сыграть амбиции. И вдруг это мерцание погасло, сменившись твёрдой, почти фанатичной непреклонностью. — Нет, — просто сказал он, отводя взгляд к окну. — Нет, Катя. — Почему? — её вопрос был спокоен. Она знала ответ, но хотела услышать его. — Именно поэтому и нет, — он горько усмехнулся. — «Чрезвычайное положение». «Аудит». «Облигации». Это значит — вынести сор из избы на всеобщее обозрение акционеров. Каждый начнёт копать. Задавать вопросы. «А что за внешние обстоятельства? А кто этот инвестор? А почему мы дошли до жизни такой?» Они докопаются. До пунктов в договоре, которые я подписал, не глядя. До степени моего отчаяния тогда. Все увидят, что я не справился. Что поставил компанию на грань из-за своей амбиции и невнимательности. Они не простят. Они съедят меня. Сначала — моё кресло. Потом — репутацию. Нет. Правда должна остаться тайной. Жанна молчала, понимая: он боится не провала. Он боится унижения. Страх быть разоблачённым как неудачник оказался сильнее страха перед крахом. Боязнь выглядеть глупо в глазах совета была его самой уязвимой точкой. — Тогда что? — спросила она уже без тени сарказма, сухо констатируя. — Ваша схема с фиктивной фирмой — пороховая бочка. Она взорвётся при первом же запросе из банка. — У меня есть другая, — он повернулся к ней, и в его взгляде зажёгся нездоровый блеск азарта, смешанного с отчаянием. — Более… гибкая. Но если она сработает — мы решим все проблемы разом, и никто даже бровью не поведёт. Он сделал паузу, подбирая слова. Они повисли в воздухе тяжёлым, токсичным облаком. — Мы не будем продавать акции, — сказал он, и в его голосе появилась новая, странная решимость. — Мы их… временно используем. Без ведома совета. Жанна молчала. Её взгляд стал острее. «Ну вот, приближаешься. Я думала, ты пойдёшь по светлой дорожке — к родителям, за залогом. Ах нет, Андрюша. Ты ползёшь в тёмный подвал. Давай. Иди. Покажи, на что способен». — Через трастовый фонд, — продолжил он, словно вытаскивая слова из глубин отчаяния. — У нас есть тот самый стабилизационный фонд, который отец создал на чёрный день. Он небольшой, но достаточный для запуска коллекции. Средства в нём лежат в ценных бумагах — очень ликвидных. Их можно заложить за день. — Этот фонд находится под совместным контролем правления, — холодно, почти механически напомнила Жанна, будто зачитывая пункт из устава. — Для его использования нужно решение совета директоров. И голосование. — Нужно, — согласился он, и на его губах появилась напряжённая, почти безумная улыбка человека, нашедшего лазейку. — Но можно создать… впечатление, что оно уже есть. Я, как председатель, могу инициировать срочную операцию по хеджированию валютных рисков по контрактам на сырьё для той же коллекции. Это техническая процедура. Формальность. Деньги из фонда временно конвертируются в кэш, поступают на операционный счёт, а оттуда… их можно перенаправить. На две недели максимум... Как только мы запустим предзаказ и получим первые переводы от дилеров, мы мгновенно вернём всё обратно и выкупим бумаги. Никто даже не заметит подмены: в отчётах всё будет сходиться — и сырьё заказано, и риски застрахованы. А мы тем временем закроем самые кричащие долги инвестору и дадим старт производству. Он смотрел на неё, и в его глазах горела азартная, опасная надежда. Это была не ставка на бренд — это была виртуозная, отчаянная манипуляция бухгалтерией. Жанна медленно покачала головой. Её взгляд стал отстранённым, почти научным. «Господи, а я-то думала, ты предложишь договориться с родителями — взять бумаги под честное слово, без ведома совета. А ты, оказывается, упал ещё ниже. Ну что ж. Растёшь. Вниз». — Вы предлагаете не заём, Андрей Палыч, — произнесла она, и в обращении на отчество прозвучал тончайший, лезвийный сарказм. — Вы предлагаете внутреннее хищение, искусно оформленное как техническую ошибку или временную меру. Она сделала небольшую паузу, давая словам врезаться. — Аудит, который рано или поздно начнётся из-за всех этих скандалов, обязательно вскроет эту «операцию». Несовпадение дат, движение сумм, отсутствие реальных контрактов на хеджирование… Это, знаете ли, уже не бумажная волокита. Это готовый состав преступления. Красиво упакованный. Вы подмените одну катастрофу — финансовую — на другую, уголовную. И вас уже не просто попросят из кресла. Вас посадят. За растрату. — Никто ничего не узнает! — он ударил кулаком по столу, но в его жесте было больше паники, чем силы. — Мы всё вернём! Коллекция должна выстрелить! Она выстрелит! — А если нет? — спросила Жанна с ледяной, почти наивной простотой, широко раскрыв глаза. — Если Фаталис представит не то, что ждут? Если в мире грянет очередной кризис и спрос рухнет? Если инвестор, получив часть денег, не успокоится, а, почуяв слабину, нажмёт ещё сильнее? Она чуть подалась вперёд. — У вас не будет двух недель, Андрей Палыч. У вас не будет и двух дней на ошибку. И тогда этот ваш «технический» манёвр станет единственным, что останется от «Зималето» в судебных заключениях. Вы потеряете не компанию. Вы потеряете всё. Включая семью. Он отвернулся, сжав виски пальцами. Весь его порыв, вся авантюрная энергия, казалось, вытекали из него, оставляя лишь пустую оболочку человека, загнанного в угол. — Значит, выхода нет? — прошептал он в сторону окна, в стеклянную пустоту. — Выход есть, — твёрдо, без сочувствия сказала Жанна. — Тот, что я предложила. Прозрачный и болезненный. Или… — она позволила голосу смягчиться на полтона, делая вид, что подсказывает, — …или же вы попросите эти документы у родителей. Хотя бы. В конце концов, это их фонд, не так ли? Это не будет растратой. И уж точно не уголовщиной. Максимум — семейный разговор на повышенных тонах. — Катя… им нельзя знать, — прошептал он, и в его голосе прозвучала детская, почти жалкая нота. — Нельзя. Отец… он на меня очень надеется. И да, — он горько хмыкнул, — даже если мои узнают потом… никто не напишет на меня заявление. Просто… уйду с поста президента. Но в тюрьме не закончу. Это же семья. Да и корыстного умысла у меня нет — всё пойдёт в компанию, а не на личные счета… Я бы попробовал… «Господи, да ты же сказочный идиот», — промелькнуло у неё в голове с леденящей ясностью. «Ты боишься разочаровать отца больше, чем сесть в тюрьму. Ты готов на уголовку, лишь бы не признаться, что облажался. Какая трогательная. Какая бесполезная наивность». — Что ж, — вздохнула она, поднимаясь и беря папку. — Идёмте на совет. Посмотрим, что там дизайнер подготовил. Там и решите — дело ваше, компания ваша… да и свобода ваша, если честно. Он постоял ещё мгновение, глядя в своё отражение в тёмном окне, будто ища в нём одобрения или хотя бы крупицу прежней уверенности. Не найдя, обернулся. — Идёмте, Катя, — глухо сказал он, поправляя галстук уже не как лидер, а как приговорённый, который тянет время перед выходом к палачу. Она кивнула и вышла первой, оставив его ненадолго в опустевшем кабинете, где в воздухе всё ещё витал сладковатый запах его панической авантюры и горький — грядущего конца. Жанна шла по коридору, её шаги отмеряли чёткий, бескомпромиссный ритм. Ботильоны на ультратонком каблуке из итальянской кожи — те самые, про которые утром девчонки сказали, что в них можно завоевать мир, — глухо стучали по мрамору. Она тогда отшутилась, что купила их на рынке и максимум завоюет его. Но сейчас этот ровный стук в голове Андрея, ковылявшего следом с опущенным взглядом, отбивал совсем другую мантру: «что-делать-что-делать-что-делать». Он тяжело выдыхал, будто тащил на спине невидимый мешок с совестью и глупостью — поровну. Федя шёл навстречу, сгорбившись, и столкновение было нарочитым до смешного. Папка выскользнула из рук Жанны, и бумаги рассыпались по полу веером писем и графиков. — Ой, Катерина Валерьевна, извините! — голос Феди дрожал с переигранной искренностью. — Ничего, Федя, — отозвалась Жанна, уже приседая. — Бывает. Они, словно синхронные ныряльщики, начали собирать листы. Их пальцы на миг встретились над служебной запиской. Взгляды скрестились. «Всё хорошо?» — спросил её беззвучный взгляд. «Я волнуюсь до чёртиков», — ответил его, полный паники. — Андрей Палыч, вы идите на совет, вам нельзя опаздывать, — сказала Жанна вслух, уже деловито собирая стопку. — Я соберу бумаги и приду. — Хорошо… Жду вас, — пробормотал Андрей. И, уже отходя, бросил через плечо: — И да, Федя, смотри в следующий раз, куда идёшь. — Обязательно, Андрей Палыч, — сквозь стиснутые зубы пропел Федя, натянуто улыбаясь. Как только Андрей свернул за угол, Жанна взяла Федю за локоть и повела в глухой, дальний коридор, где висели лишь фото лучших коллекций. — Что такое, Федя? — её голос стал тише, но не мягче. — Я волнуюсь до ужаса, — выдавил он, проводя рукой по лицу. — Может, передумал? — спросила Жанна, слегка прищурившись, изучая его, как биолог — подопытного кролика. В их глазах всплыл разговор недельной давности в кафетерии неподалёку. Федя сидел тогда точно в такой же позе, держась за переносицу, — жест, до боли напоминающий Павла, отчего Жанна невольно ухмыльнулась. — Начал плести мне сказки, что вспомнил о моей матери, узнал случайно, что её сын работает в компании, потом группу крови мою «нашёл»… Они оба тихо фыркнули. — Фантазёр, — констатировала Жанна. — Сволочь он… сволочь… — Но в глубине души ты ведь мечтал, чтобы твой отец был таким, как он, разве нет? — её голос стал почти медицински ровным, проникающим прямо в череп. — Каждый раз, когда отчим бил мать. Каждый раз, когда хотел поговорить о девочках, а он смотрел в телевизор. Ты же мечтал о таком отце? Когда влюбился в Машу, а она искала богача, ты ведь тоже хотел богатого отца… Она говорила полушёпотом, и Феде казалось, будто она читает его старые, постыдные дневники, которые он и сам старался забыть. Он криво усмехнулся. — А ты, Жанна, тонкий психолог. — Я просто наблюдательная. И хочу быть уверенной, что ты через месяц не припрыгаешь с криками, что передумал, потому что полюбил «папочку». Он резко наклонился через стол, приблизив лицо к её. Его глаза горели обидой и решимостью. Она же лишь подняла бровь, ожидая. — Все те ужасы, что пережили моя мать и я, — его вина. И его жены. А он спустя годы так и не смог признаться мне во всём честно. Я что, по-твоему, настолько похож на тряпку, чтобы прибежать к тебе в слезах и просить помиловать папочку? — Мы слишком мало знакомы, — парировала она с лёгкой усмешкой. — Ой, да брось ты! Ты не та, кем кажешься. Ты мне уже сделала анализ и рентген с первой встречи. — Допустим. Но я ведь говорила, что чужая душа — потёмки. — Жанна, я готов. Но я хочу знать — зачем тебе это? Не говори, что ради моей матери или её подруги, которая тебе рассказала. Я добрый, а не глупый. — Есть и у меня интерес, — признала она, глядя ему прямо в глаза. — Твой биологический отец обидел и моих родных. И обворовал их на большую сумму. Но я тебе не скажу как. Пока не скажу. Докажи, что мы заодно, и, возможно, одним вечером я расскажу тебе всю историю. Без купюр. — Ладно. Я войду в совет. Сделаем, как ты говорила. — Через неделю, плюс-минус, соберём совет, чтобы утвердить эскизы. И тогда твой папочка захочет услышать от тебя — принимаешь ли ты акции. Прими их. И посмотрим, как он тебя представит… Сдержит ли слово. Побудешь их владельцем пару недель, а потом их выкупит один очень богатый человек. А ты останешься вхожим в совет. Будешь его доверенным лицом. — Это всё… легально? — Легальней, чем Конституция, — она подмигнула, и он наконец расслабил плечи, ухмыльнувшись в ответ. Они смотрели друг другу в глаза с расстояния в пару сантиметров — не как заговорщики, а как два хирурга перед сложной операцией, проверяющие, готов ли ассистент. Вспомнив этот диалог, Федя немного успокоился и поднял голову… Он кивнул, и в его улыбке было уже не сомнение, а азарт. «Не передумал». Она подмигнула в ответ. — Выдохни. Сделай глубокий вдох и выдох, — скомандовала она мягко, но так, что он автоматически послушался. — Сегодня будет такой цирк, что ты пожалеешь, что вообще сомневался, участвовать ли в нём. Твоя задача — быть тенью. Молчать. Смотреть. И помнить, ради чего всё это. Ты не один. Я — твой тыл. Она слегка похлопала его по плечу, и это простое касание сняло остаточное напряжение. Он выпрямился, кивнул ещё раз — уже твёрдо — и пошёл в сторону ресепшена, походка стала увереннее. Жанна направилась в сторону конференц-зала, но на повороте её словила Маша, встав поперёк коридора. — Катька… а, Кать? — она захихикала тем пронзительным, фальшивым смешком, который всегда слегка нервировал Жанну, напоминая звук утки из диснеевского мультика. Жанна не подала виду, лишь ухмыльнулась. — Что это ты с Федькой так шепталась? Чуть ли не целовались в коридоре… Жанна наклонила голову на бок, с театральным интересом дожидаясь продолжения этого бреда. — Федя ко мне охладел, я всё думаю — почему… Наверное, твоя вина. Ты крутишься около него, да? Жанна тихо рассмеялась. Негромко, но так, что смех прозвучал как щелчок по лбу. — А может, он охладел потому, что устал? От того, что ты его вечно кусаешь и ни разу не ласкаешь? — её голос был сладким, как сироп, но с горькой пилюлей внутри. — Знаешь, в чём весь секрет кнута и пряника? Их надо оба применять. А не только кнутом охаживать. Или ты БДСМ-госпожа? — Она подмигнула, наслаждаясь тем, как Маша начинает сдуваться под её взглядом, словно воздушный шарик, из которого стремительно выходит воздух. — И ты решила его пряниками угощать? У тебя же всё нормально в личной жизни! Зачем тебе Федька?.. Разнообразия захотелось? — Слушай, — Жанна приподняла бровь, делая паузу для драматического эффекта. — Ты видела моего парня? — Она заставила Машу вспомнить, кто такой Воропаев. — Ты правда думаешь, что мне не хватает секса или разнообразия? Наивная моя… Я твоего Федю просто успокаивала. Жданов наорал, ты же видишь — он весь на нервах эти недели. И твой Федя весь не свой, чуть не ответил глупостью на хамство. Вот и всё. А ты, может, скажи Феде, что ревнуешь? Он обрадуется. А со мной лучше говори по-взрослому, Маш. Не по-детсадовски. Маша открыла рот, но слова застряли. — Извини, Кать… я просто… — Поговорим потом. Я спешу на совет, — Жанна лениво и превосходно поправила пучок на затылке. — Ревность — это, в принципе, здорово. Но не на ровном же месте. Она подмигнула в последний раз — уже не для поддержки, а как бы ставя точку в бессмысленном диалоге — и легко обошла Машу, оставив её в коридоре одну, с витающими в воздухе невысказанными упрёками и внезапным, неприятным осознанием собственной глупости или неуверенности. Стук её каблуков затих, растворяясь в предвкушении настоящей, серьёзной игры, которая ждала впереди. Жанна подошла к дверям конференц-зала и на мгновение замерла, мысленно поправляя свою карнавальную маску — ту самую, безупречную и холодную маску «Катерины Валерьевны». Она задержала руку на тяжёлой латунной ручке, закрыла глаза и глубоко выдохнула, сбрасывая с плеч невидимый груз ожидаемого напряжения. И тут она ощутила тепло. Не просто тепло — жар. Горячая, уверенная рука легла поверх её пальцев, не просто коснувшись, а захватив, вобрав в себя, и её пальцы сами собой разжались, уступая давлению. А другая рука — властная, знающая каждый изгиб, — обвила её талию и притянула к себе резко, почти грубо, так что её спина впилась в твёрдую стену его груди. Он наклонился, и губы, обжигающе мягкие, коснулись её мочки уха, а потом скользнули по чувствительной коже к шее, посылая не просто электрический разряд, а целый каскад молний, от которых мурашки побежали вниз по позвоночнику. — Думаешь, стоит ли туда заходить? — прошептал Саша, и его низкий голос, пропитанный обещанием чего-то гораздо лучшего, чем совещание, смешался с её собственным дыханием, ставшим неровным. — Ну что ты… — она попыталась сохранить ироничный тон, но голос предательски сорвался на хриплый полушёпот. — Сегодня будет особенно весело. Я просто… собираюсь с силами. — Я могу помочь собрать, — его губы уже были у неё под челюстью, а рука с талии сместилась ниже, прижимая её ещё плотнее к себе, так что она почувствовала всё. Всё его нетерпение и силу. — Пойдём к тебе в кабинет. Или вернёмся в твою каморку. Я закрою дверь, и мы найдём более приятный способ разогреться перед боем. Идея была настолько заманчивой, так откровенно неправильной и желанной, что она выдала короткий, сдавленный смешок, превратившийся в стон, когда его зубы слегка задели чувствительную кожу у основания шеи. — Давай сразу в кабинет президента, — выдохнула она, уже почти теряя нить рациональности. — Там тоже никого… и вид лучше. Они оба засмеялись — тихим, глухим смехом заговорщиков, которым плевать на все правила. И в этом смехе было столько накопившегося напряжения, столько желания, что оно вот-вот могло прорваться наружу. Он отстранился ровно настолько, чтобы рассмотреть её лицо. Его взгляд скользнул по её прикрытым ресницам, по едва заметной дрожи век. Он изучал её, как карту сокровищ, которую знает наизусть, но каждый раз находит новые детали. И затем его внимание притянули её губы. Приоткрытые, влажные от быстрого дыхания, чуть припухшие — они были немым вызовом и приглашением. Он не стал его отвергать. Его голова склонилась, и он накрыл её губы своим — не поцелуем, а захватом. Властным, требовательным, лишённым всякой нежности. Его губы двигались жёстко, почти болезненно, а язык тут же нашёл путь внутрь, заявив свои права без прелюдий. Жанна ответила с той же силой. Тихий, прерывистый стон вырвался у неё из груди и был немедленно поглощён им. В этом звуке было всё: и усталость, и напряжение, и облегчение от того, что можно хотя бы на минуту перестать быть стратегом, специалистом, актрисой — и быть просто женщиной, которую безумно желают. Их дыхание сплелось в единый, учащённый ритм. Мир за дверью конференц-зала с его интригами и угрозами перестал существовать. Остались только он, она, этот пустой коридор и жгучее пламя, которое они разожгли друг в друге за пару мгновений, но которого хватило бы, чтобы сжечь дотла всю осторожность. Тихий, нарочитый кашель заставил их разомкнуть объятия. Они повернулись и увидели Романа, прислонившегося к стене с выражением человека, который застал котят за чем-то милым. — Голубки… я вас понимаю, — вздохнул он, театрально поправляя галстук. — Я бы с удовольствием сейчас целовался, а не заходил туда. Хотя… у них подозрительно тихо. Может, они как раз за вами и подглядывают? — Ну, куда интересней картину можно увидеть не тут, — парировала Жанна, с невозмутимым видом поправляя прядь волос. — Да, картины «18+» куда красочнее, — подтвердил Саша, всё ещё не убирая руки с её талии, хоть они уже и стояли вполоборота к Роману. — Что-то мне кажется, мы сейчас увидим картину «21+», и совсем не возбуждающую, а пугающую, — ухмыльнулся Роман, кивая в сторону закрытых дверей. — А ты разве не любишь ужасы? — спросила Жанна, и в её глазах блеснул знакомый Саше огонёк азарта. — Люблю, — с готовностью ответил Роман. — Ну тогда… пошли. Она толкнула тяжёлую дверь, и они втроём вошли в зал с лёгкими, почти беззаботными улыбками на лицах. Атмосфера внутри была иной. Густой, как холодный кисель. Павел сидел, сжимая переносицу так, будто пытался выдавить из мозга назойливую мысль. Марго держала голову так высоко, что, казалось, её идеально подтянутый нос вот-вот поцарапает потолочную люстру. Андрей судорожно отбивал джазовую импровизацию пальцами по подлокотникам своего кресла. Кира и Кристина синхронно, как две заводные куклы в дорогих костюмах, пили кофе — маленькими, обжигающими глотками, будто заряжаясь кофеином перед боем. — Добрый день, — сказал Павел, поворачивая к ним голову. Взгляд его был тяжёлым, усталым. — Добрый, — хором ответила троица. Марго бросила на Романа такой взгляд, что он физически почувствовал, как по его позвоночнику пробежал ледяной ручей. Она всегда относилась к нему недружелюбно, но сегодня в её взгляде читалось что-то личное, почти кровное. — Что она так на меня смотрит? — прошептал он Жанне на ухо, пробираясь к своему месту. — Кто её знает, — так же тихо ответила она. — Может, до сих пор злится, что ты ушёл из-под крылышка Андрея. Или просто завидует твоему новому галстуку. Андрей поднял на них глаза, и его взгляд, ищущий хоть какую-то точку опоры в этом безумии, упал на Жанну. — Катя, садитесь, — он с некоторым усилием отодвинул стул рядом с собой, в привычной зоне влияния, жестом обозначая: «Ты — моя правая рука, мой человек». Воропаев в ответ просто закатил глаза. И совершил этим движением целое драматическое, немое действо, полное снисходительного презрения к этой жалкой попытке обозначить собственность. Затем, с изысканной, почти придворной вежливостью, которая была острее любой грубости, он не стал спорить. Он просто подошёл к тому самому стулу, который отодвинул Андрей, и лёгким движением поставил его чуть дальше — так, чтобы между Жанной и Андреем оставалось пространство. Сам же он взял соседний стул и, сел рядом с Жанной и Андреем. Его рука легла на спинку стула Жанны, а плечо оказалось буквально в сантиметре от Жанниного кресла. У Андрея в глазах произошла настоящая нейронная буря. Брови взлетели так высоко, что, казалось, вот-вот открепятся и улетят в вентиляцию, унося с собой последние остатки его самообладания. Зрачки судорожно метались от лица Саши к лицу Жанны и обратно, будто его зрительный процессор пытался перезагрузить картинку, которая настойчиво не укладывалась в логику. В голове, поверх гула тревоги и обиды, чётко щёлкнула одна язвительная мысль: «Настолько её ко мне ревнуешь, что даже не дашь ей сесть рядом без себя? Так ревнуешь? Уже так влюблён, Воропаев, что боишься оставить нас наедине даже за этим столом? Что, думаешь, я шепну ей что-то на ушко? Или она посмотрит на меня и вспомнит, кто здесь её настоящий босс?» Эта мысль — горькая и успокаивающая одновременно — дала ему призрачное чувство превосходства. Он снял очки, театрально протёр линзы платком, надел обратно и с преувеличенным хладнокровием перевёл взгляд на отца, который сегодня и без того был сам не свой. Пусть этот выскочка строит из себя телохранителя. Пусть сидит, как пёс на привязи. Роман сел рядом с Сашей, и по правую руку от него были Кира и Кристиной, отметив про себя интересный факт: Крис впервые села не в своей привычной позиции рядом с Ждановыми, а на самом краю левой стороны стола, будто заранее отгораживаясь. Он вопросительно дёрнул бровью в её сторону, но вслух ничего не сказал. — Сейчас подойдёт Фаталис, он готовится, — деловито сообщила Жанна, откинувшись на спинку кресла и невольно опершись локтем на подлокотник со стороны Саши. Тот лишь улыбнулся уголком губ — спокойной, собственнической улыбкой. — Спасибо, Катенька, — кивнул Павел. — А кто у нас сейчас возглавляет отдел маркетинга? — Зорькин Николай Антонович. Начинающий специалист, — ответила Жанна. — Помню, помню… Можете позвонить, чтобы он сюда подошёл? — Конечно. Жанна потянулась к телефону на столе и набрала номер. Все ждали в напряжённой тишине. — Здравствуйте, Николай Антонович… Вы могли бы подойти в конференц-зал? Вас хотят видеть на собрании. Она спокойно держала телефон около уха а на том конце телефона голос перешёл на конспиративный шёпот, слышный, наверное, только ей и совам: «Всё-таки будут устраивать сыночка в мой, господи прости, отдел?..» — Да, вы правильно поняли. Ждём вас, — вежливо закончила Жанна и положила трубку. — Он сейчас подойдёт. — Отлично. Спасибо. И пока он и Фаталис идут, я хотел бы сделать объявление. Павел нажал кнопку вызова секретаря. — Виктория, пригласите Фёдора. Спасибо. Андрей уставился на отца с таким искренним непониманием, что, казалось, его мозг издал тихий щелчок, пытаясь переключить передачу. Федя вошёл в зал, стараясь держаться в рамках. Руки были буквально по швам, а пальцы судорожно терли друг друга, но лицо сохраняло натянутое, почти деревянное спокойствие. — Садись, Фёдор, — сказал Павел, указав на кресло рядом с Марго. Марго прикрыла глаза на долю секунды, будто молясь о терпении, и вновь открыла их, не опуская подбородка ни на миллиметр. Федя сел и на мгновение встретился взглядом с Жанной. Та едва заметно закрыла и открыла глаза: «Всё в порядке. Дыши». — Уважаемые члены совета… — Тут не только они, — вкинула Марго, скептически покосившись на Жанну. Павел ухмыльнулся, но в его ухмылке не было тепла. — У Кати нет акций, но она делает для компании много. К тому же она уже почти член семьи Воропаевых. — Последняя фраза была произнесена так холодно и ровно, что Марго просто подняла руки в изящном жесте капитуляции: «Делай что хочешь». — Так вот, уважаемые присутствующие, у меня есть для вас информация, которую я попрошу сохранять только между нами, в этих стенах, до определённого момента. Надеюсь, вы не сделаете ничего, что могло бы испортить репутацию компании, так как вы и есть эта компания. Он сделал драматическую паузу. — Коротков Фёдор — мой внебрачный сын, который с сегодняшнего дня обладает семью процентами акций компании «Зималето» и будет входить в состав совета директоров этого предприятия. Это должно остаться тайной на полгода, пока скандал в прессе касательно франшизы и документов об аудитах не угаснет и репутация компании не будет в порядке. Марго закрыла глаза и тяжело, с шипением, выдохнула, будто из неё вышел последний воздух. Роман приоткрыл рот, переводя взгляд с Павла на Марго, а потом на Федю, как зритель на теннисном матче. Кира чуть не пролила кофе, с грохотом поставив кружку на стол. Кристина едва заметно ухмыльнулась, наблюдая за этой картиной со стороны, как ценитель абсурдного театра. Саша откровенно улыбался, оценивая состояние Андрея. А вот состояние Андрея заслуживало отдельного «Оскара». Если бы его лицо было чатом, там бы всплыло сплошное: «ERROR 404. SYSTEM FAILURE». Глаз начал мелко дёргаться — тик, который он не мог контролировать. Пальцы, только что отбивавшие джаз, замерли в неестественной гримасе, будто пытаясь изобразить клешню краба. Он сглотнул так громко, что звук был слышен в тишине зала. В его голове проносились обрывки: вопрос отцу пару дней назад («Как дела с новоявленным сыном?») и тот спокойный, ничего не значащий ответ: «Пробуем наладить контакт. Как наладим, хотел бы, чтобы и вы подружились». Ни слова про акции. Ни намёка. Это был не просто удар ниже пояса. Это был удар бензопилой по трону, на котором он сидел. Павел, не обращая внимания на реакцию зала, продолжил: — Сейчас я скажу Зорькину Николаю Антоновичу оформить Фёдора на должность… — он слегка запнулся, подбирая слова, — …старшего специалиста по стратегическому развитию регионального маркетинга. С фокусом на изучение локальных площадок для магазинов. Андрей стукнул ладонью по подлокотнику. Звук был сухим и громким. — И как ты себе это представляешь, отец? Парень без опыта! Он курьером проработал всё время! Павел недовольно посмотрел на сына, будто на назойливого ребёнка. — Для этой должности важно отлично знать город, его скрытые трендовые локации и иметь… свежий, непредвзятый взгляд на целевую аудиторию. Фёдор этим обладает. Всему остальному мы научим. — И как мы объясним такое сальто в карьере парнишки? — вкинула Марго, явно не догадывавшаяся, что Федя, кроме акций, получит ещё и такое «тёплое» кресло. — Я сегодня с Викторией поговорил о том, что Фёдор с утра буквально оттолкнул меня от машины, что мчалась на меня, и что обязательно отблагодарю парня. Она уже должна была рассказать об этом всему офису. Секретарский дар — вещать новости быстрее радио. Так что всё объяснимо. Работникам обычно нравятся подобные истории… о спасении жизни и получении благодарности. В наступившей паузе, тонкой, как лезвие, прозвучал голос Саши. Он откинулся на спинку кресла, сложив пальцы перед собой, и его улыбка была настолько вежливой, что от неё становилось холодно. — О да. Обычно нравятся, — согласился он, кивая с видом эксперта по корпоративному фольклору. — Особенно если они органично вписываются в общий нарратив. А у вас, Павел Олегович, с этим всегда было… не скучно. Спасибо, что разнообразие вносите в коллективный мифологический фонд. — Он сделал небольшую паузу, давая словам осесть. — Впрочем, им ещё и нравятся истории о внезапных наследниках. Это жанр более классический, но оттого не менее увлекательный. — Значит, оценят и её, когда придёт время, — парировал Павел, но в его глазах промелькнула искорка раздражения. — Разумеется. Весь коллектив будет подпитываться этим сюжетом месяцами, — продолжил Саша с непроницаемой ухмылкой. — Позвольте вас тогда поздравить… со столь плодотворным пополнением кадрового резерва. Я смотрю, у вас, самородки прямо из… так сказать, личных глубин всплывают. Поздравляю… — Спасибо, — скрипнул Павел, пропуская мимо ушей скрытое лезвие. — Но лучше поздравьте Фёдора Михайловича с новой должностью и пакетом акций. — Без сомнения, — кивнул Саша, поворачиваясь к Феде с той же безупречно ехидной улыбкой. — Фёдор Михайлович, мои поздравления. Желаю, чтобы ваше… стремительное восхождение по карьерной лестнице приносило исключительно позитивные эмоции. И вам, и всем остальным. Павел начал хлопать. Медленно, тяжело. Все остальные переглянулись. Кира и Кристина, поймав друг на друге взгляд, присоединились. Роман, пожав плечами, тоже похлопал. Саша с Жанной перекинулись взглядом и начали аплодировать. Не хлопали только двое. Марго сидела, уставившись в стену, будто наблюдая там за разворачивающейся личной трагедией в трёх актах. Андрей же просто смотрел на свои руки, лежащие на столе. Они были неподвижны. Но если бы кто-то прислушался очень внимательно, то, возможно, услышал бы тихий, высокочастотный звон — звук перегретых и коротящих нейронных связей в его голове. На последние аплодисменты, скорее похожие на похоронные хлопки, дверь приоткрылась, и вошёл Николай Зорькин. Он замер на пороге, увидев собранные лица: Марго с выражением, будто она вдруг понюхала нашатырь; Андрея, чьё лицо всё ещё напоминало экран с синим замершим экраном смерти; и Павла, который смотрел на него, как смотрят на палача, пришедшего по вызову. — Здравствуйте, вы хотели меня видеть? — спросил Коля, профессионально подняв одну бровь — этот жест он оттренировал перед зеркалом, считая его «внушающим уважение и лёгкую загадочность». — Здравствуй, да, проходи, — кивнул Павел, жестом приглашая его в самое пекло. — Присаживайся. Коля слушал, что от него хотят, и кивал, как китайский болванчик, только что с завода. Его взгляд пару раз метнулся к Жанне, что не ускользнуло от Романа. Тот перевёл взгляд на Жанну: она сидела с каменным лицом святого инквизитора, лишь изредка чуть дольше задерживая взгляд на Коле, будто посылая беззвучный сигнал: «Да. Молодец. Дыши». — Я вас понял, устроим. Всему научим, — заверил Коля голосом, в котором старательно смешались рвение и покорность. — Очень мило, что вы даёте шанс парню. Федю в коллективе все любят, за него порадуются. И потом сможем отправить его на курсы… иногда бывают курсы по маркетингу для повышения квалификации. Их предлагают крупным компаниям. Федя, всё это время не проронивший ни слова, дружелюбно кивнул, изображая скромного, но перспективного юношу. — Здорово, — покивал Павел. Марго перевернула глаза с таким громким цоканьем, будто у неё во рту была не языковая челюсть, а кастаньеты. — Кому-то её повышают, а кому-то будут создавать с нуля, — процедила она, изучая маникюр. Николай медленно поднял ту самую тренированную бровь и отвёл взгляд от женщины, излучавшей такой концентрированный снобизм, что им, наверное, можно было травить тараканов. Он сам в детстве страдал этим недугом, за что не раз получал от матери подзатыльники с присказкой: «Не задирай нос, Колясь, не царской ты крови!». Сейчас он был излечен. Как говорится, мать перевоспитала. — Всё начинается с нуля, — спокойно, почти философски заметил он. — И счёт в банке, и учёба, и карьера… Ну, кому не повезло родиться в богатой семье, разумеется. — Вы правы, Николай, — сказал Павел, с интересом прищурившись на него. — А вы? Что расскажете о себе? Саша, до этого смотревший на всех в зале и наслаждавшийся минами, которые можно было бы отправить в онлайн-словарь с подписью «вот что значит худший день в жизни», медленно перевёл взгляд на Зорькина. Его взгляд был тяжёлым, тёплым и смертельно опасным — как взгляд удава, оценивающего кролика на предмет сочности. Роман проследил за реакцией Саши, свёл брови и едва заметно ухмыльнулся. — Мои родители — экономисты, работники банков, — отчеканил Коля, как на собеседовании. — Я окончил МГУ, факультет маркетинга. Ничего интересного. — Но раз вас взяли, ваше резюме было внушающим, — не отставал Павел. — Я помню, вас ещё взял на работу Роман. Он очень требовательный. — Мне было очень интересно работать под началом Романа Дмитриевича, — парировал Коля, бросив быстрый, почти невинный взгляд на самого Романа. Жанна внутри отметила про себя: «Выдрессировала. Гордись, Жанна, гордись — и им, и собой». На её лице не дрогнул ни один мускул. Малиновский улыбнулся и сделал миниатюрный поклон головой в сторону Коли и Павла. — Как твои дела, Рома, на новом месте работы? — спросил Павел, переключая внимание. Роман даже не успел открыть рот, как Марго с силой, достаточной для хлопка по барабану, стукнула ладонями по столу. — А где этот дизайнер? Сколько его можно ждать? — её голос прозвучал, как скрип ножа по тарелке. И словно по волшебству дверь распахнулась. Вошёл Фаталис. Не вошёл — ворвался. В одной руке он держал коробку, из которой так и норовили высыпаться пуговицы всех размеров и цветов радуги, в другой — мотки шёлковых лент. За ним, словно верные пажи, следовали трое швей. Двое несли вешалки с полуготовыми изделиями, прикрытыми плёнкой, третья — папки с эскизами, которые она сжимала так, будто это были государственные тайны. — Вот он я! — возвестил Фаталис, разводя руками так, что пуговицы загремели в коробке. — Ну наконец-то, — выдохнула Марго, откидываясь в кресле с видом человека, который терпел невыносимое. Фаталис начал своё шоу. Он кружил по залу, как изящный, слегка выпивший мотылёк, тыча пальцем в эскизы, демонстрируя переливы шёлка и тактильно доказывая мягкость шерсти. Коллекция была… безопасной. Из пятнадцати моделей лишь две могли вызвать лёгкое недоумение, остальные были стерильно модными, беззубыми и идеально вписывающимися в тренды последних пяти лет. Пока он крутился с лоскутами, Жанна встретилась взглядом с Колей. Тот покосился на лихого дизайнера и едва заметно ухмыльнулся, вернув взгляд на неё. В его глазах читалось: «Ну и клоун». В её — холодное одобрение: «Именно такой клоун нам и нужен».

Они оба вспомнили их разговор у неё дома. Коля уплетал утку конфи за обе щеки, а она наливала ему красного.

— Ты хочешь, чтобы мой кузен Петька сыграл в вашей компании дизайнера? — он закашлялся, чуть не подавившись. — Ты же шутишь!

— Слушай, этот твой горе-диджей отлично подойдёт. Я нашла ему работу, он передо мной в долгу. Отпрошу его у нового шефа на пару месяцев — сделает своё дело и вернётся в мир музыки.

— Погоди… Когда я просил взять его в «Зималето», ты сказала: «Ни в коем случае», что ему ничего знать не надо…

— Я тут пробила информацию на него. Он должен какому-то парню двести тысяч. Его отец не даёт — решил проучить. Принципиально. Ведь сынок разбил бар в клубе сына крупного чиновника. Идиот, твой кузен, не меньше. Я знаю, что его буквально мучают, и вся зарплата уходит в счёт долга.

— Откуда ты знаешь?!

— Колясик, я знаю всё. Я ему заплачу. Но он должен делать всё, что я скажу, и называть меня Катериной Валерьевной. Спроси его. А если он проболтается… я лично помогу тому чиновнику отправить его в долгое путешествие в мир больниц и реабилитаций.

Коля доел последний кусок утки и подмигнул, смирившись.

— Почему он?

— Потому что он идиот. Способен сыграть ещё большего идиота. И ещё… я знаю, как заставить этого идиота понравиться Андрею, чтобы тот сам его выбрал. Любовь к мини, к декольте и вырезам… А ещё мы сделаем его мировой звездой. Нарисуем ему фальшивое мировое признание в узких кругах. Этот клоун… А ещё сделаем его псевдоиностранцем. После этого, Милко, Андрей сам захочет чего-то похожего…

Жанна перевела взгляд на Фаталиса, который в этот момент с пафосом размахивал атласом, расписывая, какой будет блузка. Их взгляды встретились. И Фаталис, он же Петя тоже кое-что вспомнил.

Он сидел в своей мастерской, тёр лоб салфеткой, смывая остатки блёсток после импровизированного выступления. Она вошла без стука. Первое, что он увидел, — её силуэт в дверном проёме, освещённый светом из коридора. Она положила руку на бок, и он успел оценить линию бедра.

— Пришла меня убивать? — хрипло спросил он. — Я не знаю, как эта баночка полетела ему в голову… Я слишком вошёл в роль, а он орал как резаный… Как ты работаешь с этим психом?

— Ну что ты, — рассмеялась она. — Я здорово посмеялась. Эта экспрессия, блёстки на волосах… Зрелище потрясающее.

Он поднял на неё уставший взгляд.

— Да? Даже не будешь ругаться?

— А смысл? Ты, Петя, невыносим. Вот эскизы. Через неделю ты представишь их как свои, — она кинула на стол папку.

Он открыл, пролистал.

— Это совсем не похоже на то, что я… творил.

Она засмеялась.

— «Вытворял», имеешь в виду? Всё, что ты творил, — это точил карандаш.

— Ну да… Я о том, что раньше другое им показывал. Всё такое эксцентричное… А это… современный шлак.

— О, ценитель искусства подъехал. Покажешь это и скажешь, что старался исполнить пожелания шефа.

— Слушай, они, конечно, не фонтан… Но пипл схавает. Купят это барахло… Зачем тебе нормальные эскизы давать им?

— А если в один день в двух разных компаниях выйдет одинаковая коллекция? Что тогда будет, Фаталис?

— Даже так?

— Именно так. Именно так.

Она повернулась к выходу, и он сказал ей вдогонку:

— Жан, извини, что тогда на вашей свадьбе назвал тебя стервой! После вашего развода тебя не хватает, правда.

Она обернулась на пороге, и её улыбка была ледяной и искренней одновременно.

— Петюня, не извиняйся. Я ведь и есть стерва.

Фаталис оторвал взгляд от Жанны и уставился на Павла, который довольно кивал. — Это неплохо… Очень даже… — Сразу бы так, молодой человек, — добавила Марго, и её ухмылка была ядовитой. — Мне близок другой стиль работы, но если работодатели хотят это — я дам это, — с пафосом произнёс Фаталис, делая широкий жест, от которого одна из швей едва удержала вешалку. — Это вам не «Милко», — пафосно, в пику всем, вкинул Андрей, всё это время испепеляя взглядом Федю, который спокойно рассматривал происходящее, как будто был на экскурсии в музее современного искусства. — А тебе как, Федя? — спросил Павел и передал через стол эскиз платья из шерсти длины миди. Тот взял листок, внимательно изучил. — А какой цвет будет у этой модели? — поинтересовался он. — Серый. «Бетонно-светлый». И на поясе будет принт — крокодилья фактура, черного цвета. Очень стильно в этом сезоне. — Мне кажется, лучше будет в тёмно-синем и без принта на поясе, — сказал Федя просто, как констатируя погоду. — Он же классический. А женщины, которые подобное платье носят на работу, не купят его в сером цвете. Серый на работу надевают явно не те женщины, которые могут себе позволить «Зималето». Эти женщины скорее выберут штаны серого цвета, чем платье. А раз наденут платье — выберут что-то утончённое. Он помолчал секунду, глядя на эскиз с лёгким сожалением, будто видел в нём нераскрытый потенциал. — Да и этот конкретный серый… «Бетонно-светный». Он же абсолютно плоский, без глубины. Цвет для офисной перегородки, а не для платья из итальянского кашемира. Такой оттенок в палитре называется «мышиный» или «цементный пыльный» — он визуально удешевит любую, даже самую дорогую ткань. А про «крокодилий принт» на поясе… — Федя слегка вздохнул. — Это же прямая отсылка к кожгалантерее в стиле «брасс-нуар». Получится не цельный образ, а костюмированный наряд. Женщина на высокой должности не станет надевать на деловую встречу платье с намёком на крокодила, пусть даже и «очень стильного». Ей важна безупречность, а не эпатаж. Жанна и Кира синхронно кивнули. Обе ухмыльнулись. «Хорошо подмечено. Очень». Андрей фыркнул, будто его оскорбили лично. — Это вы в теориях своих, — процедил он, раздражённо постукивая карандашом по столу. — А рынок требует смелых решений. Крокодилий принт — тренд! «Бетон» — тренд! — Тренд — не синоним хорошего вкуса, — мягко, но чётко парировал Федя. — И уж тем более не синоним коммерческого успеха. Вы же не молодежный стритвир шьёте. Вы создаёте инвестиционные вещи. И цвет должен быть инвестиционным — «антрацит», «мокрый агат», «полуночный сапфир». Что-то с историей. А не… пыль после ремонта, подпоясанная экзотической кожей. — Ну, Фаталису виднее. Он в этом специалист. — Фаталис, вы сделаете эту модель в двух цветах, пожалуйста, — сказал Павел, явно наслаждаясь ситуацией. — Это моя личная просьба. Марго и Андрей обменялись взглядами, в которых читалось одно: «Что творится?» — Без проблем! — воскликнул Фаталис, будто ему предложили сделать коллекцию для Лувра. — У нас есть и другие модели из шерсти, в том числе и синей. Сделаю пятьдесят на пятьдесят! Павел перевёл взгляд на сына. Взгляд стал тяжёлым, деловым. — А теперь о финансах. Есть деньги на выпуск коллекции или нам надо искать выход? Андрей посмотрел на Фёдора, которому отец передал все эскизы для ознакомления, и скрипнул зубами так громко, что, казалось, это услышали в соседнем кабинете. Он выпрямился, изображая уверенность, которую отчаянно пытался выцарапать из глубины своей паники. — Всё отлично. У нас, конечно, есть убытки из-за… франшизы. Надо будет взять кредит, но всё под контролем. Всё под моим контролем, отец. Павел похлопал его по спине, широко улыбаясь. Улыбка была тёплой, одобрительной и совершенно не доходила до глаз. — Молодец, сынок. Я в тебе не сомневался. Жанна посмотрела на Андрея и не выдала ни одной эмоции. Только подумала: «Продолжаем». Рома оставил машину у соседнего дома — как назло, у своего подъезда все места были заняты. «Надо купить гараж, — подумал он, запирая авто. — Или хотя бы нанять человека, который бы эти места охранял». Он шёл, засунув руки в карманы пальто, и его мысли снова вертелись вокруг Кати. Вернее, Жанны. Вернее, этого странного гибрида, в котором он уже запутался. За неделю он узнал, что Ларины якобы живут в Норвегии, и даже на минуту попытался принять эту версию. Но сегодня, наблюдая за её немыми пасами с этим Зорькиным… Что-то внутри настойчиво подсказывало: здесь пахнет не просто корпоративной игрой. Пахло большим, сложным спектаклем, где у каждого была своя роль, а он, похоже, смотрел его с галёрки, не зная даже названия пьесы. Он уже подходил к своему подъезду, разминая замёрзшие пальцы, когда из-за угла, быстро оглядываясь, почти вылетела Светлана и буквально врезалась в него. — Елена! Вы в порядке? — он инстинктивно поддержал её за локоть. Света подняла на него глаза и мягко улыбнулась, хотя в голове пронеслось: «Сказать, что высматриваю, не преследует ли меня твой отец или Паша Жданов? Нет, не стоит». — Да, я просто задумалась, — выдала она, поправляя сумку. Рома окинул её взглядом. Чёрная кепка, надвинутая на лоб. Тёмные очки, закрывающие пол-лица даже в этот пасмурный день. Волосы, собранные в тугой, без единой выбившейся пряди, пучок. И чёрная, невероятно длинная и пушистая шуба, воротник которой поднят так высоко, что почти скрывает подбородок. Выглядела она как идеальный агент в плохом детективе или звезда, скрывающаяся от папарацци. — Вас кто-то обидел? У меня чувство, что вы… убегаете от кого-то, — не удержался он. Она снова мягко улыбнулась, мысленно добавив: «Какой же ты милый, сынок. И какой наблюдательный». — Нет-нет, — заверила она вслух, делая шаг назад. — Я просто слегка странная, не обращайте внимания. Иногда находит… скрываться. От себя, наверное. Он рассмеялся. — Вы очень забавная, Елена. Она поправила кепку, стараясь выглядеть непринуждённо. — Ваш костюм готов. К сегодняшнему вечеру. И рубашку я выгладила очень хорошо. Удачно вам поужинать с будущим тестем. — Спасибо, Елена, вы меня спасаете. — И ещё… я приготовила кролика. С горчичным соусом. Оставила в холодильнике. Разогрейте на среднем огне. — Что бы я без вас делал, — вздохнул он с искренней благодарностью. В этот момент к подъезду подъехала машина, из которой на умеренной громкости играла песня. Не просто машина, а огромный, блестящий чёрный внедорожник, из окон которого лилась «Чио-Чио-сан» группы «Кармен». Окно со стороны водителя опустилось, и оттуда раздался бархатный, слегка насмешливый баритон: — Чио-Чио-сан моя, кто тут тебя беспокоит? Рома обернулся и замер. И водитель тоже на минуту замер, но сразу взял себя в руки и вышел из машины. Высокий, подтянутый, в идеально сидящем пальто поверх дорогого костюма. Лицо — спокойное, с лёгкими морщинками у глаз, которые говорили скорее о привычке смеяться, чем о возрасте. Он смотрел на Рому с лёгкой, оценивающей улыбкой. — Георгий, — представился он, протягивая руку. Рома, всё ещё в глубоком шоке, машинально пожал её. Его мозг лихорадочно соображал: «Георгий? Кто?» — Это мой муж, Георгий, — быстро, почти торопливо выдала Света, нервно поправляя воротник шубы у самой шеи, будто пытаясь в него спрятаться. Жора перевёл взгляд на Свету, и его улыбка была такой тёплой и довольной, что он даже засиял на мгновение. — А это Роман. Мой… шеф, — добавила Света, и в её голосе прозвучала лёгкая дрожь. Рома наконец нашёл в себе силы вымолвить: — Очень приятно. — Взаимно, — кивнул Георгий, его взгляд скользнул от лица Ромы к его пальто, обуви и обратно к лицу — быстрая, но исчерпывающая оценка. — Я не знал, что вы замужем, — выдавил наконец Рома, чувствуя, как попадает в неловкую ситуацию. — Я не ношу кольца, — мягко ответила Света, опуская глаза. — Это всё условности. Брак — вот здесь, а не на пальце, — она приложила ладонь к груди. Рома улыбнулся, тронутый этим жестом, а затем его взгляд невольно скользнул к мужчине, к его безупречному костюму, к часам на запястье, к машине, которая стоила, наверное, как трёхкомнатная квартира в хорошем районе. Света зажмурилась за своими тёмными очками, мысленно благодаря небеса, что они скрывают её глаза. — Да-да, — подхватил Георгий, ловя направление мыслей Ромы с почти телепатической точностью. — Я тоже ей говорил — не надо ей работать, да ещё так… — Он сделал паузу, давая словам впитаться. — Но попробуй переубедить женщину, если она что-то себе вбила в голову. Упрямая, как… ну, вы её знаете. — Я… я… мне врач посоветовал, — вдруг встряла Света, и её голос прозвучал неестественно высоко. — У меня… расстройство. Мне надо убираться постоянно. Если не убираюсь — становится не по себе. А врач сказал: лучше убирать не дома, а у кого-то. Социальная терапия. — Врач? — переспросил Рома с лёгкой, понимающей улыбкой, хотя в голове уже рисовался портрет эксцентричного психотерапевта, выписывающего рецепты на мытьё полов в чужих квартирах. — Да, — кивнула Света с напускной серьёзностью. — Обсессивно-компульсивное расстройство. Лёгкой формы. Безопасно для окружающих, кроме пыли и беспорядка. «Точно, она же всегда так дорого одета», — подумал Рома, глядя на её безупречный, стерильный вид. — «И эта шуба, которая стоит как годовой доход обычной уборщицы…» — Ну, тогда я рад, что вам легче, — сказал он вслух, стараясь сохранить тёплый тон. — Спасибо, — прошептала Света. — И я, в свою очередь, благодарен, — включился Георгий, кладя руку на плечо жены. — Спасибо, что ваш дом стал… антистрессом для моей жены. Она стала гораздо спокойнее. Рома фыркнул, не в силах сдержать лёгкую усмешку. — Я рад… рад знакомству. — Взаимно, — ещё раз кивнул Георгий, и в его глазах мелькнула искорка настоящего, не притворного веселья. Как только дверь подъезда закрылась за Ромой, Георгий опустил руку и сделал Свете капитуляционный жест. — Извини, солнышко. Я со спины не разглядел. Подумал, какой-то тип к тебе пристаёт. Хотел героем стать. Света сняла очки, и по её щеке скатилась одна-единственная блестящая слеза. Но на губах играла улыбка. — Ничего. Ты познакомился с моим сыном. — Очень славный парень, — серьёзно сказал Жора. — И глаза у него… твои. — А я представила его как своего шефа, — выдохнула она, и в голосе прозвучала смесь боли и абсурдного юмора ситуации. Жора обнял её за талию и повёл к машине. — Не плакать, — приказал он мягко, открывая ей дверь. — Ещё немного, и всё наладится. А пока… давай сделаем вид, что мы просто эксцентричная пара, которая обожает Пуччини и убирать чужие дома. Сегодня у нас по плану — никаких драм. Нас ждёт столик в ресторане: для меня — рыба на пару, для тебя — стейк из красного мяса… а потом десерт. Она села в машину, и он закрыл за ней дверь с таким рыцарским видом, что она наконец рассмеялась. Он обошёл машину, поймал её взгляд через лобовое стекло и подмигнул. Жанна подходила к своему кабинету, балансируя с кружкой горячего кофе в руке, в которой отражался, как в чёрном зеркале, потолок с лёгким парком. У дверей её уже ждал Федя, прислонившись к стене. Всё так же держа себя за переносицу, он думал о чём-то с закрытыми глазами. Услышав стук её каблуков, он открыл глаза и, увидев её, выпрямился, и на его лице расцвела лёгкая, ещё неуверенная улыбка. Она ответила ему тем же, замедляя шаг. — Ну как ты? Не так страшно было, правда? — спросила она, останавливаясь перед ним. Вместо ответа он сделал шаг вперёд и обнял её. Объятие было неожиданным, порывистым и немного неловким. Жанна от неожиданности приподняла брови, но через секунду её лицо смягчилось. Левой рукой она мягко, почти по-сестрински, похлопала его по спине, пока правая, с драгоценным кофе, осторожно отодвигалась в сторону, чтобы не облить его. Он отступил и посмотрел ей прямо в глаза, ища подтверждения или поддержки. — Ну, как сказать… Сейчас уже не страшно. А там, внутри… было как перед прыжком с парашютом. Только без парашюта. — Это же прекрасно! Именно так и чувствуют себя настоящие акционеры, — пошутила она. — Тебе, кстати, уже готовят кабинет. Через две двери от моего. Так что, в случае чего, мы теперь соседи. В этот момент телефон в кармане её пиджака настойчиво зазвонил. Жанна подмигнула Феде, ловко прижала аппарат плечом к уху и, поблагодарив его кивком за то, что он открыл перед ней дверь, скрылась в своём кабинете. Дверь мягко закрылась. Федя ещё секунду смотрел на дверь, где мелькнул свет, и глупая, широкая улыбка сама собой растянула его губы. Он повернулся, чтобы идти в отдел кадров — надо было подписать бумаги о новом назначении, — но не успел сделать и трёх шагов. Маша появилась будто из самой тени, вынырнув из-за угла. Её лицо было бледным от злости, глаза горели. Не говоря ни слова, она со всей дури зарядила ему пощёчину. Звук был негромким, но отчётливым — сухой, резкий хлопок по щеке. Федя отшатнулся больше от неожиданности, чем от боли, и прижал ладонь к горящей коже. — Ты что, с ума сошла?! — вырвалось у него, пока мозг пытался осмыслить произошедшее. — Это ты сошёл с ума! — прошипела она, её голос дрожал от сдавленной ярости. — Раз думаешь, что она, эта… Катя, оставит Воропаева из-за такого, как ты! Федя опустил руку, и его взгляд стал холодным и отстранённым. Внутри что-то щёлкнуло. — А то есть ради бедного Феди она не оставит богатого Воропаева? — переспросил он с издёвкой, которую раньше себе никогда не позволял. — Я не это сказала! — Но именно это имела в виду, — парировал он спокойно. — А вдруг Ж… — он остановился и продолжил: — …эта женщина не так меркантильна, как ты, Маш. Не все измеряют мужчин толщиной кошелька. — То есть ты всё-таки положил глаз на Катю! — в её голосе прозвучала почти триумфальная нота, будто она поймала его с поличным. Федя вздохнул, и в этом вздохе была такая усталость, что Маша на мгновение замерла. — Нет, Маша. Мы обнялись, потому что она помогла Павлу переубедить совет дать мне новую должность. Поддержала. Как человек, который не смотрит на других свысока. — У тебя новая должность? — её голос внезапно стал тише, в нём мелькнуло любопытство, тут же задавленное обидой. — Не важно, — отрезал он, глядя куда-то мимо неё, в конец коридора. — Знаешь, что я сейчас впервые чувствую? Что, наверное, я и к тебе больше ничего не чувствую. Меня даже твоя ревность не трогает. Раньше бы радовался как ребёнок. Сейчас… просто пусто. И немного жаль тебя. И себя. Он не стал ждать ответа. Развернулся и пошёл по коридору твёрдым, уже более уверенным шагом, оставив Машу стоять одной. Она смотрела ему в спину, и гнев на её лице медленно таял, сменяясь растерянностью, а затем — холодным, щемящим осознанием. Он ушёл. По-настоящему. И даже не обернулся. В её кулаке, всё ещё сжатом от удара, теперь не было силы — только пустота и покалывание в костяшках пальцев, будто отозвавшаяся боль. Жанна пригубила кофе и тихо рассмеялась. — Обсессивно-компульсивное расстройство? — прошептала она, глядя в потолок. — Света, ну ты даёшь… Я, конечно, поражаюсь твоим талантам. Чего я ещё о тебе не знаю? Ты у нас и психолог на полставки, и актриса методом Станиславского. Ладно, понимаю — выхода не было. Поставь меня на громкую связь, Свет. — Гошик… ну что же ты так подставляешься? — с идеальной интонацией, копируя манеру Светы — смесь нежности и лёгкой укоризны, — произнесла Жанна. В трубке послышался тихий, бархатный смех Жоры. — Девочка моя… Сначала вы говорите, что за ней охотятся призраки прошлого, а потом удивляетесь, что я буду отгонять от неё всяких посторонних. Да ещё таких впечатлительных, как ваш Рома. Пришлось импровизировать. — Я в тебе не сомневаюсь, — сказала Жанна тепло. — Раз Света с тобой — я сплю спокойно. — А ты знаешь, что твоя тётя назвала меня своим мужем? — в голосе Жоры прозвучала почти мальчишеская гордость. — Сердце ёкнуло, будто на двадцать пять лет назад вернулся. Жанна улыбнулась. — Будем танцевать на вашей свадьбе? — Будем, — ответил он без колебаний. — Ладно, я побегу. — Обнимаем, — отозвались в трубке. — Взаимно… Бонни и Клайд, — усмехнулась она и положила телефон. Улыбка ещё держалась, когда дверь её кабинета распахнулась с глухим ударом о стопор. На пороге стоял Андрей — с горящими глазами и сжатыми челюстями. Он вошёл, не спрашивая, и швырнул на стол папку. — Катя, медлить нельзя. Займись этим с самого утра. Прошу, подготовь всё. Жанна перевела взгляд с папки на его лицо — и сразу всё поняла. Не компания. Не деньги. Федя. Новый брат в совете. Семь процентов акций. Одобрение отца. Страх быть отодвинутым оказался сильнее страха потери профессиональной репутации. — Андрей Палыч… — начала она, но он перебил. — Нет. Решение принято. Я инициирую срочное изъятие средств из стабфонда под хеджирование валютных рисков. Формально всё чисто. — Он ткнул пальцем в папку. — Твоя задача — проконтролировать оформление. Как вице-президента и финансового директора, — он подчеркнул слова, — чтобы потом не было вопросов. — Вы понимаете, что это персональная ответственность? — спросила она ровно. — Без решения совета. Это вскроется при первом же аудите. — Аудит не раньше чем через месяц! — резко ответил он. — К тому времени пойдут предзаказы, мы всё вернём. Это временный манёвр. Он убеждал себя, не её. — Завтра с утра, Катя, — сказал он глухо. — Ты сделаешь, как я прошу. Это приказ. Жанна откинулась в кресле. Лицо снова стало маской. — Я изучу документы, — ответила она спокойно. — Я вас предупредила. Дальше — ваше решение. Он кивнул и вышел, оставив дверь открытой. Жанна посмотрела ему вслед, цинично усмехнулась и, открыв папку, увидела аккуратно оформленное досье о самоубийстве. В голове промелькнуло: «Прекрасно». Малиновский сидел в полумраке ресторана, где каждая скатерть была накрахмалена до состояния лёгкого звона, а свет от свечей играл на хрустальных бокалах, как на осколках его нервной системы. Напротив, с невозмутимостью скалы, восседал Антон Андреевич, отец Эли. Рядом с Ромой сидела сама Эля — улыбающаяся, сияющая и явно исполняющая роль живого громоотвода между двумя мужчинами. Рома нервничал. Не просто волновался, а ощущал себя тактильной мишенью на полигоне. Его пальцы под столом отбивали судорожную дробь по собственным коленкам, а внутри всё сжималось в один тугой, болезненный узел. Он вспоминал инструктаж Киры, выданный утром с выражением человека, отправляющего его на верную смерть: «Никакого футбола и политики за столом. Он это терпеть не может. Поговори о рыбалке и машинах. Но ни в коем случае о французских марках — первую жену увёл француз. Балет — прекрасно, опера — скукотища. И да, не шути, Рома. Ни в коем случае не шути. Он этого не любит. Вообще». И вот он, пытаясь блеснуть правильной эрудицией, сделал свой ход: — На следующей неделе в Большом будет новая балетная труппа, привезёт «Щелкунчика»… Я достал билеты, буду рад, если мы втроём сходим. Антон Андреевич медленно, с достоинством тюленя, прожевал свой стейк «рибай», отложил нож и вилку и ухмыльнулся. Улыбка у него была особая — недобрая, оценивающая, будто он только что нашёл в соусе посторонний предмет. — Молодец, доча, натаскала его по тому, что мне нравится, — произнёс он, и его голос, низкий и немного хриплый, заполнил собой всё пространство между столиками. Он скептически посмотрел на Романа. Тот судорожно сглотнул, чувствуя, как в горле пересыхает. — Папа, я ничего не говорила! — запротестовала Эля, её глаза широко раскрылись в искреннем, почти театральном ужасе. — Рома узнал это не от меня! Может, угадал, ему тоже нравится балет! — Значит, Воропаевы рассказали, — заключил Антон Андреевич, не меняя выражения. — Наверняка Кирочка. Самая мягкая из них. Благо, от неё отвязался тот тип Жданов. Юра бы точно не хотел такого зятя… — Он сделал паузу, и его взгляд снова утяжелился, уставившись на Рому. — Но вижу, плохой зять прибился к моим воротам. У вас что там, абонемент? На складе плохих претендентов? Абонемент на мою девочку? Рома почувствовал, как по спине пробежал холодный ручей пота под идеально выглаженной рубашкой, которую так старательно готовила «Елена». Он похлопал себя по грудной клетке, пытаясь сбить начинающуюся икоту от волнения. — Папа… папуля, — вступилась Эля, её рука легла поверх отцовской на столе. — Рома очень славный парень. Он просто волнуется. — Антон Андреевич, — начал Рома, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Вы, наверное, наслышаны обо мне как о плохом мужчине. И, правду говоря, слава у меня была… не самая лучшая. Но я люблю вашу дочь. И не позволю себе обидеть её. Никогда. — Я тебе не верю, — отрезал мужчина, сделав большой глоток красного вина. — Но посмотрим. Если ты её обидишь… ты больше никого не обидишь. Твой горе-отец будет оплакивать тебя на твоей могилке. Понятно? И она, — он кивнул на дочь, — даже не поможет тебе. Уже Синицкого отговорили меня убивать. Тебя не отговорят. В ресторане играла тихая джазовая музыка, но в ушах у Ромы стояла оглушительная тишина после этих слов. Он просто кивнул, не в силах вымолвить что-то связное. — Не придётся вам убивать, — выдавил он наконец. — Посмотрим, — повторил Антон Андреевич, и в этом «посмотрим» было столько леденящего спокойствия, что Рома вдруг абсолютно поверил в каждое слово. Эля сидела между ними, держась за переносицу. Её левая рука лежала на руке отца, правая — на руке Ромы. Она была мостом, связующим звеном и заложником одновременно. Её лицо выражало смесь тревоги, нежности и мольбы: «Пожалуйста, не убивай его. Хотя бы до десерта». — И да, своего отца к моей девочке не подпускай, — добавил Антон Андреевич, как будто речь шла о невоспитанной собаке. Рома прищурился, искренне не понимая. — Не понимаю, о чём вы… Я с отцом очень мало общаюсь. Он не вмешивается в мою жизнь. — Ну и славно. Моя покойная жена, Ангелина, сестра Юры, очень была недовольна тем, кем являлся твой отец. А тот факт, что он ещё и руки распустил до Анны Лариной… меня знатно расстраивает. Рома замер. Вилка в его руке зависла в воздухе. — Что… сделал? — Ну… Он приставал к Анне Лариной. К твоей двоюродной тёте, — Антон Андреевич произнёс это так буднично, словно сообщал прогноз погоды. — Благо она не из робкого десятка, сумела за себя постоять. Она отоварила его по голове тяжёлым бронзовым светильником в виде нимфы. Когда он упал, она взяла со стола столовый нож для разделки дичи и засадила ему прямо в коленную чашечку. Аккуратно так, между сухожилий. Потом отвезла в больницу и оставила там, не назвавшись. Своему мужу и друзьям-мужчинам не сказала, боясь резни. Рассказала Оле, а та — моей покойной жене. Он отпил вина, давая картине проявиться в воображении. — И знаешь, что они сделали? Три хрупкие, казалось бы, женщины? — Он слегка наклонился вперёд, и редкая, мрачная искра мелькнула в его глазах. — Они купили самый дешёвый, самый вонючий венок «От безутешных родственников», привезли его в палату к твоему отцу, когда он был под морфием. Анна подошла к кровати, посмотрела ему в глаза и сказала: «В следующий раз — не в колено, Дима. А туда, откуда растут твои больные идеи. И я привезу не венок, а лопату». А моя жена… она была ангелом, но с чувством юмора. Она оставила на тумбочке пачку самых дешёвых гигиенических прокладок. Со словами: «Для слёз. И для других твоих жалких выделений». Ну и Анна ещё сожгла ему его новую «Волгу»… Говорили, он больше к ней не приставал, но надоедать не прекращал. Рома сидел, полностью обездвиженный. История была настолько дикой и детализированной, что в неё невозможно было не поверить. — Мой отец приставал к сестре своей жены, — медленно проговорил он, больше для себя. — Он делал много гадостей, Рома. И мне это не нравится. Хочешь быть с моей дочерью — держи подальше своего отца. Ясно излагаю? — Более чем, — Рома нашёл в себе силы кивнуть. Его голос звучал твёрже. — Не волнуйтесь. У нас с отцом нет связи. Мы очень далеки друг от друга. — Кстати, был приятно удивлён, увидев Бориса недавно в рыбацком магазине, — неожиданно сменил тему Антон Андреевич, и тон его стал почти светским. — Думал, он не станет со мной говорить, но мы перекинулись несколькими фразами. Качество лесок обсудили. — Вы о… Лариных? — уточнил Рома. — Да. Они в Москве. — Разве не в Норвегии? — Сейчас нет. Может, приехали побыть немного здесь. Не стал спрашивать. Спросил, как дела, как жизнь… — Он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло неподдельное уважение. — Они, кстати, безумно богаты. Я восхищаюсь тем, как они встали на ноги и сколотили империю после того, что случилось с вашим дебильным «Зималето». Отжали бизнес у людей… а тогда ещё и не девяностые были. Как там дела, кстати? Рома почувствовал лёгкое облегчение от смены темы. — Я там больше не работаю. Но на собраниях… видим сложную ситуацию. Очень сложную. — Хорошо, что ты сейчас ушёл оттуда. Это меня радует, — кивнул Антон Андреевич, и это прозвучало как высшая похвала. — Где сейчас работаешь? Или не работаешь? — Нет-нет, работаю! — поспешил заверить Рома. — Устроился в рекламное агентство. Креативным директором в «Виноградном Шике». — А-а, — произнёс Антон Андреевич, и его лицо впервые за вечер смягчилось почти до одобрения. — Ты работаешь на Юлиану. Она — хороший специалист. Жёсткая, но честная. Рома не мог сдержать улыбку облегчения. — Да, очень профессиональная команда. — Я слышала, она замужем, правда? — вмешалась Эля, играя глазами, явно пытаясь окончательно разрядить обстановку. — Замужем, замужем, — подтвердил её отец, и его взгляд скользнул с дочери на Рому. В этом взгляде было что-то новое — не одобрение, ещё нет, но уже и не открытая враждебность. Скорее привычная бдительность сторожа, который решил, что пока можно не спускать с поводка сторожевого пса, но и цепь ослабить. Рома поймал взгляд Эли, улыбнулся ей — впервые за вечер по-настоящему, с облегчением, — и инстинктивно облизал нижнюю губу. Губы были сухими от нервного напряжения. Этот маленький, почти незаметный жест не ускользнул от Антона Андреевича. Тот лишь хмыкнул, взял бокал и отпил, глядя куда-то поверх их голов. Они выходили из ресторана, ещё не остывшие от напряжённого тепла беседы и тяжёлого взгляда Антона Андреевича, как на самом входе столкнулись нос к носу с… неожиданностью. В заведение входил Александр Воропаев. Он шагал широко, уверенно, а рядом с ним, в идеальном ритме, не отставая ни на шаг, шла Жанна. Вернее, Катя. После долгого рабочего дня она распустила волосы из строгого пучка, и теперь тёмные локоны мягко обрамляли её лицо, отражая мягкий свет уличных фонарей. Накинутый на плечи пиджак с двумя рядами пуговиц, который днём был закрыт в деловом амплуа, сейчас добавлял образу небрежной, но невероятно стильной лёгкости. А её собственная чёрная водолазка из тончайшей шерсти подчёркивала каждую линию — это был уже не строгий дресс-код, а осознанно женственный, элегантный выбор. Антон Андреевич, увидев Сашу, на миг застыл от удивления, а затем его лицо озарилось редкой, но искренней улыбкой. Он раскрыл объятия. — Саша! Какая встреча! — Дядя Антон! — Саша ответил той же широкой, открытой улыбкой, которую Рома видел у него нечасто. Они обнялись — крепко, по-мужски, похлопывая друг друга по спинам. — Сто лет тебя не видел! — Есть такое, племянник. Я так и помереть могу, забыв, как выглядит твоё лицо. Негоже. — Исправим, — заверил Саша. — Исправим, — кивнул Антон, и в его глазах на секунду мелькнула настоящая, неподдельная нежность. Затем взгляд дяди переключился на спутницу Саши. Он оценивающе, но без неприязни осмотрел Жанну и улыбнулся. Та ответила ему спокойной, уверенной улыбкой. Саша, не выпуская её руки, притянул её чуть ближе. — Это Катерина Пушкарёва. Моя девушка. — А это Антон Андреевич. Мой дядя. Гроза всех моих знакомых и живой классик рыболовного дела. Жанна протянула руку для рукопожатия. Но Антон Андреевич, вдруг превратившись в галантного кавалера из старого кино, не пожал её. Он взял её пальцы своими — чуть холодными, но мужественными — и мягко, почти церемонно, поцеловал тыльную сторону её ладони. — Очень приятно, Антон Андреевич. — Не больше, чем мне… Вы прекрасны, — произнёс он, и в его голосе не было привычной суровости, только лёгкое, одобрительное восхищение. Потом он резко повернулся к Эле и Роме, и его брови поползли вверх с комичным выражением глубокой обиды. — То есть, когда я весь вечер спрашивал, что новенького, вы не нашлись мне рассказать, что у Саши есть девушка?! — он развёл руки, изображая крайнее недоумение. — Пап, ты же знаешь, Саша не любит, когда лезут в его личную жизнь, — попыталась смягчить удар Эля. Саша рассмеялся — громко, раскатисто, явно наслаждаясь моментом. Он просто увидел Романа, а точнее ту тень, что от него сейчас осталась: напуган до полусмерти, благо в сознании. — Старый, ты меня сегодня просто потешил! — он кивнул в сторону Романа. — Посмотри-ка на его лицо! Тепер тебе есть на ком тренировать свои педагогические таланты! Все посмотрели на Малиновского. Тот действительно был бледен, как свежевыбеленная стена. На его лице читалось такое облегчение от того, что внимание наконец-то переключилось, что он напоминал узника, которого только что помиловали прямо у виселицы. Антон Андреевич громко расхохотался в ответ. — Да, так! Я только размялся! Самое интересное — ещё впереди! Эля погладила Рому по руке. Тот посмотрел в пол, но на его губах дрогнула улыбка. Пока Антон и Саша перебрасывались парой фраз о предстоящей рыбалке и новых удилищах, Эля подошла и обняла Жанну. — Не было возможности поблагодарить за подарок, — прошептала она. — Он прекрасный. — Она дотронулась до изящного серебряного кулона в виде кошки, висевшего у неё на груди. — Я рада, что понравился, — тихо ответила Жанна. — Почему не подписали, что это от вас? Я бы знала, кого благодарить. — Скромность — не порок, — парировала Жанна с лёгкой улыбкой. Эля улыбнулась в ответ и шепнула ещё тише, наклонившись к её уху: — Пойду забирать отца, а то вы ведь не поужинаете сегодня. Папочка, — позвала она громче, отрывая Антона от обсуждения преимуществ безынерционных катушек. — Они же есть пришли, а мы уже всё. — Ах да, извините! — с театральным вздохом отозвался Антон. — Мы уходим. Но нам надо будет встретиться, Саша. Обсудить то самое место. Да и скоро у тебя день рождения, отпразднуем как положено... — Разумеется, дядя, — кивнул Саша. Он галантно пропустил Жанну вперёд. Та, проходя мимо Романа, наклонилась к нему чуть ближе и тихо, с едва уловимым смешком в голосе, спросила: — Жив? — Пока да, — выдохнул он. — Но, кажется, ненадолго. В это время Антон Андреевич, пропуская Жанну мимо себя, сделал едва заметный, но красноречивый жест: покрутил рукой в воздухе, изображая бурю, а затем поднял большой палец, глядя вслед её силуэту. Жест одновременно означал: «Ого, какая!» и «Молодец, племянник!». Саша, поймав этот жест, лишь ухмыльнулся и многозначительно поиграл бровями, принимая негласные поздравления. А затем он сам прошёл мимо Романа. Остановился на секунду, окинул его с ног до головы оценивающим взглядом и с сочувственной усмешкой произнёс: — Какой же ты бледный, Малиновский… Куда девалась вся твоя кровь? В ноги ушла от страха? — Посмотрю на тебя, когда будешь знакомиться с родителями Кати, — парировал Рома, наконец почувствовав, что напряжение немного уходит. Саша ухмыльнулся ещё шире, но в его глазах на миг мелькнула тень. Он положил руку на плечо Роме, сжал его и тихо, так, чтобы слышал только он, сказал: — Ох, Малиновский, что же меня будет ждать, ты даже не представляешь. И с этим пророчеством, полным мрачного юмора и предчувствия собственных будущих испытаний, он направился вслед за своей девушкой вглубь ресторана, оставив Рому наедине с мыслью о том, что, возможно, его собственное знакомство с дядей Антоном было всего лишь лёгкой разминкой перед настоящим боем. Роман стоял около своей машины, ключи уже были в руке, но он не поворачивал их в замке. Он оглянулся назад, на освещённые витражи ресторана, где за одним из столов, как он знал, теперь сидели Саша и та самая Катя. Мысль об их предстоящем «знакомстве с родителями» заставила его криво усмехнуться. Но сейчас его занимало другое. Он перевёл взгляд на только что тронувшуюся машину Антона Андреевича. Тот, словно почувствовав взгляд, притормозил, и пассажирское стекло плавно опустилось. Эля подмигнула Роме, и тот ответил тем же, а потом перевёл взгляд на будущего тестя. — Антон Андреевич, извините за назойливость, — почтительно начал Роман, наклоняясь ближе к окну. — У вас, случаем, нет номера Бориса Ларина? Из окна выглянуло суровое лицо, озарённое светом приборной панели. Рядом, на пассажирском сиденье, Эля поймала взгляд отца и мягко улыбнулась. — А зачем тебе? — спросил Антон. Его голос был спокоен, но в нём слышалось привычное недоверие ко всему, что выходило за рамки его понимания. — Ну… хотел бы познакомиться с родственниками по материнской линии, — объяснил Роман, стараясь звучать как можно естественнее. — Восстановить связи, так сказать. Антон Андреевич тяжело вздохнул, и этот звук был похож на скрип старого, но прочного механизма. — Если вы раньше не общались, считаю неправильным давать номер, не спросив его об этом. Не в моих правилах, — сказал он. Затем сделал паузу, и его взгляд стал пристальным, изучающим. Но потом что-то в выражении лица смягчилось, будто он решил сделать исключение. Он слегка наклонился к окну, понизив голос. — Слушай… Я знаю, что они живут за городом. Очень за городом. Там, где сосны выше крыш, а заборы — как крепостные стены. Где у каждого дома есть имя, а не просто адрес. Случайно там встретить кого-то сложно… но не невозможно. Особенно если знать, что по утрам там, на лесной дороге к озеру, любят гулять. Раньше, по крайней мере, любили. Воздух там хороший. Для размышлений и для здоровья — хорошо бегать с утра. Он откинулся на спинку сиденья, и в уголке его глаза мелькнула та самая редкая, почти незаметная искорка — не одобрения, но своеобразной поддержки в этой затее. Он подмигнул. Один раз. Чётко. — Пап, поехали? — тихо спросила Эля, положив руку ему на плечо. — Поехали, солнышко, — кивнул он и поднял стекло. Эля, прежде чем окно совсем скрыло её лицо, успела послать Роме воздушный поцелуй — быстрый, искренний и полный надежды. Роман улыбнулся в ответ, затем постучал костяшками пальцев по крыше машины в знак благодарности и отошёл. Машина Антона Андреевича плавно тронулась и растворилась в вечернем потоке. Роман остался стоять один. Он не сразу сел за руль, а закурил, глядя сначала в ту сторону, куда уехала машина, а потом — в сторону ресторана. Ветер крутил дым кольцами. Он точно знал, что сделает завтра. Он поедет туда, «где сосны выше крыш». К озеру… Он понял, о каком районе говорил Антон Андреевич, и точно постарается с утра встретить кого-то около воды. Жанна в это время садилась за столик в уютной полутьме ресторана, даже не подозревая, что Роман уже так близко приблизился к крепости её семьи. Она улыбнулась, откинула тяжёлые локоны назад, и её взгляд встретился с Сашиным. Он только что успел отправить короткое, как выстрел, сообщение Петру: «Не спускай глаз с Романа!!!». — Значит, рыбалка? Кто бы подумал, что ты её любишь… Ни разу не говорил, — сказала она, играя краем салфетки. — Я не очень-то её люблю, — признался он, пристально наблюдая за ней. — Просто иногда составляю компанию дяде. Он в такие моменты очень радуется. Расслабляется. — Какой ты милый племянник, — протянула она, и в её голосе зазвучала сладкая, томная провокация. — Только племянник? — он наклонился через стол, и расстояние между их лицами сократилось до опасного минимума. — Уммм… не только, — она улыбнулась, и её взгляд стал глубоким, тёмным, полным обещаний. Она медленно, сознательно прикусила нижнюю губу, а потом отпустила её, оставив влажный, алый след. Он наклонился ещё ближе. Их дыхание смешалось. Она чувствовала на своей коже тепло его выдоха. — Слушай, мне тут птичка позвонила и напела, — начал он, его голос стал низким, почти шершавым от сдерживаемой эмоции, — что Коротков… или теперь уж Жданов… на тебя свой поганый глаз положил. Он закусил свою нижнюю губу — жест нервный, почти агрессивный. — Правду поёт птичка? — выдохнул он прямо ей в губы. Жанна ухмыльнулась, но в её глазах не было смеха — только тёплый, опасный огонь. — Дай угадаю… птичка с третьим размером груди и в мини-юбке? Откуда у этой птички твой номер, интересно? — Ревностью отвечаешь на ревность, — парировал он без паузы, и его губы растянулись в медленной, одобрительной улыбке. Её реакция его заводила. — Признаёшь, что ревнуешь? — она приподняла бровь, её палец легонько провёл по тыльной стороне его руки на столе. — Как сумасшедший, — ответил он без тени сомнения или шутки. Его глаза горели. Она наклонилась к нему так близко, что её губы почти касались его уха. Её шёпот был горячим и влажным, как обещание самой запретной ночи. — А вот тебе лучше не заставлять меня ревновать, — прошептала она. — Я не ревную. Я уничтожаю. Сметаю всё на своём пути чёртовым ураганом. Так что твоей птичке с её третьим размером… стоит быть осторожней с намёками и личными звонками… — Ум… — тихо выдохнул он, и его рука нашла её колено под столом — сильное, тёплое прикосновение сквозь тонкую ткань брюк. — Угу, — согласилась она, и её голос дрогнул, когда его пальцы начали медленное, властное движение вверх по внутренней стороне бедра. — Так правду птичка поёт? — не отступал он, но его прикосновения говорили уже не о гневе, а о чём-то гораздо более глубоком, о желании заявить права, пометить территорию. — Федя и вправду проявляет к тебе внимание? Обнимать тебя смеет, стоять так близко, что кому-то кажется, будто вы целуетесь? Она закрыла глаза на секунду, наслаждаясь его прикосновением, этой гремучей смесью ревности и страсти. Потом открыла их и посмотрела на него прямо. В её взгляде не было и тени игры. — Саша, — произнесла она его имя так, будто это было заклинание. — Ты слышал, как я стону, когда мы вместе? Ты чувствовал, как я дрожу, когда твои губы на моей коже? Ты правда думаешь, что мне чего-то не хватает? Она положила свою руку поверх его, остановив его продвижение по бедру, но не убирая, а прижимая её к своему телу ещё сильнее, так что его ладонь вдавилась в её плоть. — Там ничего такого не было. Мы просто обговаривали дело… Она ревнует и тебя на эту волну решила закинуть. — Она наклонилась ещё ближе, и её губы коснулись его уха. — Но даже если бы он смотрел на меня или намекал на что-то… Мне не нужны его взгляды. Мне не нужны его намёки. Мне нужно, чтобы твои руки сжимали меня так, чтобы не оставалось места ни для одной мысли. Она подмигнула, и в этом жесте было столько вызова и обещания, что у него перехватило дыхание. Он замер. Его глаза потемнели от внезапной, всепоглощающей волны желания. Ревность ещё тлела, но её слова, её прямота, ощущение её тела под его рукой, этот вызов — превратили всё в чистое, неконтролируемое влечение. Он потерял дар речи. Слова испарились, осталось только жгучее, животное понимание: она — его. — Тебе я доверяю, — наконец выдавил он, его голос был хриплым. Он перевернул руку и сплёл пальцы с её пальцами, сжимая так сильно, что костяшки побелели. — А этому мерзавцу — нет. Он притянул её руку к своим губам, коснулся костяшек горячим, быстрым поцелуем, не отводя взгляда. — И я так понял, что сыновья Жданова к тебе так и тянутся, да? Как мотыльки на пламя… — его голос опустился до бархатного, опасного шёпота. — Но скажи мне, душа моя… ты ведь понимаешь, чьё это пламя? И что будет с тем, кто на него позарится?