Ходячее бедствие!

Жанна медленно отвела руку, но не отпустила его пальцы. Вместо этого она провела подушечкой большого пальца по выпуклым сухожилиям на внутренней стороне его запястья, чувствуя под тонкой кожей учащённый, яростный пульс — дикий отголосок его сердца, бьющегося в такт её игре. Её улыбка стала хищной и сладкой одновременно — обещающей и отнимающей разом. — Душой твоей я стала так внезапно, — начала она, слегка прищурившись, так что ресницы отбросили на скулы полумесяцы теней. — Ещё недавно, кажется, в твоём лексиконе для меня были куда менее лиричные определения. Стерва, ведьма… Помнишь? — Она наклонила голову набок, и тяжёлые локоны, пахнущие дорогим шампунем и её собственным теплом, скользнули по щеке, открывая шею. Шею, которую скрывал высокий ворот водолазки, но которая от этого лишь сильнее притягивала взгляд. — Что же случилось, Александр? Грешница перевоспиталась? Или палач просто переименовал свой самый желанный грех в святую реликвию, чтобы оправдать своё поклонение? Чтобы молиться на запретное было не стыдно? Он рассмеялся — низко, глухо, и этот смех вибрировал в воздухе между ними, как натянутая до предела струна. — Грешница? Нет, — он провёл свободной рукой по её щеке, кончиками пальцев коснувшись линии скулы, а затем, почти невесомо, остановившись на её нижней губе, слегка оттянув её. — Ты была, есть и останешься самой опасной, самой ослепительной грешницей во вселенной. Просто… — он сделал паузу, заставив слово повиснуть в пространстве, наполненном её дыханием, — я понял, что душа — это не обязательно что-то чистое и светлое. Иногда это — тёмная, глубокая, бесконечная бездна. Та самая, в которую хочется падать снова и снова, теряя рассудок и не находя дна. И я назвал её правильно. Ты — именно та бездна. Моя погибель. И моё единственное спасение… — промелькнуло у него в голове, но он сжал зубы, не давая словам вырваться наружу. Она задержала дыхание. Его слова ударили в самое нутро, сильнее любого прикосновения. В груди что-то ёкнуло — сладкое и опасное. Но она не поддалась. Вместо этого раздула пламя. — Ох, какие красивые слова для того, кто минуту назад ревновал к какому-то мальчишке, — она потянула его руку к себе и приложила его раскрытую ладонь к своей шее, прямо над ключицей, где под кожей бешено стучал её собственный пульс. — Как думаешь, этот стук — от сыновей Жданова? Или всё-таки от твоих речей? — Она прикрыла глаза на долю секунды, впитывая его тепло. — Или, может, от того, куда твои пальцы собирались отправиться под столом, прежде чем я их остановила? Его зрачки расширились, поглощая свет. Под ладонью — горячая, шёлковая кожа и бешеный, отчаянный ритм её сердца. Его большой палец сам собой начал движение — вверх, к линии челюсти, ощущая тонкую кость, а потом медленно вниз, к началу декольте, скользя поверх тонкой ткани. Ткань была столь тонкой, а тело под ней — столь реальным, что казалось — он касается непосредственно её пылающей кожи. Лишь дымкой, иллюзией, а под ней — чистая, обжигающая правда. — Ты специально это делаешь? — его голос прозвучал хрипло, почти надтреснуто. — Сводишь меня с ума по миллиметру? — Может быть, — она томно выдохнула, выпустила его руку и откинулась на спинку стула, наблюдая, как он, словно загипнотизированный, смотрит ей в глаза. Её взгляд скользнул по его губам — чуть приоткрытым, влажным от вина и желания, — потом вновь встретился с его горящими глазами. — А может, мне просто нравится смотреть, как грозный, непобедимый Воропаев превращается в пылающий факел от одной моей улыбки. И что-то мне подсказывает, — она наклонилась вперёд, её губы оказались в сантиметре от его, — что только я могу его так разжечь… и только я знаю, как его потушить. Знаю, но не хочу… — мелькнуло у неё в голове, и уголок губ дрогнул в сокровенной ухмылке. — Ты не собираешься меня тушить, — констатировал он, и его рука вновь захватила её ладонь в смертельный замок своих пальцев. — Ты собираешься подлить масла в огонь. До самого неба. — Бинго, — она выдохнула, и в этом выдохе была и невинность, и вызов. Она откинулась на спинку кресла и подняла ногу под столом. Мягко, но настойчиво провела носком ботильона по его икре, чувствуя, как вздрагивают его мышцы. А затем медленно, невероятно медленно двинулась вверх — к колену, к внутренней стороне бедра, создавая раскалённое, невыносимое трение через ткань дорогого костюма. — А что, если я хочу, чтобы этот огонь сжёг все преграды между нами и твоей машиной? Или, скажем, тем тёмным переулком за углом? — Её голос был томным, полным наглой, соблазнительной невинности, но в нём дрожала низкая нота настоящей страсти. — Интересно, насколько ты… воспламеняем, Александр? Достаточно, чтобы забыть про приличия, ужин и всех этих людей вокруг? Чтобы пойти на поводу у моих… научных изысканий? Он резко, с присвистом, вдохнул, когда её носок достиг цели, и мысленно поблагодарил небеса за длинные, тяжёлые скатерти. Его лицо стало напряжённой маской, только глаза выдавали бурю — они горели, пожирая её образ. — Ты… — он сглотнул, пытаясь найти слова, но нашёл только её взгляд. — Ты играешь со мной в игру, где правил не существует. — А кто сказал, что это игра? — она приподняла бровь, её нога замерла, создавая то самое сладкое, невыносимое давление. — Может, я просто проверяю горючесть материалов. Для будущих… очень личных экспериментов. Он вдруг резко, но бесшумно отодвинул стул и встал. Движение было стремительным, как удар пантеры. Он наклонился, опёрся руками о подлокотники её кресла, загородив её собой от всего зала, создав крошечную, интимную вселенную, где были только они. Его лицо — в сантиметрах от её, дыхание — горячее и неровное. — Эксперимент номер один, — прошипел он так тихо, что слова были похожи на прикосновение. — Мы выходим отсюда. Сейчас. Будто просто пошли подышать. — Его губы коснулись мочки её уха, зубы слегка задели нежную кожу, заставив её содрогнуться от вспышки удовольствия. — Эксперимент номер два: ты не успеешь досчитать до десяти, как я прижму тебя к холодному, гладкому боку машины. И ты узнаешь, что мои поцелуи оставляют следы не только на губах. А твои руки будут искать не скатерть, а впиваться в мои волосы, когда я открою дверь, и ты упадёшь назад — не просто на сиденье, а в самую настоящую бездну. Ту самую, из которой уже не захочется выбираться. Он отстранился, выпрямился. Его лицо снова стало почти бесстрастным, только распахнутые ноздри и взгляд, полный торжествующей, дикой тьмы, выдавали бурю внутри. Он протянул ей руку. Ждуще. Нетерпеливо. Жанна посмотрела на его ладонь — широкую, с чёткими сухожилиями, способную и удерживать, и сжимать. Потом медленно подняла взгляд на его лицо. И губы её растянулись в медленной, томной, победоносной улыбке, в которой читались и вызов, и готовность, и своя, не менее опасная, жажда. Она положила свою руку в его, позволив пальцам сплестись в тугой, нерасторжимый узел. — Интересный план, — сказала она шёпотом, вставая и притягиваясь к нему так близко, что её грудь едва коснулась его пиджака, передавая через ткань тепло своего тела. — Но, дорогой экспериментатор, кто сказал, что это ты прижмёшь меня? — Она поднялась на цыпочки, сокращая и без того ничтожную дистанцию, и прошептала ему прямо в губы, обжигая их своим дыханием: — Может, я сама прижму тебя к этой машине. И твоё «десять» растянется на всю ночь. А считать будешь ты. Она подмигнула — быстро, дерзко, с обещанием в глубине тёмных глаз, — и потянула его за собой к выходу, не оглядываясь. Но всем существом чувствовала, как его горячий, тяжёлый взгляд прикован к её спине, к изгибу талии, к каждому шагу. Его шаги звучали в такт её — твёрдые, быстрые, неотвратимые, словно эхо её собственного учащённого сердца. Дверь ресторана распахнулась, впуская прохладный ночной воздух, но между ними уже стояла невидимая стена жара, накала и предвкушения, готового вот-вот взорваться в темноте переулка, у блестящего борта машины, в том самом пространстве, где стирались все правила, кроме одного — жажды друг друга.

***

— Смотри, Фёдор, это — самое главное, — Коля, стараясь звучать максимально солидно, указывал на огромную интерактивную карту города на мониторе. На ней были отмечены цветными булавками точки — от гламурных бутиков в центре до неприметных, но трендовых площадок за городом. — Твоя новая должность — «старший специалист по стратегическому развитию регионального маркетинга». Звучит сложно, но суть вот в чём: ты должен выявлять эти самые локации, — он ткнул пальцем в экран, — где наша целевая аудитория тусуется, но куда «Зималето» ещё не добралось. Потенциал для pop-up-магазинов, коллабораций, ивентов. Ты знаешь город как свои пять пальцев — это твой козырь. Федя внимательно смотрел на карту, его брови были сведены в сосредоточенную складку. Он кивал, но в его глазах плавала не отстранённость, а глубокая аналитическая мысль. — Понятно, — сказал он наконец. — А как мы оцениваем потенциал? Вот, допустим, я нахожу такое место. Не просто «тут крутые ребята гуляют», а конкретно: какой средний чек у аудитории в этой локации? Как часто они совершают импульсные покупки? Насколько они лояльны к новым именам против громких брендов? Есть ли у нас алгоритм, чтобы это просчитать, или это будет на моё личное чутьё? И если на чутьё — как мы будем отчитываться перед советом о предполагаемой рентабельности? Цифрами или красивыми презентациями? Коля замер. Его рот слегка приоткрылся. Вопрос был на редкость точным, деловым и бил прямо в самую слабую точку этой, скажем прямо, придуманной на ходу должности. Он покрутил ручку в пальцах, потёр подбородок. — Ой, знаешь что… я не знаю, — честно признался он, и в его голосе прозвучала лёгкая паника. В голове пронеслась мысль: «Я сам-то не так давно работать научился, куда уж мне алгоритмы эти…» Он быстро сориентировался, схватил трубку с рабочего телефона и набрал короткий внутренний номер. — Катерина Валерьевна, есть важный вопрос. Раз вы говорили обращаться к вам в случае чего, не могли бы вы подойти к Короткову в кабинет? Федя в это время принялся нервно поправлять пиджак и воротник рубашки, будто готовился не к рабочему разбору, а к важной встрече. Коля странно покосился на него, но переключился обратно на трубку. — Очень смешно… Ты прям-таки ждала звонка ещё вчера… Придёшь?.. Спасибо. Ждём. Положив трубку, он услышал вопрос от Феди. — Так… Жанна или Катя? — В этом офисе она — Катя, — Коля произнёс это так, словно озвучивал незыблемый закон, закон физики или устав компании. — Катя. Тот покивал, и на его губах промелькнула странная, смущённо-заинтересованная ухмылка. Жанна вошла ровно через три минуты. Легко, с коротким стуком. — Привет, учащимся, — она оторвала взгляд от экрана своего телефона, который тут же положила в карман пиджака, и одарила обоих приветливой, но деловой улыбкой. Её взгляд скользнул по Феде, задержавшись на костюме. — Федя, ты в костюме… Тебе подошёл. Хорошо смотришься. — Спасибо, — он слегка смутился, опустив глаза, но тут же поднял их снова. — Что тут стряслось? По порядку: что не понимаем? Федя сидел напротив компьютера. Жанна подошла, облокотилась ладонью о край стола, наклонилась к монитору и начала объяснять. Её объяснения были короткими, ясными, с конкретными примерами и чёткими алгоритмами действий. Но Федя в этот момент смотрел не на экран. Он смотрел на неё. На профиль, очерченный мягким светом монитора. На линию её шеи, открытую высоким воротником её трикотажного костюма. На губы, произносившие умные, властные слова. И до него донёсся её запах — не навязчивый, а тонкий, холодный и тёплый одновременно: нота какого-то цветка, смешанная с кожей и чем-то неуловимо женственным. Он на миг замер, вдохнул глубже и… завис. Мысли о поп-апах и рентабельности уплыли. Коля, стоявший чуть поодаль, заметил это мгновенно. Он видел, как взгляд Феди из сосредоточенного стал расфокусированным, как его зрачки слегка расширились, как он задержал дыхание. И в глазах Зорькина мелькнуло сначала понимание, а затем — лёгкая тревога. «Боже, он… Он же на неё смотрит как… Ну, как все, в общем. Но только он теперь не просто курьер, а сын Жданова. И Воропаев… Ой, Жанна, бедовая ты наша, это тебе ещё проблем добавит». — Стало понятней? — Жанна закончила объяснение и перевела взгляд на Федю. Его глаза всё ещё были прикованы к её лицу. — Что? А-а… извини, я немного завис, — он смущённо потёр переносицу, будто пытаясь стереть с лица глупое выражение. — Ничего, бывает, — она мягко улыбнулась, без раздражения. — Давай ещё раз, с самого начала, но уже вместе. Она подошла к стене, взяла свободный стул на колёсиках. Лёгкий наклон, точный захват, плавное движение — простое действие превратилось в мини-спектакль. Затем села, придвинув стул вплотную к столу, и перекинула ногу на ногу. Её образ был воплощением сексуальной деловитости. Приталенный кашемировый костюм цвета зимней ели идеально облегал фигуру, подчёркивая линию талии и бёдер. Под жакетом облегающий джемпер оттенка старой патины мягко повторял каждый изгиб, а на её груди лежала массивная золотая цепочка с крупным изумрудным кабошоном. Кулон глухо, медитативно стучал о грудную клетку при каждом движении. Она была закрыта с ног до головы в плотных, зимних тканях, но каждый шов, каждый изгиб ткани кричал о безупречном вкусе и сокрытой женской силе. — Смотри… — она снова начала, указывая на экран уже пальцем; её рука иногда касалась руки Феди на мышке. Объясняла медленнее, вникая в каждую реплику. Он что-то записывал в блокнот, но взгляд его постоянно косился на неё: на её руки, на изгиб губ, на линию ключицы, вырисовывавшуюся под джампером. Коля стоял как вкопанный, наблюдая за этой картиной. Шок сменился откровенным удивлением и внутренним монологом: «Ну точно. По уши. И она-то… она видит? Конечно, видит. Она же всё видит. И ничего не делает. Или делает? О господи, что тут творится…» — …Вот так мы и выведем эти данные в отчёт, — закончила Жанна. — Всё понятно? Федя поднял на неё глаза — уже без того заторможенного восхищения, а с ясным, осмысленным взглядом. Он повторил суть её объяснения своими словами, но точно. — Я понял. — Молодец, — её лицо озарила искренняя, одобрительная улыбка. — Быстро схватываешь. Она легко поднялась со стула, поправила пиджак. — Я пошла, мальчики. У меня куча дел. Если что — звоните, я весь день в офисе. И вышла, оставив за собой лёгкий шлейф своего аромата и двух мужчин в кабинете — одного, который смотрел на закрытую дверь с задумчивым, ещё не остывшим восхищением, и другого, который смотрел на первого с растущим беспокойством, предчувствуя, что эта история с «обучением» может завести куда дальше, чем в дебри маркетинговых стратегий. Коля медленно повернулся от двери к Феде. Тот всё ещё сидел, словно зачарованный, его взгляд был прикован к тому месту, где секунду назад исчезла Жанна. В воздухе витал её тонкий, холодноватый аромат, смешанный с ощущением её энергии. — Эй, мальчишка, — тихо, но отчётливо свистнул Коля, пытаясь пробить эту завесу. Федя не отреагировал. Он смотрел в одну точку, его лицо было задумчивым и странно отрешённым. Коля вздохнул, подошёл ближе и пощёлкал пальцами прямо перед его глазами. — Земля вызывает Фёдора Короткова! Э-ге-гей! Федя вздрогнул и резко перевёл на него взгляд, будто очнувшись ото сна. — Что?.. Извини, не расслышал. — Я говорю, — Коля опустил голос, сделав его почти конспиративным, и сел на край стола напротив, — ты камикадзе или просто да? С пелёнок решил, что жизнь слишком длинная? — О чём ты? — Федя нахмурился, искренне не понимая. — Слушай, братишка, — Коля провёл рукой по лицу, его выражение было серьёзным, без тени обычной его иронии. — Я знаю, что Жанна… что Катя… она прекрасна. Это факт, против которого не попрёшь. Но ты, кажется, всерьёз решил поиграть в «Кто хочет стать покойником?». Ты в курсе вообще, с кем она сейчас? Федя откинулся на спинку кресла, его лицо стало закрытым. — Я не понимаю, о чём ты. Мы говорили о работе. Она помогала. — Да, помогала, — Коля фыркнул. — А я видел, как ты на неё смотрел. Не «как на коллегу». Брось эту затею. С самого начала. Не заставляй её попадать в ещё более… хреновую ситуацию из-за этой твоей… — он замялся, подбирая слово, — …внезапной заинтересованности. Федя сжал губы. В его глазах промелькнуло что-то вроде раздражения. — Слушай, Коля, может, ты просто ревнуешь? Хоть она и твоя бывшая, а видеть, как на неё смотрят другие, неприятно? Коля закатил глаза так выразительно, что, казалось, они вот-вот вывалятся из орбит. — Ой, да перестань! Это не про ревность, это про банальное выживание! Послушай меня, раз уж мозги, судя по вопросам, у тебя на месте. Во-первых, у вас теперь дело. Общее, серьёзное, с акциями и всей этой канителью. И любые твои… личные взгляды в её сторону приведут только к хлопотам, скандалам и, в итоге, к краху всего, что ты тут с таким трудом начинаешь. Понял? Это не игра. Он сделал паузу, давая словам впитаться, а потом продолжил ещё тише: — А во-вторых, и это главное: она не свободна. И я не про штамп в паспорте — там всё сложнее. Я знаю Жанну. Если она с кем-то, то она с ним на все сто, двести, на тысячу процентов. Она не та, кто распыляется. Она не посмотрит в твою сторону, даже если ты будешь стоять перед ней на коленях с охапкой алмазов размером с её кулак. Только зря себе сердце разобьёшь, а её… поставишь в неловкое положение. А она этого не любит. И те, кто её окружает, — любят ещё меньше. Федя молчал, глядя куда-то мимо Коли, в окно. Его лицо было непроницаемым, но в уголке глаза что-то дёрнулось. — Коля, ты… ты напридумывал себе что-то. Я просто уважаю её. Как специалиста. И благодарен за помощь. — Ладно, — Коля тяжело вздохнул, понимая, что дальше стену не прошибёшь. Он встал и похлопал Федю по плечу — уже без прежней резкости, почти по-братски. — Надеюсь, ты меня всё-таки услышал. Не как заинтересованный мальчишка, а как человек, который чуть дольше тут всех нас вертится и кое-что понимает в местных… ветрах. — Он сделал шаг к выходу, но обернулся в дверном проёме. — А что касается работы… я на связи. Звони, если что. И он вышел, оставив Федю одного в новом, ещё пахнущем новой мебелью кабинете. Федя долго сидел неподвижно, потом медленно провёл ладонью по лицу, смахивая усталость и… что-то ещё. Что-то похожее на досаду и упрямство. Слова Коли висели в воздухе, как предупреждающие знаки. Но знаки, как известно, некоторые предпочитают не замечать. Особенно когда впереди маячит что-то ослепительное и кажущееся таким близким. Жанна сидела за своим столом, и на её лице играла особая, едва уловимая улыбка — смесь глубокого удовлетворения и холодного, расчётливого торжества. Перед ней лежали документы, которые ей «поручил» Андрей. Каждое подписанное заявление, каждая проведённая проводка, каждый подготовленный для отчёта мутный файлик были кирпичиками в стене, которую он, в приступе паники, сам же и возводил вокруг своей же компании. Ирония ситуации была настолько восхитительной, что она порой отрывалась от экрана, чтобы просто насладиться ею. Он, сам того не ведая, кропотливо и настойчиво рыл могилу для «Зималето». А она, с видом преданного помощника, лишь подавала ему лопату и указывала, где копать глубже. От этой мысли внутри всё ликовало — тихо, яростно и очень сладко. Она печатала, параллельно ведя на телефоне ещё три разговора — с банком, с инвестором, с претендентами, которые хотели взять документы в залог. Утро было продуктивным. И тут дверь в её кабинет распахнулась без стука с такой силой, что она дрогнула о стену. На пороге, запыхавшись и с выражением человека, только что узревшего апокалипсис, стоял Коля. — Ну что, ведьма, — выпалил он, тяжело дыша. — Очередного уложила к своим ногам? Надо же, рекорд по скорости бьёшь. Жанна медленно подняла глаза от документов. Её взгляд был спокоен, как поверхность глубокого озера в безветренный день. Она театрально откинулась на стуле, откатившись к стене, и неспешно осмотрела свои ноги, обутые в замшевые ботильоны на шпильке. — Никого нет, — констатировала она с наигранным недоумением. — О чём ты, Николай Антонович? Галлюцинации на почве недосыпа? Или просто решил проверить, не выросла ли у меня за ночь ещё одна пара конечностей для укладки несчастных мужчин? — Ты что, не заметила? — Коля вошёл и захлопнул дверь, понизив голос до драматического шёпота. — Что именно? Что тебе срочно нужна моя помощь? — Она сложила пальцы домиком. — Я давно тебе говорила, ещё после нашего развода… Психотерапевт, спортзал, хобби. Видимо, не послушал. — Федя, — выдохнул он, игнорируя её колкости. — Жанна, Федя. — Что Федя? Заболел? Запутался в отчётах? — её тон был абсолютно деловым. — Как он на тебя смотрит! — Нормально смотрит, — пожала она плечами, возвращаясь к монитору. — Немного как на спасательный круг в бушующем океане корпоративного безумия. Но я к такому привыкла. На меня многие так смотрят. Это профессиональная деформация — выглядеть как островок здравого смысла. — Жанна, он в тебя влюбляется! — Коля произнёс это так, будто объявлял диагноз чумы. Жанна медленно, с преувеличенным терпением, перевела глаза к потолку, словно ища там поддержки у потолочной плитки. — Вы что, все с ума посходили с этой темой? — спросила она, возвращая взгляд на него. — Он же в Машу влюблён, если ты не в курсе. Что вы все такое придумываете? — «Кто — мы»? Я не первый это заметил! — Маша, — Жанна фыркнула. — Ну, Маша начала нести эту глупость, потому что ревнует. Да и Саша вчера этим же «загрузился», — её губы дрогнули в сдержанной улыбке при воспоминании, и она закусила нижнюю губу, игриво приподняв бровь. — Но это… мы решили. — Слушай, Жан… — Коля подошёл к столу и облокотился на него, его лицо стало серьёзным. — Мы когда были вместе, я часто страдал из-за парней, которые на тебя так смотрели. Этот взгляд «спасения» очень быстро превращается во взгляд «обожания». А потом — в проблему. Я знаю, о чём говорю. — Слушай, паренёк просто очень одинок, запутан и благодарен за поддержку, — отмахнулась она, но в её голосе прозвучала тень задумчивости. — Вот и всё. Не накручивай. У тебя богатое воображение, всегда было. — Слушай, просто обрати внимание, как он на тебя смотрит, когда думает, что ты не видишь. И будь осторожна с этим. Я тебя предупредил. Не хочу, чтобы у тебя были проблемы. Особенно… — он кивнул в сторону окна, намекая на Сашу, — …оттуда. — Ладно, ладно, — она подняла руки в жесте капитуляции. — Обращу внимание. Хотя я уверена на сто процентов, что ты что-то себе нафантазировал. Наверное, давно у тебя не было амурных дел, вот и проецируешь на всех подряд. — Зато ты, я смотрю, прямо… пахнешь сексом, — не удержался он, язвительно окинув её с ног до головы. — Это мой естественный запах, Колясик, — она улыбнулась, демонстративно понюхала своё запястье. — Духи такие. Называются «Успех и немного коварства». Рекомендую. — Тут не поспоришь, — он покачал головой. — Может, поможешь по старой дружбе? Развеять моё… одиночество? — У меня, к сожалению, органов нужных не выросло после развода, — парировала она с убийственной вежливостью. — Так что вынуждена отказаться. — А может, я закрою на это глаза? — он подмигнул с преувеличенной надеждой. — Ой, иди ты… Иди, — она махнула на него рукой, как на назойливую муху. — Мы столько не выпьем, чтобы это стало хорошей идеей. — Ладно, ладно, иду, — он вздохнул, отходя к двери. На пороге обернулся в последний раз. — Осторожней с ним, а? Серьёзно. Она цокнула языком в ответ — звук, полный лёгкого пренебрежения и обещания «сама разберусь». — Я видел вас с этим Сашей… тебе явно Федя не нужен, так что охлади его сразу, — сказал он, и дверь закрылась. И лёгкая, ироничная маска сползла с её лица. Она перестала печатать. Её пальцы замерли над клавиатурой. Взгляд, ещё секунду назад такой насмешливый, стал сосредоточенным и аналитическим. Она откинулась в кресле и уставилась в одну точку на стене. «Может, он и вправду что-то заметил?» — пронеслось в голове. Она перебрала в памяти последние взаимодействия с Федей. Его благодарный взгляд в коридоре. Немного затянувшееся объятие. То, как он слушал её в кабинете, не отрывая глаз… Она списывала это на стресс, на растерянность, на естественную привязанность человека, получившего неожиданную поддержку в стане врагов. Но Коля, при всей своей склонности к драме, редко ошибался в таких вещах. Он был как чувствительный радар на мужские эмоции — особенно когда они были направлены в её сторону. Она вздохнула, провела рукой по волосам. Прекрасно. Идеально. Этого только не хватало в и без того перегруженном пазле, — подумала она и встала, подошла к окну. — «Нет, — решила она про себя. — Не может быть. Он умный парень. Он понимает расклад. И у него есть Маша, в конце концов». Но семечко сомнения, брошенное Колей, уже упало в почву. И оно тихо, неотвратимо начало прорастать. Теперь она будет замечать. И ей это очень, очень не понравится. Потому что в её идеально просчитанной игре не было места таким непредсказуемым, глупым и по-человечески неудобным переменным. Жанна вошла в кабинет Жданова после лёгкого, почти вежливого стука и услышала сдавленное: «Входите…» Голос звучал откуда-то снизу. Она застала его за столом в положении, максимально приближенном к лежачему. Казалось, ещё немного — и он полностью заберётся на стол, чтобы укрыться горами папок и бумаг, как средневековый рыцарь за каменной стеной. — Вы в порядке, Андрей Палыч? — спросила она, стараясь не выдать улыбки. — Нет, — прозвучал глухой, честный ответ из-под стопки договоров. Он даже головы не поднял. Жанна подошла и села на стул напротив. Несколько секунд смотрела на его беспомощно торчащие волосы, затем постучала пальцами по полированной поверхности прямо перед его носом, выбивая весёлый, нарочито бодрый ритм — что-то вроде «шалтай-болтай». — Так. Варианты помощи, — объявила она деловито. — Врача? Психолога? Священника? Экзорциста? Я готова вызвать кого угодно. — Револьвера, — мрачно пробурчал он, уткнувшись лбом в протокол собрания. — Значит, всё-таки психолога, — заключила она, ничуть не смутившись. — Хороший выбор. Только учтите: хороший специалист спросит, почему успешный, состоявшийся мужчина, глава компании, хочет застрелиться. И посоветует вам… купить себе большой, красивый внедорожник. Или завести любовницу. Или, на худой конец, заклеить все зеркала в доме, чтобы не видеть своё жалкое отражение. Из-под бумаг послышался странный звук — нечто среднее между хрипом и фырканьем. Потом плечи Андрея затряслись. Наконец он медленно поднял голову. Его лицо было помятым от бессонницы, но в глазах, помимо усталости, плескалось что-то вроде невольного смеха. Он припёрся локтями на стол и упёрся подбородком в сложенные ладони, глядя на неё. — Вчера отец заставил меня поужинать с ним и Федей… — начал он, и его голос был полон искреннего, детского страдания. — Это было ужасно, Катя. Просто невыносимо. Федя, конечно, ни в чём не виноват, молодец даже… Но как же меня бесит отношение отца к нему! Эти взгляды! Эти вопросы: «Федюша, как тебе рыба?», «Федюша, не замёрз ли ты?». Меня в детстве в суп макали, если я локти на стол клал, а этому… — Ревность — это нормально, — перебила его Жанна, делая вид, что внимательно изучает свой маникюр. — Базовый инстинкт. Особенно у приматов. — Да не то чтобы ревность! — он махнул рукой. — Просто… он со мной таким никогда не был! Внимательным, участливым, всё спрашивающим! Как будто я всю жизнь общался с его копией из воска, а теперь увидел живого оригинала. — Ну, он чувствует вину, — пожала плечами Жанна, её тон был спокойным, почти терапевтическим. — Это скоро пройдёт. Вы, мужчины, не склонны долго её чувствовать. Подождите пару месяцев — всё устаканится. И вы, и Федя станете для него одинаковыми. Он ухмыльнулся, и в этой ухмылке было уже меньше отчаяния. Он выпрямился, потянулся. — Ты знаешь, иногда кажется, что ты единственный адекватный человек в этом здании. Да что там — в этом городе. — О, не преувеличивайте, — она медленно перевела взгляд на папку. — Просто я не питаю иллюзий по поводу человеческой природы. Это экономит кучу нервных клеток. Она позволила ему ещё минуту поныть о несправедливости мироздания, поддакивая и вставляя едкие, но точные комментарии, которые постепенно возвращали ему ощущение, что мир не рухнул окончательно, а просто слегка перекосился. И что это можно исправить. Когда его поза стала более уверенной, а взгляд — более острым, она неторопливо достала из-под папки с текущими делами ту самую, другую папку. Ту, что была гораздо тоньше, но весила в её руках как свинец. Она положила её на стол перед ним с тихим, но весомым стуком. — Документы по фонду, — сказала она просто, без интонации. — Всё подготовлено, как вы просили. Формальности соблюдены. Технически это выглядит как хеджирование рисков. Для непосвящённого глаза — просто скучная бухгалтерия. Он смотрел на папку, не касаясь её. Его лицо снова стало напряжённым, но теперь это было напряжение не отчаяния, а концентрации. Он понимал, что делает выбор. Не между плохим и хорошим. А между катастрофой, которая случится, если он ничего не сделает, и катастрофой, которая может случиться, если он сделает этот шаг. Но вторая давала хоть какую-то иллюзию контроля. Хоть какой-то шанс. — Всё чисто? — тихо спросил он, поднимая взгляд на неё. — На бумаге — безупречно, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. — Я сделала всё, что могла. Но вы же помните о рисках, которые мы обсуждали. Он кивнул, отводя взгляд. Его пальцы медленно потянулись к папке, скользнули по гладкой коже переплёта. Он открыл её, пробежался глазами по первым страницам — сухим, официальным, напичканным юридическими формулировками, за которыми скрывалась бездна. Молчание в кабинете стало густым, почти осязаемым. Жанна сидела неподвижно, наблюдая, как в его глазах идёт борьба: страх разоблачения, страх неудачи, страх выглядеть слабым в глазах отца и этого нового, внезапного брата. И потом — решимость. Та самая, отчаянная и слепая, которая заставляет человека хвататься за лезвие ножа, лишь бы не упасть. Он достал из внутреннего кармана пиджака свою перьевую ручку — тяжёлую, дорогую, подарок отца на первое серьёзное назначение. Задержал её на секунду в воздухе. Потом твёрдо, с силой, оставляя чёткие, глубокие чернильные следы, начал ставить подписи. Раз за разом. На каждой отмеченной странице. Звук пера, царапающего бумагу, был громким в тишине кабинета. Роман ехал по извилистым, безупречно чистым дорогам Барвихи, глаза его напряжённо скользили по величественным заборам и воротам, за которыми угадывались силуэты особняков. Он надеялся — почти молился — что за каким-нибудь углом на него «случайно» выскочит Борис или Анна Ларины. В его памяти было только одно нечёткое фото Бориса из деловой хроники и несколько пожелтевших снимков Анны из молодости, которые отец хранил по всему дому. Он оставил машину в предусмотрительно отмеченном на карте месте и направился к лесному озеру, на которое столь прозрачно намекнул Антон Андреевич. Утро было тихим, прохладным и подозрительно безлюдным. Он гулял по тропинке, вглядываясь в каждую даль, но кроме пары белок и важного дятла, долбившего где-то в чаще, — никакой жизни. «Все на работах, — подумал он с досадой. — Или спят после вчерашних благородных пьянок за полмиллиона. Или по врачам лечат печёнки и давление». Сделав несколько безнадёжных кругов, он уже повернул к машине, внутренне ругая себя за авантюру, как вдруг услышал голос. Мужской, уверенный, слегка запыхавшийся. Кто-то явно бежал и разговаривал по телефону через наушники. — Жора, ну кто она? Почему не познакомишь? Ой, врать лучшему другу — такое себе занятие, я тебе скажу… Мужчина рассмеялся — здоровым, раскатистым смехом. Рома замер, как охотник, и стал ждать, когда бегун появится из-за поворота. На горизонте показалась фигура. Мужчина лет шестидесяти, в отличной спортивной форме, в качественных кроссовках и спортивной куртке. Он бежал не спринтерским рывком, а уверенным, поставленным бегом трусцой — тем самым, который даётся только годами ежедневной дисциплины. Рома присмотрелся и почувствовал, как сердце ёкнуло: черты лица, осанка, даже этот властный взгляд, брошенный мимоходом на тропинку, — это был он. Тот самый Борис Викторович. Борис пробежал мимо, не обратив на него внимания, продолжая разговор: — Да ладно тебе… Узнаю у Женьки! В этот момент Рома нашёл в себе силы и голос: — Борис Викторович? Тот остановился как вкопанный. Не резко, а плавно, будто просто решил закончить сеанс бега. В наушнике что-то сказали. — Жор, всё, перезвоню, — коротко бросил он в микрофон и вытащил наушник. Он медленно повернулся. Его лицо было спокойным, но в глазах — острых и проницательных — промелькнула молниеносная оценка. Он узнал его и совсем не ожидал его здесь увидеть. Но Борис не подал вида, сузил глаза и, словно ни в чём не бывало, нейтрально спросил: — Слушаю вас. — Какая радость, что я вас встретил! — выпалил Рома, чувствуя, как это звучит фальшиво даже в его собственных ушах. — Я не могу сказать подобного, — парировал Борис без тени улыбки. — Кто вы, молодой человек? — Борис Викторович, я… Роман Малиновский. И я знаю, что вы мне не рады. Я совсем недавно узнал о вашем существовании и захотел… поговорить. Познакомиться с вами. И, главное, с моей тётей. Борис на секунду задумался, его взгляд стал тяжёлым, как свинец. — Твой отец жив ещё? — Да… — Вот когда помрёт — приходи. Тогда и поговорим. Он уже было взял в руки наушник, собираясь продолжить пробежку и разговор с Жорой, но Рома сделал резкий шаг вперёд, блокируя путь чисто физически. — Я прошу прощения! — голос его дрогнул уже не от игры, а от настоящего отчаяния. — Но у меня совсем не ладятся отношения с отцом. И со всеми родственниками по отцовской линии. Мы… мы чужие. — Оно и понятно, — бросил Борис, и в этой фразе было столько презрительного знания, что Рому передёрнуло. — Я хотел бы познакомиться хоть с кем-то по материнской линии. Хоть узнать, откуда я… кроме фамилии отца. — И поэтому ты караулил меня тут? — Борис скрестил руки на груди. Спортивная кофта подчеркнула его всё ещё мощный каркас тела. — Нет! То есть… да, — Рома сдался, поняв, что врать бесполезно. — Я надеялся вас встретить. Просто поговорить. — И о чём пойдёт речь? — Борис фыркнул. — Ты идиот, если думаешь, что я подпущу тебя к своей жене, не спросив, что тебе надо. Не верю я в сказки про желание есть «пироги по воскресеньям» и внезапную любовь к незнакомой тёте. — Я хочу узнать, что случилось тогда! Много лет назад! — вырвалось у Ромы. — Что они вам сделали? Что мой отец… Борис перебил его, и его голос стал низким, опасным: — У отца спроси. Он был один из главных в той… схемочке. — Я не общаюсь с отцом настолько хорошо. О своих грехах он мне не расскажет. Да и не станет. — А там есть о чём рассказывать, — произнёс Борис, и в его глазах на мгновение вспыхнула такая холодная, обжигающая ярость, что Рома невольно отступил на шаг. — Подозреваю, — прошептал он. Борис молча смотрел на него несколько секунд, будто взвешивая что-то на невидимых весах. Потом резко кивнул. — Моей жены нет дома. Пошли. Расскажу тебе, кто такой твой отец. На деле, а не в семейных легендах. Он резко развернулся и… побежал. Той же самой лёгкой трусцой. — Не стой как истукан! — бросил он через плечо. Роману пришлось броситься за ним. Бег давался ему тяжело — городской образ жизни, сигареты, стрессы. Борис же, несмотря на то что колено у него периодически «стреляло» (и тогда он ходил с тростью), в хорошие дни мог пробежать очень длинные дистанции в этом своём неторопливом, убийственно выносливом темпе. Рома, задыхаясь и чувствуя, как горят лёгкие, едва поспевал. Они подбежали к высоким кованым воротам одного из особняков. Борис, не сбавляя шага, открыл ворота. Он вошёл на территорию, оглянулся на плетущегося сзади Рому, который держался за бок, и криво ухмыльнулся. — Вы в отличной форме, несмотря на… — Рома, пытаясь сделать комплимент, закашлялся. — На возраст? — закончил за него Борис, его ухмылка стала шире. — Сопляк, да я тебя и твоих ровесников по здоровью переплюну. Дети искусственных сигарет и жертвы ночных клубов… Настоящий табак и тематические танцы, а не то, чем вы сейчас увлекаетесь… Заходи. Не мешкай. Рома, всё ещё отдышавшись, послушно проследовал за ним по идеально подметённой гравийной дорожке, мимо ухоженных клумб и фонтана, который даже осенью, видимо, работал. Он успел оценить и размер участка, и безупречный вкус в архитектуре — дом был большим, но не вычурным, из натурального камня и дерева, выглядел как крепость, построенная для спокойной, уверенной в себе жизни. Они поднялись по широким каменным ступеням на террасу и вошли внутрь. Интерьер был таким же: дорогим, солидным, но уютным. Не было позолоты и кричащего шика — только качественные материалы, хорошая мебель и картины на стенах, которые даже Рома с его поверхностными познаниями мог оценить как неслучайные. Борис махнул рукой молчаливому, почти невидимому помощнику, и через минуту на низком столике в кабинете появился поднос с чайником и двумя фарфоровыми чашками. Борис скинул куртку, закатал рукава спортивной кофты, обнажив жилистые предплечья с чёткими венами и Rolex на запястье. Он уселся в глубокое кожаное кресло, взял чашку и уставился на Рому тем самым испытующим, орлиным взглядом. Рома, чувствуя себя школьником на ковре у директора, неуверенно присел на краешек кресла. Его собственные часы, которые он считал шикарными, теперь казались ему дешёвой безделушкой. Он сделал глоток чая — ароматного, крепкого — и поперхнулся не от чая, а от напряжённой тишины. — Ну что, — раздался голос Бориса, сухой и чёткий, как удар топора по полену. — Что ты хотел узнать? Говори. У меня через сорок минут массаж. И я не люблю опаздывать. — Отец… совсем недавно заговорил о вас, — начал Рома, подбирая слова. — То, что я смог узнать о тех временах, — очень поверхностно. Но сам факт, что у меня есть родня… меня порадовал. У меня есть тётя. И двоюродные брат и сестра. — Они тебе троюродные, — поправил Борис, прищурившись. — Биологию, я смотрю, ты не учил хорошо. Слышал что-то о родственных связях? Мать твоей матери и мать моей жены были сёстрами. Они были двоюродные. Следи за терминами. — Не столь важно, — махнул рукой Рома. — Я хотел бы общаться. Хотя бы попробовать… — Давай я тебе скажу, что вижу я, — Борис сменил позу. Он наклонился вперёд, упёрся локтями в колени, и Рома невольно отшатнулся вглубь кресла. Что Антон Андреевич, что Борис Викторович — были теми мужчинами, рядом с которыми нужно было вести себя поаккуратнее. Это чувствовалось буквально спинным мозгом. — Я вижу, что ты, паренёк, совсем был лишён семейных уз. Так плох Малиновский-старший в отцовстве, как и во всём остальном? Рома сглотнул, но промолчал. Борис продолжил, его голос был ровным, словно он констатировал погоду: — И вот тебе тридцать лет. Ты уже наигрался в игры и хочешь стабильности. Возможно, даже влюбился и хочешь построить свою семью. А это сложно сделать, если ты не видел семьи в своей жизни никогда. Сложно, когда не знаешь, как себя вести. Как быть мужем, отцом… да кем угодно. Ты не знаешь, кто ты, и пытаешься стать тем, кем захотел стать. Вот и стал копаться в прошлом. Искать родственников — адекватных. Хоть немного. А это сложно сделать в твоей семейке по отцовской линии. Вот и вспомнили о линии бедной Светы. Которая, кстати, поплатилась жизнью из-за твоего отца, парнишка. Борис ухмыльнулся, видя, как каждое слово попадает прямо в нерв. Он добавил уже почти шёпотом, но от этого слова стали только острее: — А ещё… если твой папаша упоминал меня, то наверняка в контексте, что я приду мстить. Я угадал? Рома промолчал. В его молчании был ответ. — Угадал, угадал, — кивнул Борис. — Знаешь, передай своему отцу, что если бы я хотел ему отомстить, я бы просто выпустил пулю ему в лоб. Он знает, что я это могу. И умею. Но мне нет до вас никакого дела. Ни до него, ни до тебя. И к жене и детям своим я тебя не подпущу. Тут тебе не «помощь потерявшимся в душе». Это не приют для щенков из помёта. Рома уже планировал вставать. Лицо его горело от стыда и унижения. Он просто хотел поблагодарить за гостеприимство и молча уйти — унести своё разбитое наивное желание куда подальше. Но в этот момент внизу резко захлопнулась входная дверь, и по дому разнёсся звонкий, чуть раздражённый женский голос: — Боря, это я! Ты представишь? Заглохла машина! Я вызвала эвакуатор! Представляешь, что мне сказали в мастерской? Что там… — она нарочито скривила голос, пародируя мастера, — «суппорт подклинивает, мадам, плюс электроника блока управления ABS глючит, может, мышь где провод перегрызла, надо смотреть, три дня минимум». А я сказала: «Мальчик, ты собираешься Анне Лариной эту чушь на уши вешать? Я всю жизнь в машинах!» — её голос снова стал её собственным, тёплым и уверенным. — Это обычный датчик коленвала! Сдох, в новой-то машине. Я взяла такси и домой. Ты знаешь, я не люблю ездить на такси, весь день пропал! А мне в другой конец Москвы надо! Я возьму твою… Было слышно, как она шумит в прихожей, явно искала ключи. — Где ты, милый? Поцелую тебя перед выходом! Она зашла в кабинет, и картина, которую она увидела, заставила её на мгновение замереть на пороге. Муж, сидящий в кресле с видом человека, который пытался, но не смог уберечь жену от этой встречи. И молодой мужчина, застывший в полуподнятом состоянии, готовый уйти. Борис закрыл глаза на долю секунды, смирившись с неизбежным. — Анюта, тут я во время пробежки твоего племянника в кустах нашёл, — произнёс он с невозмутимой, почти бытовой интонацией, вставая. Рома же, когда Анна вошла, в открытую её рассматривал. Это была не та улыбающаяся девушка со старых фотографий. Перед ним была Женщина. Высокая, прямая, с осанкой балерины, но с силой в каждом движении. Изысканный, женственный образ… Волосы — тёмно-каштановые, без следа седины, убраны в низкий, небрежный, но изящный пучок. Лицо — с чёткими, умными чертами, следами прожитых лет, которые не портили, а добавляли глубины и характера. Но больше всего поражали глаза. Ясные, серо-голубые, как зимнее небо. Они смотрели на него без презрения, без ненависти, но и без той наивной теплоты, на которую он, возможно, подсознательно надеялся. Они смотрели оценивающе. Так смотрят на новую, незнакомую картину, пытаясь понять — подделка или оригинал. — Анна… я Роман Малиновский, — выдохнул он. — Она Анна Ильинична, — тут же, как стальной обруч, поправил его Борис, став немного впереди жены, как скала, как незыблемая стена. Анна медленно кивнула, не отводя взгляда. Она внимательно, детально изучила его лицо — его глаза, линию бровей, форму губ, — будто ища в нём сходство или, наоборот, отличия. — И что же, Рома, вас сюда привело? — спросила она. Голос у неё был спокойным, ровным, но в нём не было ни капли той суровой холодности, что звучала у Бориса. В нём была осторожность… почему же — осторожность? — не мог понять Рома, всё так же стоявший посреди кабинета. Она показала ему рукой на стул, который он только что покинул. Жест был не гостеприимным, а скорее деловым: «Садитесь, объяснитесь». Рома послушно сел, чувствуя, что контроль над ситуацией окончательно и бесповоротно ускользнул. Анна же прошла через кабинет и села на место, где только что сидел её муж, — в то самое глубокое кожаное кресло. Она сделала это с естественной, непринуждённой грацией хозяйки, для которой этот дом и это кресло были продолжением её самой. Боря остался стоять позади неё, положив руку на спинку кресла. Он не сказал больше ни слова, но его присутствие, его молчаливая, мощная фигура над головой жены говорили красноречивее любых слов: «Ты говоришь с ней? Говори. Но помни — я здесь. Я всегда здесь». Он был не просто мужем. Он был её тылом, её охраной, её самым надёжным и самым грозным союзником. И в этой тихой, домашней сцене была такая сила и такая глубина связи, что Рома почувствовал себя не просто чужаком. Он почувствовал себя человеком, который случайно забрёл на священную, хорошо охраняемую территорию, где его появление было нежелательным, непонятным и, возможно, опасным. Анна выслушала его, и на её губах появилась не то чтобы улыбка, а скорее лёгкая, умудрённая ухмылка. Она поправила высокое, облегающее горлышко своего кашемирового свитера — жест сдержанный, но полный достоинства. — Роман… — произнесла она его имя, и оно прозвучало так спокойно, так чисто и освежающе, что он невольно выпрямился в кресле, как ученик перед учителем. — Ну, тут же не глупые люди сидят перед вами. Давайте будем честны. Вам ведь просто интересно, что было тогда? Или вы боитесь, что мы вернулись, чтобы устроить «судный день»? Или, может, ваш отец боится и вам эти мысли нагоняет? — Мне правда очень интересно, что тогда случилось, — признался он, и в его голосе прозвучала искренность, очищенная от всей показной бравады. — Ну и всё, что я говорил раньше, тоже правда, Анна Ильинична… — Ваша мать, — начала Анна, и её голос стал тише, но от этого не менее весомым, — стала жертвой любви к плохому мужчине. Поэтому она оказалась в психиатрической больнице. Он её там запер. Запер потому, что она захотела рассказать милиции и нам правду о том, как они провернули аферу и лишили нас с Борисом всего. Как они это сделали? Ну, подделали документы. Это если вкратце. Зачем? Из-за собственного гнилого нутра, мальчик мой. Из-за жадности, которая съедает человека изнутри, пока от него не остаётся одна пустая скорлупа. Она сделала паузу, давая ему осмыслить сказанное. Борис стоял за её спиной, недвижимый, как скала, но его взгляд, устремлённый на Рому, был красноречивее любых слов. — А теперь, Ром, скажи мне, — продолжила Анна, и в её глазах вспыхнул холодный, отточенный интеллект, — кто из нас вышел из этой ситуации победителем? Нам было сложно. Не просто сложно — невыносимо. Нас вышвырнули на улицу из нашего дела. Но мы остались людьми. Мы стали людьми, которые сколотили состояние. Не обманом. Не подлогами. А трудом. Каждой клеточкой своего тела, каждым бессонным часом, каждой каплей пота. А ваша… компашка — что? Паша так и не сделал из «Зималето» то, что мы с Борисом сделали бы на его месте. Он сделал китайскую версию нашего плана. C’est la vie, — произнесла она на безупречном французском, и эти слова прозвучали не как жалоба, а как высший, философский приговор. — Такова жизнь. Победитель всегда будет прав в глазах света. А проигравший… проигравшему просто надо жить. Строить свою жизнь заново. Иногда, знаешь ли, эта новая жизнь оказывается в тысячу раз лучше, честнее и светлее, чем была бы у того, кто считает себя победителем. Рома слушал, заворожённый. Он кивал, почти неосознанно, с растущим, глубинным уважением. В её словах не было злобы. Была лишь спокойная, неоспоримая правда, выстраданная и выкованная в огне. — Вы хотите им отомстить? — спросил он уже тише, почти шёпотом. Борис и Анна переглянулись, и на их лицах одновременно расцвела одна и та же странная, почти мистическая ухмылка. Это был не весёлый смех, а скорее тихое, горькое торжество понимания. — А разве они не мстят себе сами, мальчик мой? — мягко произнесла Анна, и её улыбка стала грустной. — Каждым своим днём, каждым решением. Жизнь — самый беспощадный судья. Мы лишь зрители на этом спектакле. Иногда… с лучшими местами в партере. В комнате повисла тишина. Рома переваривал сказанное. Потом, словно проверяя последнюю свою догадку, осторожно спросил: — Жанна… она же в офисе, да? Борис за спиной у жены едва заметно напрягся, но не подал виду — только глаза его сузились, став похожими на щели бойниц. Анна же сохранила лёгкую ухмылку, хотя внутри у неё сердце совершило резкий прыжок в пятки. — В каком офисе? — парировала она с лёгкой, почти невинной недоумевающей ноткой. — В норвежском, да… Она теперь хозяйка миллионных владений. Разъезжает по фьордам, наверное. — Я слышал, что миллиардных, — не отступал Рома, наблюдая за её реакцией. — Кто знает… кто знает, — отмахнулась Анна, делая вид, что поправляет невидимую пылинку на рукаве. — Цифры — такая штука, они любят расти в чужих рассказах. А, кстати, — она сделала вид, что просто размышляет вслух, — если бы она была в другом офисе… что бы ты сделал? — Ничего, — он ухмыльнулся, и в этой ухмылке уже не было ни капли неуверенности. Он всё для себя понял. То, как эта женщина говорит. Её взгляд — острый, аналитический, сквозящий сталью. Её тон — властный, но обёрнутый в бархат воспитанности. Её манеры — безупречные, выверенные, но с тем самым, неуловимым оттенком внутренней силы. Она была матерью Кати… или же Жанны. Стопроцентно. И он вдруг осознал, где ещё видел этот стиль, эту сталь. Он не мог понять, где именно, но знал, что видел. Это было как отголосок, эхо, которое наконец обрело свой источник. — Удачи тебе в жизни, парниша, — сказала Анна, и её голос снова стал мягким, почти материнским. — Иди вперёд. И не оглядывайся в прошлое. Оно тебе и не нужно. Оно либо опустошит, либо отравит. Ищи своё. Строй своё. — Я… — он замялся, но потом решился. — Я могу пригласить вас на ужин? Надеюсь, у меня скоро будет свадьба. Хотел бы хоть кого-то пригласить со своей стороны… Хотя будет странно, если сразу позову на свадьбу. Может, просто пообщаемся для начала? Анна посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом, потом перевела взгляд на Бориса. Он сначала ухмыльнулся, потому что догадки касательно Романа были правдивы, а потом едва заметно пожал плечами: «Твоё решение». — Оставь мне твой номер. Я дам тебе свой, — сказала она наконец. — Мне надо подумать. Пока не знаю. Они обменялись номерами — старомодно, записав их на листках бумаги из дорогого блокнота, лежавшего на столе. Потом все трое подошли к дверям. На пороге Рома обернулся. Его взгляд был уже не растерянным, а проницательным. — Я когда-нибудь смогу познакомиться со своими троюродными братом и сестрой? Ну, когда они закончат работать в своём норвежском офисе? — Он приподнял брови, и в его глазах играл лукавый, всё понимающий огонёк. Борис, стоявший позади Анны, нахмурился, но его голос прозвучал не грозно, а скорее… обезличенно-формально: — Посмотрим. На твоё поведение посмотрим. Рома перевёл взгляд на тётю. Та смотрела на него, и в глубине её ясных глаз, сквозь всю настороженность, промелькнуло что-то вроде… смутного одобрения? Или просто признания того, что его не проведёшь? Он ухмыльнулся — понимающе, почти благодарно. Его догадки были правильны. И в этом знании была странная, горьковатая победа. Он попрощался коротким кивком и вышел в прохладный воздух. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. Рома стоял на ступенях, глядя на высокое, спокойное небо над Барвихой. Он пришёл сюда за ответами о прошлом. А уходил с гораздо более ценным — с ключом к пониманию настоящего. И с телефонным номером, который, возможно, был ниточкой, ведущей к чему-то гораздо большему, чем просто семейный ужин. Тяжёлая дубовая дверь кабинета захлопнулась с глухим, окончательным стуком, отсекая шум дома и оставляя их в плотной, звенящей тишине. Борис с Анной стояли у окна и смотрели, как фигура Малиновского покидает их двор. — Ему нельзя доверять, — его голос прозвучал приглушённо, словно раскат грома где-то за горизонтом, предвестник бури. — Ни на йоту. Кровь своё возьмёт. Он сын Малиновского. Он смотрел в тёмный сад, где скелеты деревьев беззвучно качались на ветру, но видел не их. Перед его внутренним взором стояло другое лицо — молодое, с проницательным взглядом, полным невысказанных вопросов и чуждой им решимости. Лицо Ромы. Анна не приблизилась к своему креслу. Она подошла к массивному столу, опёрлась кончиками пальцев о холодную, отполированную до зеркального блеска поверхность. Её взгляд был устремлён в пустоту, но за неподвижностью маски кипела работа — мозга. — Жанна говорила, что с отцом у него — пропасть. Полное отчуждение. Не думаю, что он с ним заодно… Но ты прав, Боря. Доверять — безрассудство. Проверить его надо. Благоразумия ради. — Как? — Борис резко обернулся. — Надо подумать, — прошептала Анна, проводя ладонью по лбу, будто стирая невидимую пелену стресса. — Надо предупредить Жанну, — предложил Борис простой и ясный выход. — Она в самой гуще. Увидит и поймёт быстрее любого сыщика. — Нет. — Анна покачала головой, и в глубине её глаз вспыхнул материнский огонь. — Я проверю его сама. И только тогда скажу. Она и так живёт в аду из-за нашего прошлого, из-за всей этой проклятой истории с «Зималето». Не буду нагружать её ещё и этим. Пока не поймём — дурные ли у него мысли… или он просто запутавшийся мальчишка, ищущий свою правду в чужих гробах. — Любовь моя… — Борис тяжело ступил к ней. На его лице застыла тревога, от которой сжималось сердце. Он взял её руку — тонкую, холодную — в свои огромные ладони, покрытые шрамами и прожилками, словно картой их бурной жизни. Поднёс к губам. Его поцелуй был тёплым островком в этом холодном море неопределённости. — Я не знаю, как проверить без Жанны. И в этот миг Анна почувствовала, как внутри неё обрушивается ещё одна стена. Тяжёлая, непрошенная тайна, та, что она носила в себе как осколок, вонзилась глубже. «Знал бы ты, Боря… Знал бы, что его мать жива-здорова ходит по земле… Как вымолвить это? Боюсь, во что это тебя превратит». — Анюта, что с тобой? — Борис уловил, как её взгляд уплыл куда-то далеко, за стены комнаты, в иное время и пространство. Он коснулся её щеки, заставив встретиться взглядом. — Он тебя растревожил? Если он снова появится в радиусе километра — я с ним лично разберусь. — Нет, нет, дорогой, — она попыталась улыбнуться, и улыбка вышла хрупкой, как первый лёд. Прикрыла своей ладонью его руку на своей щеке, ненадолго задержав это прикосновение — опору, которая всегда была ей дана. Затем она отпустила его и сделала несколько неуверенных шагов по кабинету, будто ища точку опоры в знакомом пространстве. Остановилась у старого книжного шкафа. Среди строгих деловых томов в серебряной раме стояла потёртая фотография: они с Борисом — молодые, сильные, с улыбками; рядом дети, ещё не познавшие тяжести своего наследия. Норвегия. Начало. Казалось, целая жизнь назад. — Я дам ему прошлое, — тихо, почти для себя, проговорила Анна, глядя на снимок. — Всё прошлое. И посмотрим, что будет. — О чём ты? — Борис насторожился. Она повернулась к нему. В её глазах стояла та самая правда, которую она копила все эти годы. — Боря… Света жива. Она нашла нас. Недавно. Тишина в кабинете стала абсолютной, физически давящей. Борис не дрогнул. Он стоял, подобный гранитной глыбе, по лицу которой пробежала единственная, глубокая трещина — но монолит не раскололся. Он медленно выдохнул. Это не был вздох облегчения. Это был тяжкий, выстраданный звук человека, чья самая мрачная, отгоняемая догадка только что обрела плоть и кровь. — Допустим, — произнёс он, и голос его был на удивление ровным, лишь приглушённым, как будто из соседней комнаты. — И? Такая ледяная, аналитическая реакция ошеломила Анну. Она замерла, уставившись на него широко раскрытыми глазами, в которых читались и облегчение, и новый, острый страх. — Боря… Ты знал? Он слегка пожал одним плечом. В этом скупом жесте — вся его мужская, не склонная к лирике логика. — Нет. Не знал. Догадывался. Не верилось, что она могла так оборвать всё. Выброситься из окна… Слишком удобная смерть получилась. Слишком… постановочная. Она не была сумасшедшей. Странной — да. Но не сумасшедшей. — Всё было сложнее, — выдохнула Анна, и её плечи слегка опустились под тяжестью воспоминаний. — В смысле? — коротко бросил Борис. Но в его взгляде не было гнева — лишь усталая, бесконечно ценная готовность принять на себя любую её ношу. — Я расскажу всё… если ты пообещаешь не сходить с ума, — сказала Анна, делая шаг к нему. Она подошла вплотную, заглядывая в глаза, ища в их глубине гарантию, якорь для предстоящего шторма. — Ань? — он нахмурился, и в этом одном слоге уместилось всё: недоумение, предчувствие и немой вопрос: «Что же там такого, из-за чего мне придётся терять рассудок?». — Пообещай, — настаивала она, кладя ладони ему на грудь, чувствуя под пальцами ровный, твёрдый ритм его сердца. — Мне нужна сейчас твоя ясная голова. Не твой гнев. Обещай, что выслушаешь до конца. Прежде чем что-то решить. Прежде чем что-то сделать. Борис смотрел на её лицо — строгое, прекрасное, изрезанное морщинами-картами былых битв и тайн. Он видел, как её пальцы вцепились в ткань его кофты, цепляясь за него, как за последнюю надежду. Он знал эту позу. Она появлялась на пороге самых страшных их разговоров. Медленно, тяжело он кивнул. Один раз. Решающе. — Обещаю. Говори. Только тогда Анна позволила себе слабый, благодарный вздох. Она взяла его за руку — ту самую, сильную, шрамованную руку, что вела её сквозь столько бурь, — и подвела к дивану. Усадила рядом. Не отпуская его ладони, как будто это была единственная нить, связывающая её с реальностью, она начала говорить. Её голос сначала был всего лишь шёпотом, клубящимся в полумраке комнаты, но постепенно набирал силу, выстраивая из слов другую реальность — ту, о которой Борис не имел ни малейшего понятия. Историю, которая вот-вот должна была изменить всё. — Света была замужем за Жорой, а потом инсценировала свою смерть... ещё раз, — сказала Анна ровным тоном, и лишь тяжёлый выдох в конце выдал, как сложно ей было это произнести. — Что? — спросил Борис, приподняв бровь. Саша прикурил сигарету, медленно выдохнув струйку дыма, которая заклубилась в лучах настольной лампы. Он смотрел на Петра не с гневом, а с холодным, пронизывающим разочарованием — будто на только что давший сбой высокоточный механизм, в исправности которого был уверен на все сто процентов. Эта тихая, ледяная реакция была в тысячу раз хуже крика. — Как это ты потерял Рому, Пётр, я не понял, — его голос был ровным, почти бесстрастным, но каждый слог был отточен, как скальпель, и врезался в тишину кабинета. — Куда он утром уезжал за город? Зачем? Он копает под Жанну. Я же тебе чётко ставил задачу: не спускать глаз. Пётр стоял по стойке «смирно», его поза была выверенной, лицо — гранитной маской. Но в глубине глаз, где всегда горел холодный профессиональный огонь, сейчас читалась лишь досада солдата, попавшего в непредвиденную засаду. — Александр, за ним следил не только я. Этот человек заметил хвост и нарочно перекрыл мне дорогу на выезде. Манёвр был явным, провокационным. Я должен был либо устроить аварию, либо разобраться с ним, чтобы не «засветить» слежку окончательно. Решение было оперативным. — Кто? — одно слово вырвалось, как щелчок затвора пистолета. — Человек Дмитрия Малиновского. Его личный водитель и, судя по всему, «смотрящий». Он поставил параллельную слежку за сыном по личному поручению. Саша медленно прищурился, и в его взгляде что-то дрогнуло — не удивление, а мгновенная, молниеносная переоценка всей ситуации. Мозг, отточенный годами стратегий и контрстратегий, начал просчитывать ходы заново. — Зачем Дмитрию следить за собственным сыном? — вопрос прозвучал риторически, будто он спрашивал самого себя. — Полагаю, подозревает, что сын может выйти на Лариных. Что он ищет контакт, — Пётр был краток. — Помните, что Рома пару дней назад обращался к одному частному детективу за информацией по Лариным. Саша замер с сигаретой на полпути к губам. Теперь картина начала проясняться — и она была хуже, чем он предполагал. — Мы перекупили этого детектива, — продолжил Пётр. — Он отработал по нашему сценарию: сказал Роме, что Ларины живут в Норвегии, даже не стал браться за поиск, дал только старые, отлежавшиеся в архиве документы об их доходах и недвижимости за границей. Всё чисто. Казалось бы. — Казалось бы, — повторил Саша, и в его голосе зазвенела стальная нотка. — Так почему же Дмитрий ввязался? Почему вдруг начал следить? — Водитель Дмитрия утверждает, что случайно увидел, как Рома выходил из конторы того самого детектива. Доложил шефу. Старший Малиновский, видимо, сложил этот пазл и понял, что сын ищет Лариных. Решил выйти на них раньше сына. Я проверил информацию по городу: Малиновский-старший эти дни сидит на своей даче и никуда не выходит — только пьёт и сидит на телефоне… — Идиот, — сдавленно выругался Саша, но было неясно, кого он имел в виду: Рому — за настырность, водителя — за бдительность или самого Дмитрия — за параноидальную подозрительность. Возможно, всех сразу. Он сделал ещё одну глубокую затяжку. Его взгляд стал отстранённым, аналитическим, устремлённым в туманную даль за окном, где только что разыгралась эта нелепая погоня. — Куда же он тогда ехал за город с утра? — размышлял он вслух, почти шёпотом. — Неужто всё-таки узнал, где живут Ларины? Тот детектив не мог нас подставить… Мы хорошо заплатили? — Нет, — уверенно покачал головой Пётр. — Он не подставил. Мы владеем им полностью. Но факт остаётся фактом: Рома куда-то целенаправленно ехал. В сторону элитных посёлков. Возможно, просто методом исключения или по наитию. Или… кто-то ещё навёл его. Саша резко поднял на него взгляд, и в его глазах вспыхнула догадка — более опасная, чем слежка Дмитрия. — Антон Андреевич. Они вчера ужинали. Эта мысль казалась ему куда более вероятной. Дядя Антон, старый лис, мог обронить нечаянную фразу за бокалом коньяка. Или, что хуже, сделать это нарочно — бросить удочку, чтобы посмотреть, клюнет ли будущий зять, проверить его настойчивость и «мужское начало». В их мире такие проверки были обычным делом. Саша бросил окурок в массивную хрустальную пепельницу и с силой растёр его, будто стирая с лица земли саму возможность такой оплошности. — Следи за ним, — отдал он приказ, уже глядя в окно. Голос стал тише, но в нём появилась та самая стальная воля, которая не терпела возражений. — Теперь вдвойне. И за всеми, кто к нему подходит. И поставь кого-нибудь следить за старшим Малиновским, чёрт бы его побрал. Если кто-то из окружения Малиновских ведёт двойную игру… Он не договорил, но в его тоне, в напряжённой линии плеч было всё сказано: игра только что вышла на новый, неизмеримо более опасный уровень, где ставки — не деньги, а Жанна. А подставлять её он не хотел. — И узнай всё, что можно, про этого детектива. Если он нас кинул — кинь его в ответ, Петя, — продолжил Саша, поворачиваясь к нему. Его взгляд был теперь абсолютно ясен и беспощаден. — Понял, — кивнул Пётр одним резким движением головы. — Разберёмся. Детально. — И, Пётр… — Саша обернулся к нему в последний раз, и его взгляд снова стал тем ледяным озером, под которым скрывалась вулканическая ярость. — Больше никаких потерь. Ни на секунду. Даже если придётся бросить все остальные хвосты, свернуть все другие операции. Он — приоритет номер один. Пока я не пойму, что ему на самом деле нужно от Жанны… от Лариных… — он сделал микроскопическую паузу, и в его глазах мелькнуло что-то тёмное, почти животное, — …ты понял меня. Пётр молча кивнул ещё раз — это был не просто жест согласия, а полное, безоговорочное принятие ультиматума. Он развернулся и вышел из кабинета, закрыв дверь с едва слышным щелчком, прозвучавшим в тишине как приговор. Саша остался один. Он снова закурил, вглядываясь в спирали дыма, которые упрямо не хотели складываться в ясную картину. Тревожные мысли — острые, беспощадные — кружились теперь не только вокруг Ромы, но и вокруг собственных эмоций: ревности, злости, тревоги. Жанна сидела в своём кабинете, отбивая стремительный ритм дорогой перьевой ручкой по деревянной поверхности стола. Звук был похож на счётчик Гейгера, предвещающий неотвратимые перемены. — Славик… всё получилось? Ты успел? — её голос был тихим, но напряжённым, как натянутая струна. — Да, Жан, — ответил на другом конце ровный, уверенный голос. — Ты всё отлично организовала. Времени было предостаточно… Документы по залогу активов фонда «Зималетто» у нас. «Зималето» очень скоро получит «неожиданное» финансирование на коллекцию. А ещё совсем скоро, — он сделал многозначительную паузу, — там будет внеплановый аудит. Анонимный запрос подадут подходящие органы. — Отлично, Славик, — на губах Жанны расцвела холодная улыбка. — Спасибо. Как вы? Женька? — Славно. Женька, кстати, всё интересуется, в кого отец влюбился. И что-то мне кажется, что ты знаешь, — в голосе Славика послышалась тёплая, братская усмешка. — Я знаю, что он всю жизнь мечтал о Монике Беллуччи, — парировала Жанна, играя. — Наверное, в неё и влюбился. В видение из прошлого. — Понял, не хочешь — не говори. Может, поужинаем все вместе на неделе? Женя соскучилась. — С удовольствием. Спишемся. — Конечно. Она улыбнулась, положила трубку и только собиралась углубиться в документы, как услышала резкий, нетерпеливый стук в дверь. Не дожидаясь ответа, в кабинет влетела Маша. Она стояла на пороге, вся красная — от злости, от обиды, от бессилия. Дышала неровно. — Привет, Катя. — Привет, Маш, — Жанна откинулась в кресле, оценивая картину. — Что ветром занесло? Или кинжалом в спину? — Ну, как твой вечер вчера прошёл? — выпалила Маша, и её голос дрожал от плохо скрываемой агрессии. — Ох, отлично! — Жанна раскинула руки, изображая блаженство. — Я вкусно поужинала. А потом… занялась превосходным сексом. Несколько раз. Кстати, спасибо, дорогая, — она наклонилась вперёд, и её голос стал сладким, как карамель, но солёная карамель: — за то, что так мастерски подбросила угля в нашу с Сашей страсть. Он и вправду заревновал. До того момента, как я разделась. После — ему стало не до твоих сплетен. Так что, Маш, дам тебе дружеский совет: не лезь в мою личную жизнь со своими… глупыми фантазиями. Ладно? Это некрасиво. И небезопасно. — Меня вчера бросил Федя, — выдавила Маша, не слушая её. — Из-за тебя. Жанна медленно подняла бровь. Её взгляд стал изучающим. — О чём ты вообще? Конкретнее, пожалуйста. Я что, звонила ему и агитировала бросить тебя? Или, может, вчера вечером, между «превосходным сексом», я успела с ним переспать? Распиши график, интересно. — Нет… но мне всё понятно! — Маша почти крикнула, сжимая кулаки. — Маша, сядь, — Жанна показала на стул напротив. Её тон стал не просто строгим, а властным, не терпящим возражений. — Сейчас же. Та, почти на автомате, опустилась на край стула. — Ты о чём? Он просто перегорел из-за неудач в ваших отношениях. Я здесь каким боком? — Я вот думаю, — начала Маша уже тише, но с прежней подозрительностью, — может, это ты его на тёплое местечко устроила. Ты так близка к совету. Могла попросить у Андрея или у Павла… Я не верю, что Федя спас жизнь Павлу. Это же смешно! Неужели за это его так отблагодарили? Сказки... Жанна рассмеялась. Искренне, громко, от души. — Ох, Машенька… Ну, раз ты так свято веришь, что он настолько волшебный любовник, что за него лично я буду просить у совета директоров, то, может, вам надо было просто переспать разок? Или два? Чтобы он оправдал такую высокую оценку твоей ревности? — Тебе смешно? — в голосе Маши снова прорвалась обида. — Маш, прекрати, — Жанна вздохнула, и смех с её лица исчез, сменившись усталой серьёзностью. — У вас трудности. Но это не конец света. Вы оба — взрослые, упрямые и эмоциональные люди. В голове у Жанны всплыли слова Коли: «Он на тебя смотрит не так». Она слегка напряглась. Неужели в этой детской истерике есть крупица правды? Но она тут же запретила себе накручивать. Нет. Это абсурд. И сейчас её задача — не раздувать этот пожар, а постараться его потушить. Ради спокойствия. Ради… ну, хотя бы ради того, чтобы этот несчастный Федя не маялся из-за ещё больших глупостей. — Знаешь что? — Жанна встала, обошла стол и присела на его угол рядом с креслом Маши, как подруга, готовясь дать совет. — Может, тебе пора перейти от обидных намёков к действию? От слов — к делу. Маша смотрела на неё с недоверием, но уже без злобы. — К какому действию? — К тому, чтобы его вернуть, дурочка! — Жанна улыбнулась, и в её улыбке теперь была не колкость, а азарт стратега. — Он перегорел, потому что всё время получал отказы, холодность, упрёки. Мужчинам, особенно таким, как Федя, нужна ясность. И страсть. Не та, что в скандалах, а та, что заставляет забыть обо всём. Она наклонилась ближе, понизив голос до конспиративного шёпота, полного тёплого, почти сестринского участия. — Подойди к нему. Не когда он в коридоре, окружённый людьми. Затяни его в пустой кабинет. В его новый. Да куда угодно! Прижми к стене. И поцелуй. Да так, чтобы у него сознание на секунду отключилось. Чтобы он почувствовал, что это не игра, не проверка, а ты. Вся. Со своей злостью, ревностью, но и с этой дикой, невыносимой нежностью, которая у тебя к нему есть. Покажи ему, кто его женщина. Не словами. Действием. Маша слушала, затаив дыхание. Её щёки порозовели уже по-другому. В её глазах вспыхнул сначала страх, потом — решимость. — Ты… ты так Воропаева уложила? — прошептала она. — Я тебе ещё ничего не рассказала, — загадочно подмигнула Жанна, откидываясь назад. — Но поверь, иногда один такой поступок стоит месяцев разговоров и слёз. Он любит тебя. Я в этом уверена. Просто вы оба завязли в этой дурацкой «войне полов». Иди. Попробуй. У него теперь есть кабинет. Идеальное место. Запри дверь. И покажи ему, что значит — быть желанным. Не на словах. На деле. Маша медленно поднялась. Её лицо уже не было искажено злобой. Оно было сосредоточенным, почти воинственным. Она кивнула, без слов, и вышла из кабинета — уже не сломленная, а с горящими глазами и чётким планом. Жанна смотрела ей вслед, и её улыбка стала задумчивой. Она только что, возможно, разожгла совершенно другой пожар. Но, чёрт возьми, иногда это единственный способ прочистить воздух. А там — будь что будет. По крайней мере, теперь они займутся друг другом, а не будут строить теории о её мифическом романе с Федей. — Вот какая доля воровская — вся жизнь одна — на тюрьме решётки. И пишу тебе, моя родная, ай, мама-джан! Вот какая доля воровская… — Дмитрий, опёршись на дверной косяк, декламировал песню Боки с той самой ядовитой, смакующей каждое слово улыбкой, которая всегда предвещала беду. Он был в помятом пальто, глаза блестели нездоровым блеском, и от него разило дорогим коньяком с явными нотами бессонных ночей. Марго в своём безупречном костюме цвета пудровой розы недовольно повернулась к нему. Её разворот был настолько резким и плавным одновременно, что напоминал кадр из хорошего хоррора — когда антагонист медленно поворачивается к жертве, и зритель уже знает, что сейчас будет что-то ужасное. Её лицо в этот момент было лицом убийцы из психологического триллера: абсолютно спокойное, почти безэмоциональное, но с таким холодом в глазах, что хотелось попятиться. Идеально уложенные кудри, казалось, даже слегка зашевелились от волны исходящей от неё ярости. Помощница, до сих пор державшая в руках остатки цветов, отбракованные Марго для букетов, в ту же секунду схватила те самые вазы, в которые та минуту назад с ангельским терпением доводила цветочные композиции до совершенства. Марго уже мысленно прикинула траекторию и с наслаждением представила, как хрустальная ваза разбивается о его наглую, ухмыляющуюся голову. — Что тебе надо, чёрт? — голос Марго был тихим, шипящим, как воздух, выходящий из проколотой шины дорогой иномарки. — И я тебе рад, сестрёнка! — Дмитрий раскинул руки, будто собирался обнять весь мир, а заодно и её хрустальную вазу. — Вот проезжал мимо, думаю — спою-ка я тебе песню твоей молодости! Порадую! Ножницы, которыми она только что подрезала стебли, просвистели в воздухе и воткнулись в деревянную дверь в нескольких сантиметрах от его левого уха, войдя вглубь с удовлетворяющим «тхык». Дмитрий не моргнул. Он медленно повернул голову, посмотрел на торчащие ножницы и рассмеялся — хрипло, с надрывом. — Ты бы поменяла методику моего убийства, Маргош. Самый интересный эпизод был, когда, помнишь, ты меня в бассейн скинула... — Подумаешь, — фыркнула она, возвращаясь к столу и поправляя скатерть, которая немного съехала от вазы. — Ну да, у меня же всего лишь аллергия на хлор, — напомнил он с наигранной скорбью. — Чуть не откинулся. — Откачали же. — А ты жалеешь об этом? — Что. Тебе. Надо. Мерзавец? — она произнесла это, чётко артикулируя каждое слово, не отрываясь от расправления скатерти. — Я думал тут найти Фёдора. Федюша, ты где? — он крикнул вглубь дома, и эхо разнеслось по безупречным коридорам. Марго закатила глаза так выразительно, что, казалось, они вот-вот выкатятся и упадут прямо на мраморный пол. — А что, Павлуша не привёл домой малыша? Не познакомил с мачехой? — Я вырву тебе печень через твою же глотку и накормлю ею бездомных котов, если ты не закроешь свой рот, — сказала она с такой бытовой, почти кулинарной простотой, что стало ещё страшнее. — Тебе было мало того, что ты рассказал Павлу про Федю? — Я не рассказывал! — Дмитрий поднял руки, изображая невинность. — Ну да, конечно… — протянула она, и в её голосе был такой скепсис, что им можно было гвозди забивать. — Конечно, конечно… — передразнил он её. Потом сделал паузу, и его лицо на мгновение стало серьёзным. — А ты зачем скрыла от меня, что Света жива? Марго медленно подняла на него глаза, полные такого нескрываемого презрения, что, казалось, температура в комнате понизилась на несколько градусов. Она смотрела на него, как на особенно настырное, но неинтересное насекомое. — Ты больной, что ли? Совсем съехал? — А представь, если бы это я сейчас серьёзно сказал? — он прищурился, наклоняясь к ней. — Страшно бы тебе стало? — Ты опять подсел на ту дрянь, на которой сидел в молодости? — спросила она с ледяным отвращением. — Тебе шестой десяток идёт, Дима. Прекращай. Это некрасиво, глупо и пахнет дешёвой драмой. — Да нет, я просто пью. Уже неделю. Может, больше. От шока, — он махнул рукой, и его действительно слегка покачивало. — Какого шока? И вообще — зачем ты пришёл? Говори, если есть что сказать, а нет — проваливай. Ты мне настроение портишь. В этот момент на антикварном столике зазвонил домашний телефон. Марго взяла трубку. — Алло? Голос в трубке был низким, спокойным, узнаваемым с первого слова. Глаза Марго округлились. — Саша?.. Павла нет… Ты мне звонишь? Она удивилась ещё больше и непроизвольно опёрлась свободной рукой о столик, словно для равновесия. Саша звонил ей лично. Это было событие из разряда «кто-то умирает». — Хочешь поговорить со мной лично? К добру ли, Саша?.. Сейчас?.. Да, я могу. Я подъеду. Она положила трубку с ощущением лёгкой сюрреалистичности. Мозг уже анализировал возможные причины, отбрасывая самые невероятные. Она взяла сумку. — Мне надо ехать. — Я же хотел поговорить с тобой, — заныл Дмитрий, но уже без прежнего апломба. — Я занята. Потом, — отрезала она, накидывая пальто с такой скоростью, будто это был плащ супергероя. — Ладно… — он покорно поплёлся за ней в прихожую и вдруг, уже на пороге, спросил, глядя ей в спину: — Ты тогда спасла Свету? Мою жену... Я видел её… перед собой. Она жива. И её прикрывает какой-то штрих из министерства… говорит, что он её мужчина и всё такое… Марго остановилась как вкопанная. Медленно повернула голову и посмотрела на брата. Она видела его состояние — измученного, с трясущимися руками, явно держащегося на последнем стакане и тонкой нити бреда. — Ты помогла. Скажи мне — зачем? — его голос вдруг стал совсем тихим, почти детским. Марго вздохнула, и в её глазах на секунду мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее усталое сожаление. — Слушай, Дима. Я лично была на её похоронах. Видела гроб. Что с тобой, серьёзно? Давай так: мне к Саше надо. Если он позвонил — значит, дело важное. А ты… — она ткнула пальцем ему в грудь, — организуй мне встречу с этой «Светой», раз уж ты её видел. Ладно? Спросим у неё всё напрямую. Не дав ему опомниться, она вышла из дома, оставив его стоять на пороге в растерянности. Дмитрий остался один в роскошной, пахнущей цветами и злобой прихожей с одной мыслью в промокшем от алкоголя мозгу: «Она не сказала “нет”». Марго сказала водителю, куда ехать, и, когда машина тронулась, поправила причёску, глядя в окно по левую руку от себя, и подумала: психические атаки Дмитрия были предсказуемы, как смена времён года. Конечно, раньше он не говорил, что покойные ожили, но иногда его заносило куда хуже, чем даже «воскрешение мёртвых». А вот звонок Воропаева ей лично… это было действительно интересно и пугающе. Она не знала, что Саша просто вытащил её из дома, лишь бы как можно быстрее убрать от Димы. Жанна возвращалась в свой кабинет с лёгкостью на душе. Документы из бухгалтерии, подтверждающие неожиданное, крупное поступление на новую коллекцию, лежали у неё в папке. Сама бухгалтерия не до конца понимала природу этих денег, но, как сказал старший бухгалтер, пожимая плечами: «Хозяин — барин. Сказали “принять” — значит, принимаем». Бумаги передали финансовому директору, та отнесла их на подпись президенту компании, и теперь шла по коридору, едва сдерживая улыбку. Бухгалтеры, кажется, чуяли неладное, но их работа была проста: деньги пришли — их учли. Она успокоила их, успокоила даже слегка встревоженного Андрея и наконец зашла в свой кабинет. Упала в кресло, откинулась на спинку, позволив себе три секунды чистой, безмятежной радости. Сделала несколько звонков по поводу закупки тканей — и совсем скоро коллекция будет шиться. Всё шло по плану. Телефон лежал на столе — безмолвный кусок стекла и металла, пока не вздрогнул, не залился вибрацией и не разорвал тишину пронзительным, настойчивым звонком. Жанна взглянула на экран. И действительно удивилась. «Рома Малиновский». Он звонил посреди рабочего дня. Странно. Не писал — именно звонил. Настойчиво, требуя немедленной реакции. Она села в кресле прямее, не спеша, принимая позу уверенного, контролирующего ситуацию человека. — Алло… — Привет, Кать, — его голос звучал ровно, но в нём чувствовалась лёгкая, неестественная напряжённость. — Можешь выйти на секунду? Под офис. Не хочу заходить, а поговорить надо лично. Внутри у неё всё сжалось в тугой, холодный узел. Зачем? Что случилось? Провокация? Но голос остался спокойным, ровным, как гладь зимнего озера. — Да. Подожди минут десять. Уже иду. Она накинула пальто, не глядя в зеркало. Лифт спускался мучительно медленно, давая ей время обдумать возможные сценарии. У здания «Зималетто» он остановил машину чуть в стороне от главного входа. Стоял, прислонившись к крылу, и, увидев её, выпрямился — резко, как по команде. Жанна подошла ближе, придерживая полы пальто на груди, чтобы резкий порывистый ветер не взметнул их — сейчас ей нужна была любая броня, даже тканевая. Рома смотрел на неё, он разглядывал её пристально, почти клинически. Как будто видел впервые и пытался найти черты другого человека. — Рома, всё хорошо? — спросила она первая, пытаясь завладеть инициативой, хотя интуиция уже шептала, что это невозможно. — Всё отлично. Хочу спросить у тебя кое-что, — он оторвался от машины, сделал шаг навстречу. Она осталась стоять ровно, не отступила ни на сантиметр, лишь поправила непослушный локон, который ветер швырнул ей на лицо. Этот мелкий жест выдавал нервозность. — Ты меня немного пугаешь, честно говоря. Спрашивай. — Тут такая вещь случилась. Нужен твой совет, — начал он, засунув руки в карманы дорогого пальто. Говорил он будто небрежно, отстранённо, но каждое слово было выверено, как ход в шахматах. — Мой отец недавно орал возле дома, что некая Жанна разорит «Зималетто», и нам надо сделать это раньше неё. Мол, «Андрюша посмел ударить его», и за это бизнес должен оказаться в руках моего отца, а не некой Жанны. И он упомянул, что этот бизнес был построен Лариными. И что Жанна — их дочь. Жанна не моргнула. Её лицо оставалось гладкой, непроницаемой маской из фарфора и льда. Внутри же всё кричало. Чёрт. Чёрт бы побрал всё это к чёртовой матери. — Я пытался найти информацию на этих Лариных, — продолжал Рома, наблюдая за малейшей тенью на её лице и не находя ничего. Вот это выдержка, — с почти профессиональным восхищением подумал он. — Странные они богачи. Тихие. Невидимки. — И? — односложно бросила Жанна, давая понять, что её терпение не безгранично. — И я подумал… где же я слышал имя «Жанна» в последние месяцы? А потом вспомнил. Это имя звучало рядом с тобой. Тебя несколько раз случайно путали с некой Жанной. И я… поговорил с Сашей. При упоминании Саши что-то ёкнуло у неё глубоко внутри. Саша… Почему ты мне ничего не сказал? Но лицо по-прежнему ничего не выражало, кроме лёгкой, снисходительной усталости от всей этой, по её мнению, надуманной истории. — Он меня убедил, что ты Катя и никакая не Жанна. И я почти поверил, — Рома усмехнулся. В усмешке была не только горечь, но и странное разочарование. — И что, перестал верить? — её голос был холоден, почти механичен. — Я нанял детектива. Наивный — забыл, что люди обычно легко покупаются… — он пожал плечами, словно отмахиваясь от собственной глупости. — Но сейчас не об этом. — Мой отец узнал, что я всё-таки ищу Лариных, и приставил за мной слежку в надежде, что я приведу его к ним. Он сделал паузу. Жанна молчала, но её разум уже лихорадочно работал, выстраивая оборону. — Сегодня с утра я заметил слежку. Узнал машину отца, его человека. А потом оказалось, что этот человек помешал ещё одному — следить за мной. Водителю Саши. Который, наверное, хотел удостовериться, что я не наврежу… не Жанне. Он улыбнулся, и в его глазах вспыхнул острый, аналитический огонёк. — Очень мило, правда? Такая забота. Жанна почувствовала, как почва уходит из-под ног. — Рома, в чём, собственно, должен быть мой совет? — спросила она, переходя в наступление, пытаясь вернуть диалог в русло обычного разговора коллег. — А вот в чём. Пока двое следивших разбирались между собой, кто главнее, я всё-таки прорвался. И нашёл Лариных. Поговорил с ними. Лёд. Именно лёд — огромная, тяжёлая глыба — обрушился ей на голову, плечи, проник внутрь и застыл в жилах. Барвиха. Родители. Их покой. Их безопасность. — Не скажу, что по душам, но моя тётя… она меня очень тронула. Её муж слегка напугал, — говорил Рома. В его глазах читалось сложное, неподдельное чувство: смесь любопытства, растерянности и зарождающейся… привязанности. — Нашёл Жанну? — бросила она с вызовом, закинув голову, принимая позу насмешницы, играя на его поле. — Это ты мне скажи, — парировал он мгновенно. — А мне откуда знать? — развела она руками в почти театральном, искреннем недоумении. Решила держаться до последнего. Молодец, — с суровой, почти уважительной гордостью подумал он. — Жань… Ой, прости. Кать, — он резко сменил тон. Он стал деловым, и в нём появилась стальная, не терпящая возражений нотка. — Я вот зачем приехал. — Анна Ларина позвонила и предложила встретиться сегодня вечером. Ещё с утра она не хотела со мной ужинать, а сейчас… передумала. Он внимательно посмотрел на неё. — Как ты думаешь, зачем эта встреча? Жанна почувствовала, как мурашки пробежали по спине. Вечер. Встреча. Что они задумали? Зачем им рисковать? — Боишься, что не вернёшься оттуда живым? — спросила она, и в голосе звучала лишь лёгкая ирония. — Ну, её муж может такое организовать. Тот, что отец… Жанны. — Интересная теория. То есть ты боишься смерти? — Нет, — он покачал головой. — Просто мне намекнули, что откроют что-то очень важное. Из прошлого. Слово «прошлое» повисло между ними, как призрак. Жанна напряглась, почувствовала, как холод внутри сменяется лихорадочным жаром тревоги. — И ты едешь туда… чтобы узнать прошлое? Или зачем? — её вопрос прозвучал резче, чем она планировала. — Ну да. Узнать прошлое. Познакомиться. Подружиться. — Ну, тогда езжай. Вот тебе мой совет, — она выдохнула, делая вид, что сбрасывает с себя эту тяжесть. — А если боишься смерти — выпей противоядие и надень бронежилет. Предупреди кого-нибудь, что если не выйдешь из ресторана, значит, тебя «прибрали». Она ухмыльнулась, и он наконец рассмеялся — коротко, искренне. — До вечера? — спросил он. В этом вопросе был намёк. Не на встречу с Анной и Борисом — а на надежду, что прошлое, которое они откроют, и есть Жанна. — О, нет, у меня другие планы, — парировала она легко. — Не смогу тебя сопровождать к твоим родственникам. — Я рад знакомству, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. В этих словах не было прощания. Было: «Я рад познакомиться с тобой, настоящей. Не с Катей. А с той, кто скрывается за ней». — А я-то как рада, что ты познакомился со своими родственниками, — парировала она, ухмыльнувшись в ответ, чётко обозначая границу: маску она снимать не собиралась. Он понимающе кивнул и подмигнул, сел в машину, завёл мотор. Помахал рукой в прощальном жесте и вырулил с парковки, растворившись в потоке. Жанна осталась стоять на холодном ветру. Маска с её лица спала, уступив место бледности и глубокой, животной усталости. Она медленно, но все так же уверенно, повернулась и пошла обратно к дверям офиса. Ей нужно было звонить. Сейчас же. Матери — чтобы понять, как они могли не предупредить её о визите Ромы. Саше — чтобы выяснить масштаб слежки и причину его молчания. Она достала телефон, чтобы позвонить, но экран уже светился входящим вызовом — «Крёстный». Что ещё случилось? — мелькнула мысль, окрашенная предчувствием нового удара. Она приняла вызов, поднося трубку к уху, и продолжила движение к двери, пытаясь сохранить хотя бы видимость нормальности. — Алло… Крёстный, всё хорошо? — Привет, красавица, — голос на том конце был серьёзным, без привычной балагурной нотки. Это сразу насторожило. — Слушай, тут такое дело… Ты должна знать. Мне это не нравится. — Так… говори мне всё, — приказала она, останавливаясь посреди пустынной парковки. Ветер свистел в трубке. — Анна позвонила. Сказала, что Боря теперь всё знает про Свету. Жанна застыла, будто её ударили током. — Они собираются… познакомить Рому со Светой. Сегодня. Сказать, что она жива. Чтобы проверить, какие у Малиновского-младшего намерения на самом деле. Слова крёстного обрушивались на неё, как тяжёлые камни. — Познакомить. Сегодня. Проверить реакцию... Безумие. Чистейшей воды безумие и риск. — Они не хотели тебя грузить ещё и этим, — продолжал он, и в его голосе звучала та же тревога, что теперь клокотала в ней. — А проверить они собрались, увидев, как он отреагирует на то, что мать его… жива. Жанна подняла голову к низкому, свинцовому небу, затянутому облаками. Холодный ветер обжигал лицо, но она не чувствовала ничего, кроме ледяной пустоты внутри. Глупая, отчаянная попытка родителей всё контролировать, всё прощупать самим могла взорвать и без того шаткую конструкцию. — Как отец? — спросила она тихо, почти беззвучно, имея в виду состояние Бориса после шока. — Сказал, что как только моё сердце встанет на место — он меня убьёт за то, что я скрывал факт, что был мужем его своячницы, — крёстный хмыкнул, но в этом звуке не было веселья. Только усталая готовность принять любую расплату. — Остынет, — автоматически произнесла Жанна, но сама в это не верила. Гнев Бориса был стихией, а не эмоцией. Его нужно было переждать, как ураган. — Знаю… — помолчав, сказал крёстный. — Света собралась на эту встречу? — Да. Хоть я и говорю, что это слишком рискованно. Непонятно, как паренёк отреагирует… Он может всё сорвать. Или… сам сорвётся. В его голосе сквозь тревогу пробивалась забота о женщине, которая была его единственной любовью. Жанна закрыла глаза. Перед ней проплывали образы: взволнованное лицо Ромы на парковке, строгий профиль отца, хрупкая фигура Светланы. Все они сейчас двигались, как фигуры на шахматной доске, по которой вот-вот пойдёт трещина. И ходы делала не она. Она сделала глубокий, дрожащий вдох, заставляя ледяной воздух обжечь горло и прояснить мысли. — Решим, крёстный, — сказала она, и её голос внезапно обрёл твёрдость — ту самую сталь, что держала на плаву весь этот план «Зималетто». — Решим. Мы не можем пустить это на самотёк. Если уж проверка — так проверка. Но посмотрим, какая… — Держи меня в курсе, красавица. Я на линии, — просто сказал крёстный, и связь прервалась. Она расправила плечи, в последний раз взглянула на небо — теперь уже не как на бесприютную пустоту, а как на поле предстоящего сражения, — и решительным шагом направилась в офис. Рома сидел за столиком у окна, медленно вращая пальцами стопку с холодной водой, и наблюдал за тем, как за стеклом один за другим загораются вечерние огни, отражаясь в тёмном асфальте и стеклянных фасадах. Он пришёл на полчаса раньше — не из вежливости и не из показного уважения, а по старой, въевшейся привычке человека, который предпочитает сначала освоить территорию: понять, где входы и выходы, какие столики простреливаются взглядом, а где можно остаться незамеченным, если понадобится уйти быстро и без лишнего шума. Что же они мне расскажут? — думал он, рассеянно следя за прохожими. Думал, познакомят с Жанной. Но после её реакции на парковке стало ясно — не сегодня и не так. Ровно в назначенное время, словно по внутреннему, безошибочному хронометру, в дверях ресторана появились Анна и Борис Ларины. Они не вошли — они именно явились, заполнив пространство вокруг себя спокойным, тяжёлым авторитетом людей, привыкших, что с их присутствием считаются. Борис был в тёмном пальто, с лицом жёстким и неподвижным, словно высеченным из уральского гранита, а Анна — в безупречно сидящем элегантном костюме, с тем особым взглядом, в котором не было ни суеты, ни лишних эмоций, только внимательная, холодная проницательность. Подойдя к столику, Борис отодвинул стул для жены с рыцарственной, почти старомодной чёткостью, и лишь убедившись, что Анна устроилась удобно, сел сам, заняв место напротив Ромы. — Я не ожидал, что вы так скоро назначите встречу, — произнёс Рома, тщательно выверяя интонацию, балансируя между уважением и желанием не выглядеть мальчишкой перед двумя людьми, чьё превосходство ощущалось без слов. — Но, признаться, приятно удивлён. Анна медленно сняла перчатки, аккуратно уложила их рядом и только после этого подняла на него взгляд. — Мы будем откровенны, Роман, — сказала она мягко, но в этом мягком голосе не было ни капли душевности. — Мы не до конца верим, что ты хочешь лишь «познакомиться поближе». — Я понимаю ваше недоверие, — начал он. — Но могу заверить… — Заверения мы оставим для нотариуса, — спокойно, но весомо перебил его Борис, и его низкий голос словно на мгновение приглушил фоновую музыку ресторана. — Мы предпочитаем проверять. Рома почувствовал, как в желудке неприятно холодеет. — Каким образом? — спросил он, уже догадываясь, что ответ ему не понравится. — Мы познакомим тебя с одним человеком, — сказала Анна, и в её взгляде мелькнуло что-то, что он не смог однозначно прочитать: ни злорадство, ни страх — скорее спокойная, почти сочувственная решимость. И именно в этот момент за его спиной раздался звук каблуков — не быстрый и не нервный, а медленный, отчётливый, уверенный, такой, который не оставляет пространства для сомнений и не требует оборачиваться, чтобы понять, кто идёт. Шаги приближались прямо к их столику. — Со мной, — произнесли спокойно и властно. Все трое одновременно повернули головы. К столику подходила Жанна. Её походка была настолько уверенной, а выражение лица — настолько собранным и цельным, что в её пластике сразу читалось нечто большее, чем просто самоуверенность: это было состояние человека, привыкшего занимать своё место без объяснений и разрешений. Рома медленно приподнял бровь и позволил себе едва заметную ухмылку. Все таки они...Да и вот она. Настоящая. Анна и Борис переглянулись мгновенным, беззвучным диалогом: «Ты?» «Нет. Ты?» В их взглядах читался неподдельный шок. Их дочь только что ворвалась в их собственную интригу, взяв штурвал на себя. Официант поспешно подскочил, чтобы принять её пальто. Жанна позволила это сделать, не глядя, с той естественной небрежностью, с какой королева принимает должное. Борис почти автоматически отодвинул для неё стул, и она села, поставив сумку не на пол, а на подставку, мгновенно подкатанную услужливым официантом. Три пары глаз были прикованы к ней. Жанна выдержала эту паузу, эту тишину, словно специально давая ей растянуться, сделать весомой и ощутимой. — Ларина Жанна Борисовна, — наконец произнесла она спокойным, тихим голосом, который, тем не менее, будто прорезал общий шум зала. — Двадцать пять лет. Светлый ум. И весьма принципиальное восприятие действительности. Твоя троюродная сестра.