Ходячее бедствие!

— Рад знакомству, — Рома ухмыльнулся уже по-настоящему, глядя ей прямо в глаза, пытаясь найти в их глубине знакомые огоньки Кати. — Я думал, ты занята сегодня. — Катя — занята. А Жанна — нет, — парировала она, и в её голосе зазвенела сталь, отточенная двойной жизнию и неоспоримой властию. — Ты говорил с Катей на парковке. А Жанны ты ещё не видел, дорогой мой кузен. Да и кто тебе сказал, что во мне живут всего лишь две личности? — Этот вопрос немного разрядил сложную атмосферу за столом. — Зачем ты вошла в «Зималетто»? — выпалил он, переходя в атаку, пытаясь сбить её тон, вернуть себе контроль над беседой, которая стремительно ускользала. — Погоди, — она мягко подняла руку, и этот небрежный, почти изящный жест обладал непререкаемой силой команды «стоять». — Ты там что-то говорил о том, что хочешь только познакомиться с роднёй. Что, по-твоему, пошло не так? Вот она я — твоя родня. А ты об офисе спрашиваешь. Так, может, всё-таки другие цели преследовал? — Вот она, Жанна, да? — он рассмеялся коротко, беззвучно, но в его глазах вспыхнуло неподдельное восхищение. Ему нравилось это в людях; наверное, так тянуло к Кате как к человеку, потому что люди, которые извергали этот холодный огонь, всегда его располагали. — Это — Жаночка. И тебе, поверь, лучше никогда не видеть Жанну Борисовну. — В её голосе прозвучало не предупреждение, а констатация факта. — Теперь ответь мне: зачем тебе знать, что я делаю в «Зималетто»? — Интересно, Кать… ой, Жан, интересно, — он наклонился через стол, сокращая дистанцию и переходя на шёпот. Его взгляд стал пронзительным, сканирующим. — Если ты Ларина… зачем ты помогала? Почему не подставляла с самого начала? В этом нет логики. Не понимаю. В её глазах, до этого холодных и непроницаемых, как зимнее озеро под первым льдом, вспыхнул живой огонёк. Не гнев, а азарт шахматиста, увидевшего, как соперник делает неочевидный, многоходовый ход. — Подумай. У тебя есть чем, раз уж ты здесь, — он жестом обозначил весь стол, их странную, натянутую компанию. — Ты что-то делаешь, — медленно, собирая в голове рассыпанные пазлы, проговорил Рома. Его взгляд не отрывался от её лица. — Что-то, что не видно с первого взгляда. Она смотрела ему в глаза, и на её губах играла лёгкая, чуть хищная улыбка. Его глаза бегали по её лицу, выискивая малейшую трещину, остановились на карих, глубоких глазах — и там, в их глубине, он впервые увидел не маску, а ум. Беспощадный и блестящий. Он ухмыльнулся, осенённый догадкой. — Погоди… Для такой, как ты, месть — это не прямолинейное уничтожение. Ты не уничтожаешь бизнес в лоб. Ты его… отжимаешь. Так же, как это они сделали в прошлом? Жанна позволила себе чуть более широкую, загадочную улыбку, и уголки её губ тронуло что-то вроде одобрения. Он попал в точку. — Лучшая месть, Роман, — когда человек роет яму сам. А ты лишь… слегка направляешь лопату в нужную сторону. И наблюдаешь. Иногда даже подаёшь воду, когда он устаёт. Чтобы копал дальше, глубже, с большим энтузиазмом. Он замер, поражённый и восхищённый одновременно. Так вот она какая, их игра. Глубокое, почти элегантное коварство, построенное на знании человеческой природы. — Ты хочешь рассказать обо мне кому-то? — спросила она, понизив голос до доверительного, интимного шёпота, проверяя его лояльность. — Нет. Не хочу. А Саше это зачем? — бросил он внезапно, как отточенный нож в темноту, пытаясь застать её врасплох. Мгновенное, микроскопическое напряжение пробежало по её лицу — лёгкое подрагивание века, почти невидимое замирание дыхания. Она лишь чуть приподняла бровь, но для Ромы, который теперь изучал её как карту сокровищ под увеличительным стеклом, этого было достаточно. «Стоп. Не о Саше сейчас», — прочитал он на её мгновенно затянувшемся лице и, следуя инстинкту, перевёл взгляд на Бориса. Тот сидел, как изваяние, скрестив руки перед собой. Услышав имя Воропаева, он посмотрел на дочь с немым вопросом в глазах. А она совершенно не подала виду, хотя краем взгляда точно это заметила. Борис не знает. И это странно… Похоже, Жанна играет в свою отдельную игру, — пронеслось в голове Ромы. Он медленно, понимающе ухмыльнулся. В ушах у него прозвучал голос Саши около ресторана вчера: «Ты ещё не знаешь, что меня ждёт». Теперь он знал. И ему искренне, почти по-братски, стало его жалко. Борис был грознее Анны в разы, да и тот факт, что Воропаевы исторически считались врагами Лариных, здорово усложнял жизнь этой парочке. — Ром, — голос Жанны, холодный и чёткий, как удар хлыста, вернул его к реальности. В нём не было и тени паники, только сухая, деловая сделка. — Не принимай на свой счёт, но я не до конца тебе доверяю. Это не твоя проблема, а моя. Я себе-то только по крупным праздникам доверяю… Мне нужно, чтобы ты доказал мне, что не собираешься раскрывать мою личность никому… И тогда тебя ждёт сюрприз. — Какой? — он насторожился, чувствуя, как сердце замерло в груди в мучительном ожидании. Она увидела его взгляд — заинтересованный, взволнованный, полный именно тех эмоций, на которых она и рассчитывала. И в этот момент решилась. Решилась на вторую линию своего плана, который придумала за те несколько бессонных часов, что прошли после их разговора на парковке. — Я привезу тебе твою мать. В воздухе повисла абсолютная, звенящая тишина, которую, казалось, можно было разрезать ножом. Анна и Борис уставились на дочь, как на внезапно заговорившую статую. Если она решилась познакомить их, зачем пришла сюда и открыла свою личность? Они не понимали её логики, но знали одно: если Жанна что-то делает — значит, точно знает, зачем. Рома замер. Его лицо стало абсолютно пустым, будто все процессы в мозгу остановились, оставив после себя лишь белый шум. В ушах зазвенело, заглушая всё вокруг. — Что? — это был не вопрос, а выдох неверия, сдавленный, хриплый звук, вырвавшийся из перехваченного судорогой горла. Мир сузился до этой её фразы, фразы из невозможных слов… — Я узнала пару месяцев назад, что твоя мать жива. Несмотря на то что Марго и Дима закрыли её в психбольнице, она инсценировала смерть и сбежала. Потом она надеялась украсть тебя, забрать от отца… но тут Павел нашёл её и начал угрожать. И она должна была бежать вновь… — Ты… шутишь. Быть не может… — его голос сорвался, стал хриплым и детским, потерянным. Он тряхнул головой, как бы отгоняя наваждение. Это была не радость. Это был шок такой силы, что тело отказывалось его принимать. В груди что-то сжалось ледяной рукой, перехватив дыхание. Он видел её, слышал слова, которые она говорила, но их смысл отскакивал от сознания, как горох от стенки. Мать. Жива. Два слова, которые перечёркивали двадцать семь лет жизни, построенной на лжи и потере. — Она жива. Я сама была в шоке. Но я приведу её к тебе за руку, когда увижу, что мы на одной стороне. — А если не увидишь? — прошептал он, и в его глазах бушевала буря: дикая, болезненная надежда, панический страх новой, более изощрённой ловушки, недоверие ко всем и ко всему на свете. — Тогда ты так и не увидишь свою мать. — Лжёшь… — он прошептал, но без прежней уверенности. — И я тебя уже немного изучил, Катя… ой, Жанна. Если бы не хотела знакомить — не сказала бы, что она жива. — Ты меня совсем не знаешь… — она ухмыльнулась, и в этой ухмылке была вся её сложность, все её тайные уровни. Хоть он и был прав, она собирается их сегодня познакомить, и было даже мило, что он заметил даже под всеми масками эту её черту. — А ты планировала мне её вообще показать? Или это просто козырная карта? — Да, — ответила Жанна без тени смущения, с ледяной, обезоруживающей прямотой. — Когда закончу дело — думала вас познакомить. Но ты оказался… достаточно смышлёным. Достаточно смышлёным, чтобы понять систему, и достаточно хитрым, чтобы в ней не застрять. Поторопился. Его будто осенило. В памяти, ярко и чётко, всплыл разговор с Юлианой, когда его взяли на работу.

«— Юлиана, я благодарен за доверие, но тут столько кандидатов лучше меня. Зачем я вам? У меня нет опыта в рекламе, больше в маркетинге, а вы меня берёте… да ещё на солидную должность… К тому же сами позвонили и предложили роботу. Я удивлён… — Одна наша клиентка из «Зималетто» посоветовала вас как специалиста. Назвала достаточно смышлёным… достаточно смышлёным, чтобы понять систему, и достаточно хитрым, чтобы в ней не застрять. Эта молодая женщина — мой друг, и я решилась ей помочь… — Какая клиентка? Кому я должен быть благодарен? — Молодая. И безумно красивая…

Он слегка засмеялся тогда: — Молодые красивые женщины, которые могли так сказать обо мне, не сформулировали бы так предложение, Юлиана. — А вы и вправду смышлёный. Это точно не ваша любовница… даже если бы хотели этого, с ней у вас ничего бы не получилось. Но постарайтесь не разочаровать её и меня».

— Это… ты была. Ты помогла с работой, — он уставился на неё, и в его взгляде смешались потрясение, благодарность и новая порция недоверия. Она внутри мысленно чертыхнулась и укусила себя за язык — не хотела, чтобы он это знал, не хотела открывать лишние карты. — Мать увидеть хочешь? — её вопрос прозвучал прямо, безжалостно, как ультиматум, не оставляющий пространства для манёвра. Последний барьер. — Ты врёшь… — Твоя мать жива, — внезапно, грубо, как удар обухом топора, сказал Борис. Его низкий голос врезался в тишину, придавая словам вес неоспоримого факта. Рома вздрогнул всем телом и посмотрел на него. В суровых глазах этого человека, в этих глазах, видевших слишком много правды и боли, не было ни капли лжи. Только тяжесть от этого знания, как будто он много лет нёс в себе этот чужой, тяжёлый, неудобный секрет. И почему-то этому Рома поверил мгновенно и безоговорочно. Есть правда, которая не нуждается в доказательствах — она чувствуется кожей, как смена давления перед грозой, как земля под ногами. — Поверь, она мечтает увидеть тебя, — тише, почти нежно добавила Анна, и в её голосе, обычно таком собранном, впервые прозвучало неподдельное, материнское сострадание. — Она не хотела быть вдали. Так сложились обстоятельства. Павел узнал, что она жива, и угрожал ей. Ей пришлось снова исчезнуть… и она решила исчезнуть так, чтобы наверняка… Если бы не это… ты бы в возрасте десяти лет познакомился со своей матерью. Именно тогда она планировала тебя забрать. Украсть, если угодно. Рома закрыл глаза. Мир за его веками закружился, распадаясь на тысячи острых, режущих осколков старой, привычной лжи и новой, невероятной, ослепительной правды. Шок был не просто неприятным — он был физическим. Сдавило горло, в висках застучало молоточками, в ушах зазвенела тонкая, высокая нота, заглушающая всё. И сквозь этот хаос пробивалось одно ясное, жгучее понимание: это может быть правдой. И от этого возможного «может» сжималось всё внутри — животный страх снова быть обманутым и дикая, запретная надежда, от которой кружилась голова. Он открыл глаза. Взгляд его был мутным, затуманенным внутренней бурей, но в нём уже читалось решение — не рассудочное, а инстинктивное. Он медленно, как будто каждое движение давалось с невероятным усилием, кивнул. Сначала — Жанне. Потом — её родителям. Голова была тяжёлой, налитой свинцом. — Что вы хотите? — спросил он, и голос его звучал глухо, выжженно, лишённый всяких интонаций. — Докажи, что ты с нами заодно… — Как доказать? Жанна не ответила сразу. Она изучала его лицо, ища в нём не слабость или растерянность, а тот самый потенциал для действия, ту искру решимости, которую можно раздуть. — Ты злишься на своего отца? — спросила она неожиданно, тихо, как бы между делом, но каждый в этом зале понял, к чему клонится речь. Анна поняла сразу. Её лицо исказилось мгновенной, острой тревогой. — Жаночка, не надо… — вырвалось у неё, почти шёпотом, инстинктивное желание защитить её, — от того, что может случиться, если та закончит мысль. Анна знала Дмитрия. Знала его ярость, его мстительность. Она уже подозревала, что дочь затеяла нечто рискованное. — Надо, мама, — возразила Жанна, не отводя взгляда от Ромы. Её голос был твёрд, как алмаз, и холоден, как лёд. — Иначе это всё только разговоры. Мне нужны гарантии. Я должна довести это дело до конца. Или не надо было начинать вообще. Она держала ледяное, непроницаемое лицо, хотя внутри ему искренне сочувствовала. Узнать, что твоя мать, которой тебе так не хватало всю жизнь, жива, — это был удар под дых. И он был прав: она собиралась познакомить их при любом раскладе. Но сейчас ей нельзя было показывать своих эмоций, нельзя было давать слабину. Она знала: чтобы по-настоящему доверять ему, его надо сделать своим соучастником. Сыграть на его эмоциях, на его боли, на его жажде справедливости. Рома поднял на неё взгляд. В его глазах, ещё секунду назад полных детской растерянности и боли, вспыхнул сухой, жёсткий, почти злой огонёк. Он не стал отрицать, не стал оправдываться, прикрываться сыновним долгом. Он просто выдохнул правду, которая жила в нём годами, как ржавый гвоздь в стене, отравляя всё вокруг. — Ненавижу его, — сказал он тихо, но так, что каждое слово отозвалось в звенящей тишине тяжёлым, металлическим звоном, падая на стол, как гиря. Жанна позволила себе лёгкую, почти невидимую улыбку — не торжествующую, а удовлетворённую, точную. Она нашла рычаг. Самый верный. — Чтобы обрести мать, надо обмануть отца, — констатировала она, как выводят математическую формулу. — Позвони ему. Сейчас. Скажи, что нашёл Лариных. Что они не говорят напрямую, что мстят, но тебе кажется, что они тебе лгут. Скажи, что ты подумал и решил — лучше действовать вместе с ним. Прибрать «Зималетто» к рукам до того, как мы его развалим. Рома уставился на неё, пытаясь понять подвох. — Зачем тебе это? — Чтобы ты показал мне, что ты со мной заодно на деле, а не на словах, — пояснила она без тени сомнения. — Я получу доказательство твоего выбора. Ты познакомишься с матерью. А я буду знать, что там, в твоём лагере, планирует твой отец. Взаимовыгодный разведданный обмен. Да и тебе помогу идти дальше по жизни — думаю, после этого вся та боль, что у тебя к отцу, просто… испарится. Освободит место для чего-то нового. — Он не поверит, — усомнился Рома, но уже машинально, по привычке, в то время как его мозг лихорадочно искал нужные интонации, подходящие слова для отца — те самые, которые он так часто слышал от него самого. — Поверит, — Жанна наклонилась через стол ближе, и пространство между ними сжалось, наполнилось напряжением. Её серьги, холодные изумруды в золоте, качнулись, поймав луч света от люстры, и ослепительно, коварно блеснули. — Я сделала всё, чтобы он поверил. — Что ты сделала? — спросил он, поражённый масштабом её игры, её способностью просчитывать ходы на месяцы вперёд. — Да или нет? — парировала она, не отвечая. Её взгляд не давил, но и не оставлял ни сантиметра пространства для манёвра. Это был ультиматум на пороге рая, который она ему открыла. Нельзя было зайти туда, не заплатив вступительный взнос. Рома усмехнулся — горько, с вызовом, с тем самым вызовом, который всегда жил в нём под слоем цинизма. Он взял свой телефон. Палец завис над именем «Отец» в контактах. Эта секунда тянулась вечность, наполненная биением его собственного сердца. Потом он нажал «вызов» и поднёс трубку к уху, не отводя взгляда от Жанны, как будто черпая в её холодной уверенности силы для этой лжи. — Да… Привет, папа, — его голос изменился, преобразился. В нём появились знакомые, отточенные нотки деловой холодности, лёгкой усталости от всех этих «чужих, наивных людей». — Помнишь наш разговор? Ну, около моего подъезда… Я согласен. Почему? Я узнал, кто такие Ларины. Она и вправду Жанна. Надо действовать, пока эта компания не пала… Я серьёзно. Лучше мы, чем кто-то другой. Жанна наблюдала за ним, и на её губах дрогнул уголок — едва уловимое движение, которое он всё равно поймал. Она видела, как он вживается в роль, как его поза становится увереннее, жёстче, как плечи расправляются, а взгляд становится сосредоточенным и острым. Он играл — и играл блестяще, с тем самым циничным блеском, который он унаследовал от отца, но направил в другую сторону. И он улыбнулся ей в ответ, глядя прямо в глаза, будто говорил: «Смотри, на что я способен». — Ладно… Понял… — он слушал отца, его лицо стало сосредоточенным, внимательным. — Что ты хочешь сделать? Какие акции? Марго мне переписала? Жанна кивнула почти незаметно, подтверждая этот факт. Рома приподнял бровь в немом вопросе («О чём речь?»), но голос его не дрогнул, оставаясь ровным и заинтересованным. — Нет, ещё не знаю… Принять их? Приму… И? Инсценировать перевыборы президента? Он закатил глаза с хорошо сыгранным, почти подростковым раздражением, и Жанна едва сдержала улыбку. Рома понял, что именно этого она и ожидала — этой конкретной, грубой, силовой идеи от Дмитрия. Она быстро вытащила из сумки маленький блокнот и дорогую ручку, написала несколько слов стремительным почерком и пододвинула листок к нему. Он читал следом за движением её руки, впитывая смысл. «Давай лучше запросим аудит». Он прочитал и уставился на неё, ошеломлённый простотой и гениальностью. Это было… идеально. Не грубый захват, а административный, законный удар, который выглядел бы как забота о бизнесе. Она лишь уверенно кивнула и продолжила писать новую инструкцию; её пальцы двигались быстро и точно. — …Андрей наделал дел, Паша сам его уберёт, и тогда высуну свою кандидатуру… Ну да, я сын своего отца, — он фыркнул в трубку, вкладывая в эти слова нужную, ядовитую смесь фамильного цинизма и личных амбиций. Его взгляд скользнул по новым словам на бумажке. — Когда? Жанна вывела: «В день презентации новой коллекции. Для эффектности». — В день презентации коллекции… Да, для эффектности действия, — он повторил дословно и улыбнулся. Удар в самый уязвимый, публичный момент, когда всё внимание приковано к компании. — Давай. Он положил трубку. В ресторане повисла тяжёлая, гулкая тишина, теперь наполненная отзвуками только что совершённого предательства, которое пахло холодным расчётом и новой свободой. — Какие акции? Какой аудит? — быстро спросил он, выходя из роли; его голос снова стал его собственным — усталым, но живым. — Так… — Жанна откинулась на спинку стула, её движение было плавным, почти усталым. — Твой отец думает, что у тебя через Марго уже есть пакет акций «Зималетто» на пять процентов больше, чем сейчас. Это не так. А аудит… его запросят и без тебя. Твой отец об этом не знает, он не в Совете. А сейчас… — она сделала драматическую паузу, дав ему время осознать всю картину, — я познакомлю тебя с твоей матерью. Но если ты меня обманешь и выдашь мою личность Совету или скажешь отцу про наш сегодняшний план… я это видео покажу Совету. Скажу, что мы не поделили дивиденды, и ты передумал их подставлять только из-за этого… И всем крупным HR-агентствам города скину этот «мультик» с подписью, что ты — ненадёжный работник и акционер, который играет в шпионские игры вместо работы. Ты будешь не просто безработным. Ты будешь изгоем в своей же среде. Придётся менять не только город, а, возможно, и страну, и начинать всё с нуля. С нуля — это в твоём случае с «нулевым» доверием. Она показала рукой в угол потолка — туда, где почти незаметно, но неумолимо мигал крошечный красный огонёк камеры наблюдения, направленный прямо на их столик. Рома лишь ухмыльнулся — теперь уже с оттенком горького, безоговорочного уважения и понимания правил игры. Она продумала всё. Абсолютно всё. И чёрт возьми, он не мог не восхититься этим, даже когда эта железная логика была направлена против него. — Где моя мать? — спросил он, и его голос снова сорвался, выдав всё накопленное за этот бесконечный вечер напряжение, боль, надежду и страх. — Сейчас приведу. — Она… здесь? — Да. Она ждёт этой встречи очень много лет. — Жанна встала, её стройная фигура на мгновение заслонила яркий свет люстры, отбросив на него тень. И, уже отходя от стола, она обернулась и добавила тихо, почти шёпотом, но так, что каждое слово, обжигающее и нежное, достигло его уха: — И прошу… не обижайся на неё. У неё не было выбора. — Что? — он не понял, его мозг был ещё перегружен. Но она уже не отвечала, лишь надеялась, что он услышал и запомнил. И уверенной, бесшумной походкой — лишь отчётливый, властный стук её каблуков по паркету нарушал звенящую тишину зала — направилась к двери. Там она на мгновение замерла на пороге, открыла дверь и махнула рукой, подзывая кого-то, кто ждал своего часа. Света сидела в машине Жоры и держала его руку так крепко, что её пальцы побелели. Её ладонь была холодной и влажной. — А может, надо было всё-таки дать Анне и Боре познакомить меня с ним? — прошептала она, глядя в темноту на освещённый вход ресторана. — А вдруг Жанна… передумает? — Слушай меня, дорогая, — голос Жоры был низким, успокаивающим, как тёплое одеяло. Он прикрыл её руку своей второй ладонью, согревая. — Жанна лучше всех знает, что тут к чему. Она внутри этой игры. Она всё сделает правильно. Ты же её знаешь — если сказала «сегодня», значит, сегодня. — Как он отреагирует?.. Как? — её вопрос висел в воздухе, полный вековой, материнской тоски. — Я надеюсь, хорошо, любовь моя. Но ты должна быть готова… ко всему. К разным реакциям. К шоку. К гневу. Даже к отторжению. Это нормально. У него в голове сейчас рухнул целый мир. — Я готова… — она кивнула быстро, настойчиво, словно убеждая себя. — Я готова. Я много лет… репетировала эту встречу в голове. Каждую ночь. Так они и сидели — она, застывшая в ожидании, он, её тихая, непоколебимая скала, — пока на пороге ресторана не появилась Жанна. Она выглядела спокойной и властной, как всегда. Увидев их машину, она помахала рукой — короткий, деловой жест: «Время пришло». Света вцепилась в руку Жоры так, что ему стало больно. Он не одёрнул её. Он просто разжал её пальцы, поднёс её ладонь к своим губам и поцеловал — долго, с той нежностью, которая была их общим языком все эти годы. Потом вышел, обошёл машину, открыл ей дверь. Буквально вывел её наружу, будто она была хрупкой фарфоровой куклой, которая вот-вот рассыплется. Он обнял её за плечи, почувствовав, как она мелко дрожит, и повёл к Жанне. Жанна встретила их несколькими шагами от входа. Её взгляд был твёрдым, но в нём читалось одобрение — для Светы. Она молча приобняла женщину за плечи — жест одновременно защитный и направляющий — и мягко, но неуклонно повела её внутрь. Жора зашёл следом, но держался на несколько шагов позади, превратившись в тень, в телохранителя, в молчаливого свидетеля. Он встретился взглядом с Борисом. Тот сразу заметил его — своего лучшего друга, которого он, как оказалось, совсем не знал. В глазах Бориса стояла не просто обида — там была пустота, будто опора его мира дала трещину. Жора понимал, что Боре нужно время, но ему было мучительно сложно выдерживать этот взгляд — тяжёлый, разочарованный — от своего единственного друга. Анна чувствовала, как под её ладонью рука мужа стала холодной и одеревеневшей. Для него мир сегодня рассыпался на осколки: лучший друг столько лет скрывал такую вещь, да и сейчас он увидит свояченицу, которую много лет считал пропавшей, почти мёртвой. Она взяла его за руку под столом, и их пальцы сплелись в тугой, безмолвный узел поддержки. Рома сидел за столом, смотрел перед собой в одну точку. Его спина была неестественно прямой, плечи напряжены до каменной скованности, будто он сдерживал невидимую дрожь. Он боялся повернуть голову, будто боялся увидеть призрак, который развеется от одного неверного движения. Жанна без лишних слов отодвинула стул рядом с ним. Стул скрипнул по полу. Звук, резкий и бытовой, заставил Рому вздрогнуть всем телом. И только тогда, медленно, преодолевая невероятное внутреннее сопротивление, он начал поворачиваться, как будто против мощного течения. Света села. Она была бледна, как полотно, губы почти бесцветны, но сидела прямо, с достоинством отчаяния, глядя на его профиль. Он повернул голову. И замер. Его взгляд скользнул по её лицу — сначала невидяще, мимо, как через запотевшее стекло. Потом вернулся. Зацепился за линию скулы, за изгиб брови. Сфокусировался. Его мозг, ещё не оправившийся от первого шока, от абстрактной информации о том, что она жива, теперь получил подтверждение в плоти и крови. Но это была не та мать из его смутных, выцветших детских воспоминаний. Это была… его помощница по дому. Та самая тихая, услужливая женщина, которая приходила в его дом последние недели. Которая мыла его чашки и гладила рубашки. Которая смотрела на него таким странным, печальным, тоскующим взглядом, от которого он порой невольно отворачивался. Которая всегда находила предлог задержаться на минутку, когда он был дома — то цветы полить, то вопрос задать. Логика, интуиция, все разрозненные осколки пазла с оглушительным грохотом обрушились в одну точку, оставив в ушах звон. — Елена?.. — его голос был хриплым, чужим, будто порванным изнутри. Он назвал её по тому имени, которое знал. — Вы… тут как?.. — Рома… — её голос сорвался на первом же слоге, стал тонким, прозрачным, как лёд, готовый треснуть. Она сделала усилие, вдохнула полной грудью, выпрямилась ещё больше. — Я Светлана. Я пришла в твой дом… как помощница… чтобы увидеть тебя. Просто увидеть, каким ты стал. Боялась признаться с порога… боялась разрушить всё, что у тебя есть. Хотела быть рядом хоть тенью… хотя бы так. Он молчал. Его лицо было маской абсолютной, леденящей пустоты. Шок был настолько глубоким, что выжег все эмоции дотла, оставив только стерильный, жуткий вакуум. Он смотрел ей в глаза, искал в их глубине ту женщину из прошлого — и не находил. Находил только бездонную боль, робкую надежду и такую вселенскую, клокочущую вину, что его собственная душа содрогнулась в ответ, как струна. Мир сузился до её глаз — зелёных, настолько зелёных, что летний лес бы позавидовал, — и до жуткого ощущения, что пол уходит из-под ног, а зал медленно плывёт. Он искал в её взгляде обман, подвох, лицо актрисы, но находил только голую, беззащитную правду, которая была в тысячу раз страшнее любой лжи. И вдруг, глядя уже не на «Елену», а сквозь неё, пытаясь увидеть Свету, его осенило. Свежая, острая деталь врезалась в сознание. Утром, в доме Лариных, он заметил, как Анна, задумавшись, наклонила голову и поднесла руку к виску. Как положила руки на ручку стула. И он отметил про себя — странно знакомые жесты, да и манера говорить была ему знакома не только в отношении Жанны. Это было ему знакомо, но он не мог понять, от кого это было ему знакомо. И сейчас, глядя на эту женщину, он увидел тот самый наклон головы, ту самую линию плеча в момент волнения. Это была она. Она была там, рядом, в той же комнате. А она, глядя на него, видела не взрослого мужчину в безупречно сидящем дорогом пиджаке. Она видела мальчика. Того самого, маленького, со светло-рыжими кудрями, которые выбивались из-под шапки. Она вспоминала, как качала его на старых качелях в парке около дома. Он смеялся тогда, запрокинув голову, а она боялась, что он выскользнет из её рук, и держала так крепко, так крепко, что потом на ладонях оставались красные полосы… А потом её руки стали пустыми. На двадцать семь лет. И теперь она снова смотрела на его лицо — взрослое, напряжённое, чуждое — и видела в нём того мальчика. Тень его детской улыбки, затаившуюся в уголках губ. Форму бровей, доставшуюся от неё. Её сердце рвалось на части от этого сходства и от той чудовищной пропасти лет, которые легли между ними могильным холмом. Её руки, лежавшие на коленях, задрожали так, что она судорожно сжала их в кулаки, чтобы скрыть это. Потом, преодолевая дрожь, которая шла из самой глубины, она потянулась к шее, к тонкой, потёртой от времени цепочке, которую носила всегда — каждый день, каждый час, никогда не снимая. Она нащупала холодный металл золотого кулона и, взяв в непослушные пальцы сам кулон в виде матери с ребёнком в обнимку, нашла крошечный, почти невидимый замочек. Щелчок был таким тихим, что его поглотила гробовая тишина зала. Кулон раскрылся, как створки потаённого сердца. Внутри, приклеенная к бархатистой подложке, — пожелтевшая от времени фотография. Мальчик. Три года. Серьёзный, насупленный взгляд прямо в объектив. Это был он. Её Рома. Единственная фотография, которую она смогла вынести с собой тогда, в ночь своего «самоубийства». Она хранила её все эти годы как святыню, как единственное доказательство того, что он есть. Что он — реален. Что она не окончательно сошла с ума от тоски. Она не могла отвести взгляд от его лица, перебегая глазами с бумажного изображения на живого человека перед ней. Слёзы катились по её щекам беззвучно, горячие и солёные, смывая последние следы маски «Елены», оставляя на лице только обнажённое, измученное материнство. Рома уставился на фотографию. Сначала не понимая. Потом — понимая слишком хорошо, с такой ясностью, от которой закружилась голова. Его собственное детское лицо смотрело на него из этого старого кулона. У него в памяти не было ясного образа матери. Были обрывки: какой-то сладковатый, пудровый запах духов (какой — он забыл), смутное чувство безопасности, тепло. И… силуэт. Силуэт женщины, которая качала его на качелях. Высокий, тёплый, улыбчивый силуэт на фоне закатного неба. Больше ничего. И тут всплыло другое. Ярко, как вспышка магния. Он, маленький, болеет. Высокая температура, горький вкус лекарства на языке. Бабушка, по маминой линии, сидит у его кровати, положив морщинистую руку ему на лоб. И она… она достаёт из старого шкафа кофту. Тёмно-синюю, мягкую, изношенную. Ту самую, в которой, как он смутно помнил, ходила мама. Бабушка долго смотрит на эту кофту, её доброе лицо искажает какая-то сложная, горькая гримаса, и она тихо рыдает, почти ругаясь, бормочет сквозь слёзы: «Дурочка… что же ты наделала…» А потом аккуратно, почти нежно, кладёт эту кофту рядом с ним на подушку. «Вдохни, Ромочка, — говорит она хрипло. — Мамин запах. Пусть хоть так… поможет». И он, зарывшись лицом в прохладную ткань, вдыхал едва уловимый, сладковатый запах, который казался тогда единственным спасением от жара и одиночества. А бабушка плакала. Тихо, сидя в кресле, глядя в чёрное окно, оплакивая свою дочь, которую весь мир считал мёртвой. И тогда, в болезни, этот запах стал для него не просто утешением, а последним приветом и прощанием. В голове Ромы всё смешалось, завертелось. Запах той кофты. Силуэт на качелях. Горечь бабушкиных слёз. И это маленькое, пожелтевшее фото в кулоне, которое эта женщина… его мать… носила на груди, у самого сердца, все эти годы. А она, видя, как он смотрит на фотографию, думала о другом. О том, как много лет платила частному детективу — самому дорогому и молчаливому, как гроб. Как получала толстые конверты. В них были снимки: её сын на выпускном в школе, весельчак и любимчик девочек, в окружении друзей смеётся, не подозревая о слезящихся глазах в темноте. Её сын, защищающий диплом в университете, — серьёзный и сосредоточенный, а в углу кадра — чья-то незнакомая девушка. Фотографии с первого показа «ЗимаЛетто», на котором Рома уже работал, — он стоит в стороне, деловой и успешный, а она могла разглядеть лишь усталость в его позе. Она хранила эти фотографии в железной шкатулке под кроватью. Ночью, когда страх и тоска становились невыносимыми, сжимая горло, она открывала её и смотрела при свете настольной лампы. Это были её тайные вехи, её украденное, вымоленное из чужих отчётов материнство. Она росла и старела вместе с ним на этих похищенных кадрах. И вот теперь он сидел напротив. Живой. Взрослый. Дышащий. И между ними лежала не просто пропасть времени, а целое кладбище украденных моментов: невытертых слёз, непрочитанных сказок, несделанных вместе уроков, неподаренных ему в день рождения подарков, неуслышанных им её слов «горжусь тобой». — Я… поверить в это не могу… — его голос прозвучал как надтреснутый стон, вырвавшийся из самого нутра, из того мальчишки, который всё ещё жил внутри. В нём была не просто констатация, а мучительная, тщетная попытка склеить разбитую вдребезги реальность. — Это… это невозможно… Услышав эту боль, эту детскую растерянность в голосе взрослого мужчины, Света не выдержала. Тихий, сдавленный звук, похожий на всхлип запертого в клетке зверька, вырвался у неё из груди. Она забыла всё — и слова Жанны о том, чтобы она не плакала, и своё обещание быть сильной, и присутствие других людей в комнате. Она протянула руку — не решаясь обнять, смертельно боясь его отторжения, — и просто коснулась его щеки. Её пальцы были холодными и дрожащими, но прикосновение оказалось невероятно, до мурашек нежным. Таким, каким она в тысячный раз мечтала прикоснуться к нему за эти долгие, пустые годы. Рома замер. Он не отпрянул. Не оттолкнул её руку. Он просто сидел, ощущая это прикосновение — чужое и в то же время до боли, до спазма в горле родное, будто явившееся из другого измерения, из того самого тёплого и безопасного прошлого, которое он почти забыл. И по его щеке, прямо под её дрожащими пальцами, медленно, предательски скатилась первая, тяжёлая слеза. Потом вторая. Он даже не заметил, как они потекли, не чувствуя ни стыда, ни смущения. Это были слёзы не радости и не горя, а полного, абсолютного крушения всех стен, всех истин, на которых безраздельно держалась его жизнь. Они сидели так — она, плачущая беззвучно, касаясь его лица, словно хотела запомнить все его черты, он — плача молча, уставившись в пустоту перед собой, — и в этом густом, звенящем молчании говорило всё: и двадцать семь лет лжи, и двадцать семь лет тоски, и неуклюжая, хрупкая, невероятная надежда на то, что, может быть, не всё ещё потеряно. Может быть, какие-то из этих украденных лет, хоть крупицы, ещё можно вернуть. Хотя бы одно настоящее объятие. Хотя бы одно честное, выстраданное «мама». Анна смотрела на эту сцену, и слёзы подступили к её глазам так внезапно и властно, что она едва успела прикрыть лицо ладонью. Это было не просто сочувствие. Это был удар в самое сердце материнского инстинкта, острее ножа. Она на мгновение представила себя на месте Светы. Что, если бы ей пришлось отказаться от Жанны? Или от Никиты? Сбежать, оставить их, притвориться мёртвой, жить в постоянном страхе, красться вокруг них, как бесплотная тень? Она не смогла бы. Не смогла бы прожить и дня, не зная, всё ли с ними в порядке, не услышав их голос, их смех. Эта мысль была настолько невыносимой, что у неё перехватило дыхание, в горле встал горячий ком. Борис молча, не глядя на неё, протянул ей сложенную в аккуратный квадрат льняную салфетку. Его лицо было непроницаемым, но в этом жесте читалась вся его забота. Она приняла салфетку, сжала её в руке и погладила мужа по руке, чувствуя под пальцами знакомые жилы и шрамы. И вторую салфетку он, словно невзначай, пододвинул ближе к краю стола, рядом со Светой. Та взяла её, сжала в кулаке, и грустная, благодарная тень улыбки тронула её губы, когда она посмотрела на Бориса взглядом, полным вины и жгучего стыда перед ним. Это была их первая встреча за тридцать один год, и она ожидала увидеть в его глазах ненависть, презрение, ледяную злость. Но видела не это. Она уловила даже не осуждение, а что-то другое, спрятанное глубоко в карих, усталых глазах: тяжёлое, молчаливое сопереживание. — Спасибо, Боря… Он никак не ответил. Его молчание в этот момент было не холодным и не равнодушным. Оно было вершиной такта и сурового мужского понимания. То, что он не комментирует ситуацию, не разражается гневной тирадой — с его-то характером, — означало только одно: он сопереживает сейчас всем сердцем, в первую очередь — отцовским сердцем. Жанна наблюдала за ними — за сломленным, плачущим Ромой и за плачущей, замершей в своём порыве Светой, за прослезившейся матерью и сурово, мощно молчащим отцом. И в этот миг с её лица спали все маски — и холодной стратегистки, и безупречной бизнес-леди. Осталась только девушка, которая видит перед собой огромную, чужую боль и свою собственную, сложную роль в этой драме. Грустная, тёплая улыбка, полная горечи и участия, тронула её губы. В уголке глаза заблестела предательская влага, но она резко моргнула, подняв лицо к свету люстры, не позволив слезе скатиться. Она не любила показывать эмоции на людях — отец так научил: на людях только маска, сердце — только перед особыми. Она повернула голову к крёстному, сидевшему за соседним столиком. Он смотрел на ту же картину, и на его лице тоже была улыбка — невесёлая, полная старой, выстраданной боли за них обоих, за все эти потерянные, пустые годы. Их взгляды встретились, и в этом молчаливом, мгновенном обмене было больше понимания, поддержки и общей грусти, чем в любых словах. — Родители, давайте оставим их немного… — голос Жанны прозвучал тихо, но твёрдо, нарушая тяжёлую тишину. — Пусть поговорят. Наедине. Ларины поднялись почти синхронно. Жанна жестом указала на свободный столик в нескольких шагах. Она, узнав о месте встречи, арендовала весь небольшой, уютный зал ресторана, предусмотрев и возможность такого отступления. Анна, проходя мимо, увидела Жору. Он сидел, сгорбившись, его взгляд был прикован к Свете, но в его позе читалась готовность в любой момент встать между ней и любой угрозой. Анна не сдержалась — она подошла и обняла его за плечи, коротко, по-сестрински. Он обнял её в ответ, тоже молча, но в этом жесте были благодарность и общая, тяжёлая ноша. Борис не сел за столик с Жорой. Он опустился на стул за соседним, спиной к нему, демонстративно отворачиваясь. Но напряжение между ними висело в воздухе плотным облаком. — Ты мне больше и руки не подашь? — тихо, беззлобно спросил Жора в спину Борису. — Я не хочу с тобой сейчас говорить, — отрезал Борис, не оборачиваясь. Его голос был низким, сдавленным, как у раненого зверя, который сдерживает рёв. — Поговорим потом. — Боря, ты мне как брат… — попытался Жора, и в его голосе прозвучала та самая старая, мужская тоска. Борис медленно повернул к нему голову. Его лицо было каменным, но в глазах бушевала буря. — И поэтому за двадцать семь лет ты не нашёл возможности рассказать мне обо всём? — он говорил, почти не разжимая губ. — Знаешь, я на Анну не обижаюсь. По одной причине. Она не хотела сделать мне больно и лишить меня единственного друга. И это ты её в такое положение поставил. Если бы рассказал всё, как мужчина, как друг… тогда всё могло сложиться иначе. — Боря… — начал Жора, но Борис резко оборвал его. — Жора, сиди и жди свою женщину. Я не хочу с тобой говорить сейчас. Мне надо… это переварить. Он снова отвернулся, сжимая кулаки на коленях. Он не хотел говорить, потому что боялся сорваться, перейти на крик, на грубости. А Жора недавно выписался из больницы, его сердце было слабым звеном. И как ни кипел гнев в Борисе, он не мог позволить себе навредить другу. Даже сейчас. Жора беззвучно вздохнул и опустил голову, уставившись в полированную столешницу. Анна села рядом с мужем за их столик, положив руку ему на сжатый кулак — маленький, успокаивающий жест. Жанна отодвинула стул напротив родителей и села, сложив руки перед собой «домиком», приняв свою классическую, аналитическую позу. Но выражение лица у неё было не судейским. — Не злись, — сказали они почти в один голос, Анна и Борис, читая её настроение. — Как не злиться? — парировала Жанна, но без привычной огнённой резкости. Её голос был усталым. — Вы почему мне не сказали? — А кто тебе вообще сказал? — спросил Борис, нахмурившись. Его взгляд стал острым. — Света? — Я сказал, — прозвучал низкий голос с соседнего столика. Борис медленно, как на шарнирах, повернул голову к Жоре. В его взгляде читалось не удивление, а горькое подтверждение худших догадок. — Ну кто, как не ты… — выдохнул он с таким презрением, что Анна надавила ему на руку. — Она должна была знать, — твёрдо, но без вызова сказал Жора, глядя прямо перед собой, на спину Бориса. — Она так рискует в этой игре. Ей незачем было натыкаться на этот факт как на сюрприз. Это оружие против неё. — То есть я, — Борис обернулся к нему всем корпусом, и его голос загремел, хоть и на пониженных тонах, — я дочь в опасности оставляю? Потому что не знал, что у её врагов есть о ней всё?.. — Я не так сказал… — Тихо, — чётко и властно прервала Жанна, не дав конфликту разгореться. Она смотрела попеременно на отца и на крёстного. — Я благодарна за заботу. Но я должна была знать это. Когда я начинала это дело, что я сказала? Я всё должна знать. Никаких тайн. Что я ещё должна была узнать? Что ещё от меня скрыто? Что-то случилось за эти дни? Кто-то приходил, что-то говорил? — Ничего, — быстро, почти отчаянно сказала Анна, положив вторую руку на руку дочери. — Больше ничего, Жаночка. Это… это была моя идея тебе не говорить. Ты и так очень напряжена. Взвалила на себя столько… — Мамочка, — Жанна наклонилась к ней, и в её глазах была не детская обида, а взрослая, серьёзная требовательность стратега. — Я должна знать всё. Иначе я не буду понимать, с какой стороны прикрываться. Откуда может прийти удар. Вы понимаете? Анна посмотрела на дочь, на её усталое, но несгибаемое лицо, и её сердце сжалось от любви и гордости. Она взяла её руку в свои и просто крепко сжала. Жанна ответила на это пожатие, погладив мать по руке, и в этом жесте было и принятие её заботы, и мягкое, но окончательное снятие недовольства. Все трое, как по команде, повернули головы обратно, к главному столику. Света что-то говорила — тихо, быстро, её руки жестикулировали, вырисовывая в воздухе контуры старой боли. Рома сидел, склонив голову, и кивал. Он не перебивал. Он просто слушал. Впитывал историю, которую ему никогда не рассказывали. Историю своей матери. И, видя это, Жанна наконец позволила себе глубокий, долгий выдох облегчения. Спустя полчаса, в звенящей тишине за столиком Лариных, в то время как за столиком Ромы и Светы шёл разговор. А точнее — Света рассказывала: тихо, сбивчиво, временами замолкая, чтобы сглотнуть ком в горле. А потом прозвучало что-то, сказанное Ромой настолько тихо, что не было слышно даже шёпота слов — только движение губ и резкая тень в глазах. Он смотрел на свою мать, не отрываясь, и что-то спросил. И она — явно зависла, словно этот тихий вопрос ударил её в самое незащищённое, больное место, лишив воздуха. Они обменялись несколькими короткими, отрывистыми фразами — скорее, выдохнутыми обрывками слов, — и затем почти одновременно повернули головы к столу Лариных. Этот синхронный поворот был жутким и красноречивым, как приговор. Жанна, устало массировавшая висок, замерла, заметив их движение. Вернее — движение Светы. Та встала и буквально бросилась к их столу, её шаги были порывистыми, сбивчивыми. Следом, тяжело и медленно, поднялся и Рома; его лицо было бледным и закрытым. — Аня… — голос Светы был откровенно шокирован и полон неожиданности. — Ан, это… это была ты? Ты хотела его забрать? Анна закрыла глаза и тяжело, сдавленно выдохнула. Так же, как и Жанна рядом. Они обе поняли, о чём речь. Мгновенно. Безошибочно. Жора за соседним столиком насторожился, переведя взгляд с жены на Анну. — О чём речь? — спросил он тихо, но в тишине его вопрос прозвучал громко. — Валерия… мне написала, что ты умерла, — начала Анна, не открывая глаз, будто зачитывая текст, выжженный на внутренних веках. — Не сразу. Прошло время. Роме тогда уже было пять. Я только родила Жанну… Я пожалела ей терпения и сказала быть с внуком не такой же жестокой, как была с дочерью… да и со мной. Она ответила мне, что будет беречь мальчика. Но это меня не могло успокоить. Я волновалась за твоего сына, Света. Я позвонила ей и предложила помощь. Сказала, что она уже в преклонном возрасте, что она в депрессии из-за твоей смерти, что я могу забирать Рому на девять месяцев в году, а она будет с ним на каникулах — летом и зимой. Что отдам в школу в первый класс с Никитой, они почти ровесники, Никита на полгода младше… Она отказалась. Хоть и поблагодарила. А я… — Анна открыла глаза, и в них стояла сухая, выжженная решимость тех лет. — Я отправила милиционеров к её дому, чтобы проверили, не избит ли ребёнок и в нормальном ли он состоянии. И сказала, что если он в тяжёлых условиях, я заберу его. В то время было легче это организовать. Но Валерия держалась. Дом был в порядке, Рома — ухожен. — До самой смерти бабушки к нам каждый год приходила милиция, — прозвучал низкий, глухой голос Романа. Он смотрел на Анну, и в его глазах клубилась буря из обрывков детства. — Это… это были вы? Эти анонимные доносы… это были вы? — Я боялась, что она будет срывать на тебе злость за твоего отца, — по щеке Анны скатилась единственная, тяжёлая слеза. Она даже не заметила её. — Но она каждый раз оставляла при милиции самое лучшее впечатление… Ты был ухожен. И не побит. А как… как ты узнал об этом? — Она меня всегда пугала, — Рома говорил монотонно, вытаскивая из глубин памяти забытый ужас. — Тем, что если не буду слушаться, то отправит меня к какой-то тёте, которая ненавидела мою мать и будет ненавидеть меня. Что эта тётя сама предлагала забрать меня и что отправит меня, если я ещё раз принесу двойку или поздно вернусь домой. Вот сейчас я подумал… может, это была не только страшилка, чтобы меня напугать. А реальность… Уже ничему не удивлюсь в этой жизни. — Валерия… — имя тёти Анна выдохнула с такой смесью горя и ярости, что воздух вокруг словно застыл. — Ты была неисправима. Все взгляды непроизвольно переметнулись к Борису. — Боря, а ты… знал? — спросила Света, её голос дрогнул. Он не поднял взгляда, уставившись в стол перед собой. Когда он заговорил, его бас звучал приглушённо, но весомо. — Она не говорила. Но я догадывался. Знал, что она не оставит это без контроля. Видел, что волнуется о ребёнке. — Он медленно поднял глаза и посмотрел на жену. Взгляд его был усталым, но в глубине светилось что-то тёплое и непоколебимое. Он погладил её по щеке, вытирая слезу. — Если бы привела… оставил бы. Главное, чтобы она не расстраивалась… Анна посмотрела в его глаза, и всё её тело, всё её существо расслабилось в тихой, беззвучной улыбке облегчения. Той самой поддержки, о которой даже не просила, но которая всегда была её тылом. — Ты смотри, парень, — Борис обернулся к Роману, и в его голосе вновь зазвучали привычные, шершавые нотки. — Тебе повезло, что бабушка тебя не отпустила. Я бы выбил из тебя дурь — был бы образованным парнем. — Как Никита? — Рома неуверенно ухмыльнулся, пытаясь сбить накал. Борис посмотрел на него долго, оценивающе, без тени улыбки — так, что Рома мгновенно замолчал, не поняв этого тяжёлого взгляда. А потом Борис внезапно ухмыльнулся сам, коротко и резко, и перевёл взгляд на дочь, которая уже напряглась и была готова встать: она не знала, как отец отреагирует на слова о Никите. — А ты откуда знала? — спросил он у Жанны. — Я услышала, как мама звонила и просила организовать проверку, всё ли в порядке с неким Романом Малиновским. Мне тогда было десять. А я была… любопытным ребёнком. Всё запоминающим. Потом, когда всё это начиналось недавно и я готовилась к этому делу, спросила, что это была за проверка. И мама рассказала. Всё. Света, которая всё это время стояла как истукан, слушая, будто разматывая клубок своей прошлой жизни, вдруг сделала рывок. Она подошла к Анне и просто рухнула в её объятия, обхватив её так, словно хотела вдавиться, спрятаться от всего мира. И разрыдалась — горько, безутешно, по-детски, уткнувшись лицом в её плечо. Её тело сотрясали мощные, сдавленные рыдания, в которых было тридцать лет одиночества, страха и этой новой, щемящей благодарности. Анна не смутилась. Она обняла её — не очень крепко, но достаточно тепло — и стала гладить по спине, по плечам, тихо приговаривая: — Всё, хватит… хватит уже плакать. Хватит. Когда рыдания чуть поутихли, Анна мягко отстранила её, держа за плечи, и посмотрела на всех. — Так, нам всем надо на воздух. Езжайте с сыном в парк, поговорите на свежем воздухе. А мне… — она вздохнула, пытаясь разрядить обстановку. — Мне надо в ванную и маску на лицо. Мне ведь не тридцать, плакать столько нельзя — я буду вся отёкшая, как после драки. Она отшутилась слабой, но тёплой улыбкой и поднялась. Света, всё ещё не отпуская её рукава, пошла за ней, как привязанная. Анна не стала её отталкивать. Она просто обняла её за плечи и мягко, но неуклонно отвела в сторону, в полумрак у дальнего окна, чтобы поговорить наедине. Оставить за спиной этот взрыв прошлого и дать двум другим — мужу и дочери — пространство, чтобы перевести дух. Чтобы собрать осколки сегодняшнего дня, который уже никогда не будет прежним. Она не обижалась на Сашу. Обида — чувство для слабых, для тех, кто позволяет себе роскошь пассивности. Жанна же злилась. Хотеть уберечь — это мило. Но его «уберегающее» молчание поставило её на грань разоблачения. Сам Рома, уходя, бросил: «Не обижайся на него. Он тебя защищал… я был готов ему поверить». Это понимание лишь подлило масла в огонь. Да, всё обошлось. А если бы нет? Его рыцарская немота могла стоить ей всего. В первые минуты после разговора с Ромой в её голове, отравленной адреналином и усталостью, закралась ядовитая мысль: а вдруг это не забота? Вдруг это тонкий расчёт, шаг в его собственной, непонятной ей игре? Но холодный анализ, уже в машине по дороге к нему, всё расставил по местам. Нет. Слишком прямолинеен. Слишком… честен в своём мужском максимализме. Он действительно хотел её оградить. И в этом была вся его непростительная ошибка. Ругаться она не собиралась. Но проучить — обязательно. И проучивала Жанна в своём стиле. Беспощадно-изощрённо. Затянув пояс длинного кашемирового пальто цвета ночной грозы, она позвонила в его дверь. Звонок прозвучал чётко, как вызов. Дверь открылась почти мгновенно. Саша стоял на пороге, освещённый тёплым светом из квартиры. Он был в тёмных брюках и белой рубашке с закатанными по локти рукавами — именно в той, о которой она как-то обмолвилась, что ей нравится, как она сидит на его предплечьях. Воротник был расстёгнут. И ей показалось — да, он её ждал, и эта небрежность была частью ожидания. Увидев её, его лицо озарилось той самой, немного хищной, беззаботной улыбкой, которую она уже так хорошо выучила, но которая сегодня заставляла что-то ёкать внутри — от злости и от чего-то ещё, более глубокого. — Ух, какие люди… Привет, душа моя, — его голос был низким, бархатным, полным искренней радости и того скрытого напряжения, что всегда висело между ними. — После ужина со своими пришла ко мне… Какое абсолютно правильное решение. Она вошла, пропуская мимо него свой запах — дорогого парфюма с нотками ириса, горячей кожи, которая, казалось, излучала феромоны постоянно. И он почувствовал какой-то другой запах — запах чего-то её, неуловимого, что всегда заставляло его делать глупый, незаметный вдох. Он наклонился, чтобы поцеловать её, и она ответила — нежно, но быстро, отведя губы ровно через секунду: ровно столько, чтобы не быть холодной, но и не дать углубиться. Её движение было одновременно приглашением и отпором. Она сама закрыла дверь за спиной, повернув ключ с тихим, но отчётливым щелчком. Звук поставил точку: они одни. — Мы здорово поужинали, — начала она, медленно снимая тонкие кожаные перчатки. Она делала это театрально, с вызывающей медлительностью, пальчик за пальчиком, прежде чем бросить их на консоль. Её голос был томным, игривым. — А между закуской и основным блюдом… мне пришлось лично убеждать Романа Малиновского не открывать мою личность совету директоров. Она приблизилась к нему, пока он ещё стоял в прихожей, оперевшись плечом о косяк, наблюдая за её руками. Подошла вплотную и прошептала эти слова ему прямо в губы, чувствуя, как его дыхание на миг остановилось, как напряглись мышцы его челюсти. — А как выяснилось… он говорил с тобой об этом. Я вот стараюсь вспомнить, когда ты мне это сказал, и… не могу, — она прикусила нижнюю губу, делая вид, что усиленно вспоминает, и её глаза — большие и ясные — сверлили его, не оставляя места для отступления. Не дожидаясь ответа, она прошла мимо него в гостиную, оставляя за собой шлейф собственного запаха — ночной холод, её духи и та злость, что теперь пахла озоном после грозы. Пальто она не сняла. Оно было её доспехами и частью спектакля. Она подошла к дивану и села — нет, скорее упала на него с грацией хищной кошки. Медленно, нарочито медленно закинула ногу на ногу. Высокие лаковые сапоги на тончайшей шпильке резко контрастировали с мягкой тканью дивана. Силуэт её ног в этой позе был безупречен и откровенен. — Ну, Саш? — кокетливо склонила она голову набок. — Почему же ты молчал? Хотел поменьше стресса для своей бедной, хрупкой Жанны? Что это было, Саша? Её тон был сладким, как швейцарский шоколад — сладким и горьким одновременно, а в глазах искрился холодный, стальной огонёк. Она видела, как он замер, оценивая ситуацию. Видела, как его взгляд скользнул по её ногам, по силуэту, укутанному в дорогую ткань, и в его глазах вспыхнуло знакомое, горячее любопытство, смешанное с пониманием, что это — не просто визит. Он сделал шаг к ней, но она мягко подняла руку, останавливая его. — Стоп-стоп, дорогой. Я ещё не закончила. Она встала и, не отрывая от него взгляда, медленно, с театральной неспешностью, развязала пояс пальто. Потом одним плавным движением сбросила его с плеч. Пальто сползло, и она, замерев на мгновение, держала его на вытянутых вниз руках — точно как байлаора, застывшая в преддверии танца с драгоценным мантоном. А затем — взмах, изгиб, дуга летящей ткани — и пальто, словно шёлковый халат, было изящно закинуто за левое плечо, удерживаемое на кончике одного пальца. Игра началась. Образ явился. И он увидел. Под пальто не было платья. Совсем. Только бельё. Это был шедевр из кружева и шёлка цвета зрелой вишни, тёмного вина, запретного плода. Оно не скрывало, а подчёркивало: каждый плавный изгиб талии, каждую линию бедра, обещание, скрытое в тени. Роскошный комплект, ажурные резинки чулок, врезающиеся в кожу. И лаковые сапоги — чёрные, как ночь, зеркальные, облегающие ногу до самого колена, на невероятно высокой, почти архитектурной шпильке. Только они, это дразнящее кружево и… тело. Тело, которое не просто притягивало взгляд, а сжигало его дотла. Саша замер, как окаменелый. Дыхание его участилось, сдавленный звук вырвался из горла. Она была ослепительна. И абсолютно недоступна в этот момент. — Так ты решила мне мстить… Эффективно, — выдавил он, и голос его был хриплым от сдерживаемого желания. — Красиво? — томно спросила она, проводя свободной ладонью по бедру к ягодице и останавливая руку на талии. — Я знала, ты это оценишь. Она постояла и даже повернулась, чтобы поставить пальто аккуратно на спинку дивана, хотя настоящей целью было дать ему насладиться видом со всех сторон. И даже в этих простых движениях с пальто она позволила своему телу двигаться с той сознательной, животной грацией, которую включала только для него. Она была ходячим соблазном. Воплощённой мечтой. И пыткой. — Знаешь, что самое раздражающее? — продолжила она, снова садясь на диван и перекидывая ногу на ногу. Она откинула голову назад, обнажая шею. — Я чуть не провалила всё из-за твоей… заботы. Ты мог мне сказать. Ты должен был мне сказать. А ты решил, что я — хрустальная ваза, которую надо уберегать от правды. Её лицо было серьёзным, но дышащая, пышная грудь под кружевом говорила сама за себя. Она злилась, и злость эта была жгучей, физической. — И теперь, — она томно вздохнула, — я здесь. И так зла на тебя, что даже не знаю, что с этим делать. — Злость — отличное топливо, — он облизал губы. — Давай выбросим её. Вместе. Я покажу, как я сожалею. Он не выдержал и шагнул к ней, его руки потянулись, чтобы обнять, прижать, почувствовать это кружево и кожу под своими пальцами. Он уже нагнулся к дивану, но она снова была быстрее. Она ловко выставила руку, и его грудь остановилась в её ладони. Её пальцы легли ему на грудь, удерживая на расстоянии. — Ах нет, мой рыцарь, — прошептала она. — Наказание сначала. Ты лишил меня информации. Я лишаю тебя… прикосновений. До тех пор, пока я не решу, что ты достаточно наказан за своё благородное молчание. Она увидела, как в его глазах вспыхнула буря: недоумение, желание, досада и дикое, неконтролируемое возбуждение от этой игры. Он был пойман. Пойман её красотой, её гневом и её абсолютной властью в этот момент. — Ты… издеваешься? — хрипло выдавил он. — Но ты и себя наказываешь… Зачем? — Нет, — она провела пальцем по воротнику его рубашки, едва касаясь кожи шеи. — Я преподаю урок. Чтобы в следующий раз, когда захочешь меня «уберечь», ты вспомнил, как сегодня стоял и смотрел. И не мог дотронуться. Со мной — или откровенный, или не со мной вовсе. Она отпустила руку, и он так и остался висеть над ней. Она постучала рукой по дивану, и он сел, прикусив нижнюю губу, не сводя с неё горящего взгляда. Расстояние между ними было в вытянутую руку, и оно жгло сильнее любого огня. — Объясни мне теперь всё… — Я хотел… — начал он, но она перебила, вытянув палец перед ним. — Я знаю, что ты хотел. Но получилось так, что твоё молчание поставило меня в позицию, где мне пришлось играть ва-банк с глазу на глаз с ним. Сегодня. На парковке. А потом и в ресторане. Ты представляешь, каково это — раскрывать карты, когда ты не уверен, что у твоего партнёра на руках? — Представляю… Чувство не из приятных, — его голос стал глубже, в нём послышалась горечь. — И я планировал не допускать этого. Не знаю, как это вообще случилось… Я уволю всех. — Погоди, увольнять людей! Они тут при чём? Ты должен был мне сказать, ты… — она постучала пальцем ему в грудную клетку с каждым словом, — …Рома скрылся от твоих людей через чёрный ход. Его машина под домом, в окнах свет — они и не знали, где он. Ты что, совсем его за идиота держишь? Конечно, он слежку просёк. — Защищаешь кузена? Говоришь, не совсем идиот? — он ухмыльнулся, снова облизнув губы. Она перевернула глаза, перекинула волосы с одного плеча на другое, и это движение заставило напрячься всю её грудную клетку. Он довольно ухмыльнулся про себя: «Как же тебе идёт, когда ты меня проучиваешь». Попытался подвинуться ближе, но она упёрлась ладонью ему в грудь, не прерываясь. — А на что был расчёт? Он искал моих родителей. И что бы ты сделал, увидев его рядом с ними? Пустил бы фейерверк, чтобы отвлечь внимание, и кинул бы Ромку в багажник? Вот тебе Малина совсем не малиновая жизнь... — Я бы поцеловал тебя прямо перед твоими родителями. А пока они пытались бы меня убить, мы бы Ромку на старый склад завезли. Она фыркнула, и они оба ухмыльнулись на секунду — странное, мгновенное перемирие в войне. — Мы делали всё, чтобы он не нашёл их. Пускали ложные версии… Этому любопытному даже детектив сказал, что вы все в Норвегии. Я не понимаю, как он на них вышел, — Саша сказал уже серьёзно, вся игра сбежала с его лица. — Твой дядя Антон… подсказал, где погулять, чтобы найти моего отца. Мой с двадцати лет бегает по утрам, любой его старый знакомый это знает. Они недавно встретились в магазине, мой отец спокойно относится к Антону Андреевичу и хорошо относился к твоей покойной тёте… Вот и ляпнул, где дом купил. Этого хватило. Антон Андреевич вспомнил его юношеские привычки и сложил пазл… Саша чертыхнулся сквозь зубы, его челюсть напряглась от недовольства. — Так ты мне не ответил, — не отпускала она, её взгляд стал пронзительным, как лезвие. — Что ты планировал делать, если бы узнал, что он всё-таки их нашёл? Если бы ты знал, что он едет к моим с утра… Что бы сделал? Он помолчал секунду, его глаза сузились, в них промелькнул холодный, расчётливый блеск. — Взял бы его на себя. Организовал бы «случайную» встречу с актёрами, которые сыграли бы Лариных… А если бы он уже знал, как вы выглядите, нашёл бы актёра на роль Никиты. Никто не знает, кто такой Никита Ларин… Тот бы рассказал ему такую историю, что Рома боялся бы копаться в прошлом дальше… Я всё же надеялся, что он успокоится. Думал даже пригрозить ему… — Не получилось, — словно выстрел, выкинула Жанна. — Жаль… Мне правда жаль, что ты была в таком положении… Он потянулся к её бедру, к тому месту, где кружево чулка переходило в обнажённую кожу. Но она, не глядя, стукнула его по руке своей ладонью — легко, но решительно, с тем самым знакомым, почти привычным уже щелчком. — Нет. — Надолго я в немилости брошен? — в его голосе прозвучала не просто досада, а что-то вроде усталой покорности, смешанной с вызовом. — Посмотрим на твоё поведение… — она откинулась на спинку дивана, и её взгляд смягчился на долю секунды, будто давая ему слабый, почти невидимый луч надежды. — Кто знает, сколько секретов ты хранишь от меня, королева… — он улыбнулся, но в этой улыбке было меньше привычной наглости и больше какой-то странной, почти горькой нежности. Он поиграл бровями, давая понять, что игра продолжается, но правила для него уже мучительны. — Но ни один из них не может испортить твои планы, дорогой… — её голос вдруг стал тише, почти шёпотом, и в нём не осталось ни злости, ни кокетства. Только усталая, вымученная честность. — Я пришла, чтобы посмотреть в твои глаза, Саша. Она заговорила серьёзно и вдруг ухмыльнулась, как будто её отпустила та самая грызущая мысль, что он мог сделать это намеренно. Он словно прочитал это в её взгляде. Ухмылка сошла с его лица, сменившись странным выражением — не обидой, а глубокой, тёмной горечью, что эта мысль у неё вообще могла появиться. «Правда думаешь, что я так бы поступил?» — спросил он немым вопросом, который повис в воздухе между ними, тяжелее любого обвинения. Она увидела эту горечь в его глазах и почувствовала, как что-то сжимается внутри — не злость, а что-то другое, острое и неприятное. Она не хотела этого чувства. Не хотела думать о нём так. «Не хочу… не хочу в это верить!» — выдохнула она почти беззвучно, больше себе, чем ему, отводя взгляд на мгновение. И когда снова встретилась с ним глазами, он улыбался — не прежней хищной улыбкой, а какой-то другой, мягкой и усталой, которая заставила её почувствовать странную, несвойственную ей слабость где-то под рёбрами. Она быстро опустила ресницы, чтобы скрыть это непрошенное смятение, но он уже заметил. — Я не сделал это для того, чтобы подставить тебя, — сказал он тихо, без прежней бравады. — Это некрасиво. А я… как и ты… люблю всё красивое. И изысканное. Да и с тобой… — он сделал паузу, и его голос стал твёрже, — …с тобой бы не поступил так низко. Никогда. Она смотрела ему в глаза долго, безмолвно, ища тени лжи и не находя ничего, кроме той же яростной прямоты, что была и в ней, только выраженной иначе — не сталью, а огнём, который обжигает, но и согревает. — Верю, — наконец выдохнула она, и в этом слове было облегчение, которого она сама от себя не ожидала. Оно смыло последние острые осколки подозрения, оставив после себя лишь чистую, жгучую правду ситуации и… досаду на саму себя. Он снова потянулся — на этот раз к тонкой бретельке бюстгальтера, скользнув пальцем под неё не для того, чтобы сорвать, а скорее проверить границы нового перемирия. И вновь получил шлёпок по руке, от которого хрипло рассмеялся — уже с привычной, нагловатой нотой в смехе. — Будем как в школе? Будешь бить меня по рукам за то, что пристаю? — Тебя били в школе за то, что приставал? Так, Воропаев, я тебя совсем не знаю. — Да. И я тебя не знаю, Ларина. Надо бы узнать. Часто ты так проучивала мужчин? Он провёл тыльной стороной указательного пальца по зоне декольте, по верхнему краю кружева. Удар по руке последовал мгновенно. — Это такой же моветон, как вопрос, сколько у женщины было мужчин. — Не хочу знать, — он закрыл глаза, борясь с лёгкой ревностью, что проскочила в мыслях. — Молодец. Она откинулась на спинку, и напряжение между ними на миг сменилось чем-то вроде хрупкого, понимающего перемирия. — Как всё прошло? Удалось решить вопрос с Ромой? — спросил он уже деловым тоном, хотя его взгляд всё ещё пожирал её. — А как бы ты решил? Если бы ты узнал, что он всё-таки открыл меня? Что он понял, кто я? Ну не знаю… услышал, как ты мне на ушко говоришь «Жанна»… — своё имя она сказала на придыхе. — Компромат бы нашёл. Запугал бы. Купил бы его… Вариантов много. Я думал купить его, если честно… — Я же поступила как королева драмы… Я познакомила его с матерью. Саша откинулся назад, его брови взлетели вверх от искреннего изумления. — Да ну… — Отчаянные действия требуют отчаянных мер. И не удивляйся — не заставляй меня вспоминать, почему они потребовались. — Ладно… Молчу… А как прошло знакомство? Он там случайно не попал в психдиспансер? Он поднял руки в шутливом жесте капитуляции и, опуская их, кончиками пальцев коснулся её коленки. Шлёпок по руке прозвучал как ритуальный аккомпанемент. Он только ухмыльнулся. — Да нет, наверное, дома уже… Знакомство прошло нормально, но я не доверяю Роме до конца. Буду бдительна. Есть вещь, которую ты должен знать… — Я весь во внимании… Но сначала спрошу — вина? — спросил он, вставая. — Споить меня хочешь? — Тебя ведь не споить. — Красного. — Такого же страстного, как и ты… — Если найдёшь. Он принёс два больших бокала и бутылку тёмного, почти чёрного вина. Она сделала глоток, смакуя терпкий вкус. Он сел рядом, чуть ближе, чем раньше. Его тело излучало тепло и упрямое, мужское желание, которое не собиралось сдаваться. — Я сказала Роме, что ты не знаешь, кто я, — бросила она, наблюдая за его реакцией. Он нахмурился. — То есть я — болван в глазах Ромы… Пускай. Но зачем? — Эля и Кира. Если он им что-то ляпнет… будет скандал. Мне нужен буфер, Саша. Ты — мой буфер. И моё единственное алиби в этом безумии. — Значит, сейчас я хочу завалить на этом диване не Жанну, а Катю? — он усмехнулся, и в его глазах заиграли опасные огоньки. — В глазах Ромы — да. А там… кто знает, что в твоих фантазиях творится. А твои люди следили за ним почему? Потому что его старик доставал тебя намёками на то, что я — Ларина. Ты боялся, что Рома, чтобы выслужиться перед отцом или из чистого любопытства, пойдёт по тому же пути и будет мне докучать… Решил упредить, и тебе самому стало интересно, кто те Ларины и та Жанна… поэтому смотрел за его действиями… Он покивал, принимая эту версию, немного перевёл глаза, но не стал спорить… И она ухмыльнулась, прикусив губу, чтобы не выдать более широкую, почти непрошеную улыбку.

Вспомнила разговор с Романом на прощание на парковке ресторана.

— Эй, кузен… Иди-ка сюда, — она подозвала его от машины своего крёстного, где он стоял со Светой, всё ещё в глубоком, ошеломлённом трансе. Его плечи были напряжены, а взгляд — прикован к земле, будто он боялся, что всё это исчезнет, если он посмотрит в сторону.

Он обернулся медленно, как будто через силу. Его лицо было бледным, глаза — слишком яркими, широко раскрытыми. Это был не шок восторга, а шок крушения всей реальности.

— Что такое, Кать… ой, Жан? — поправился он, и в его голосе была искренняя, детская растерянность. Он действительно запутался — не только в именах, но и в том, кто перед ним теперь стоит.

— Называй как хочешь, — махнула она рукой. — Я хочу попросить тебя об одной просьбе. И не советую мне отказывать.

Он попытался ухмыльнуться, собрать остатки своего привычного бравадо, но получилось слабо, больше похоже на гримасу.

— Слушаю. Сделаю вид, что не слышал подтекста в твоей «просьбе».

— Не поможешь — уничтожу, — парировала она с той же показной лёгкостью, но в голосе промелькнула та самая стальная нотка, от которой кровь стыла в жилах. И в его состоянии он воспринял это с полной серьёзностью.

Он грустно, с преувеличенным, но уже более естественным страданием ухмыльнулся.

— Ладно, пугай дальше. В чём дело?

— Скажи мне… когда вы с Сашей говорили? Обо мне. Конкретно.

Он задумался, его брови сошлись. Казалось, ему потребовались физические усилия, чтобы выудить нужные воспоминания из перегруженного мозга.

— Недавно… Неделю назад, может, дней десять… Слушай, Жан, он хотел тебя защитить, это точно. Я потом анализировал тот разговор… Он так меня отводил от этой версии, так играл, что ничего не знает обо всех этих делишках… что я прям верил. Мастерски.

Жанна слушала, не меняя выражения лица, но внутри что-то болезненно щёлкнуло и встало на место. Значит, так. Не предательство, а опека. От этого порой не легче.

— Вот и отлично, — сказала она, и её голос стал деловым, чётким, возвращая его в настоящее. — Теперь слушай задание. Подыграй мне. Для него, для Саши, сделаем вид, что ты до сих пор думаешь, будто он не знает, кто я на самом деле. Что я для него — просто Катя из «Зималетто». Ладно? А его люди за тобой следили из-за того, что твой отец мне докучал, твердил, что я Жанна, и ему стало интересно, кто такие Ларины на самом деле…

— Зачем? — он прищурился, пытаясь сфокусироваться на её лице, изучая. Потом его взгляд прояснился, и лицо озарилось усталой, но живой догадкой. — Ой… Мстить решилась, дамочка? Устраиваешь проверку на верность?

«Ой, дурачок, — пронеслось у неё в голове с странной нежностью. — Я так тебя проверю — сделаешь ли ты, как я прошу. И его проверю — согласится ли он ради меня на роль болвана, который не замечает, кто его дама. Двойной тест. Чистая химия отношений. И твоя реакция сейчас — часть уравнения».

— А нет… — протянула она с наигранной задумчивостью, но в её глазах, холодных и ясных, он прочитал всю неприкрытую правду. Его губы дрогнули в улыбке.

— Ты решила посмотреть, согласится ли он сыграть это для тебя, — констатировал он тихо. — Коварные вы, женщины… Видите, что мы готовы есть с ваших рук, и тут же устраиваете проверки на послушание.

— Это мне говорит самый «безобидный» представитель мужского рода? — она фыркнула, и он горько ухмыльнулся в ответ, проводя рукой по лицу, смахивая усталость.

— Безобидный — это про мою внешность, — парировал он, и в его голосе на секунду вернулась знакомая самоирония. — А душа у меня, кузина, чёрная-чёрная. Ладно… Зачем Саше это всё? Ради кресла?

— Да, — коротко кивнула Жанна. — Я пообещала ему кресло. Так всё и началось… А потом закрутилось.

— Здорово закрутилось, — оценивающе протянул Рома, и его взгляд на миг стал острым, аналитическим. — У меня глаз — алмаз. Я такие вещи вижу. Нити, связи, скрытые мотивы… У вас там целый клубок.

— Так вот, — перебила она его запоздалые философствования, указывая подбородком в сторону Светы. — Иди к ней. Поговорите наедине, постарайся её понять, не будь с ней груб. Она… на самом деле безобидный человек, наивный и беззащитный. Просто попала под колёса не тех людей…

Он посмотрел на хрупкую фигуру женщины у машины, которая застенчиво, почти крадучись, наблюдала за ними, и его лицо смягчилось, стало другим — более взрослым, более ответственным.

— Услышимся, — кивнул он уже совершенно серьёзно, и в этих словах было обещание.

— Давай. Удачи.

Она повернулась, чтобы уйти к машине родителей, но он окликнул её, и в его голосе снова прозвучала та самая, только что обретённая ясность:

— Жанна!

Она обернулась, приподняв бровь в немом вопросе.

— А проверка-то… она ведь не только для него? — спросил он тихо, и в его глазах читалось полное, безошибочное понимание. — И для меня тоже. Посмотреть, буду ли я играть по твоим правилам, даже когда они касаются не моей матери, а твоих… личных дел. Насколько ты мне можешь доверять в мелочах, если доверила главное.

Она не стала отрицать. Просто улыбнулась — медленно, по-кошачьи, с одобрением, и кивнула.

— Позвони завтра… Расскажешь, как всё прошло, — бросила она через плечо, уже отходя. Потом, громче, крикнула в сторону машины: — Света, услышимся!

От машины донёсся тихий, счастливый отклик:

— Услышимся, Жаночка!

Жанна села в машину к родителям, дверь закрылась с глухим стуком. Рома ещё секунду постоял, глядя на удаляющиеся фары, глубоко вдохнул ночной воздух, полный странных обещаний, и направился к своей матери. Они сели в его машину и поехали не домой, а в ночной парк у реки — поговорить наедине, в темноте, где не видно слёз и где тишина может быть исцеляющей.

— Ты ведь должна была взять с него гарантии, — его голос стал ниже, в нём зазвучал знакомый, охотничий интерес. Он прищурился, изучая её лицо. — Не поверю, что поверила ему на слово. Знаю тебя уже немного, грешница. Жанна позволила себе медленную, томную улыбку. Она знала, что эта игра ему нравится — раскладывать её поступки как шахматные партии. — Он при мне позвонил Диме, — сказала она, делая паузу, чтобы продлить момент. Её палец скользнул по влажному краю бокала, оставив на хрустале тонкий след. — Согласился сыграть его шпиона… с таким энтузиазмом, будто ждал этого звонка всю жизнь. Ты бы слышал его голос. В нём была… сладость предательства. Возьми парня, который ненавидит отца, и эту ненависть сделай своим лучшим оружием. Да и к остальному у меня есть видео, где он, сидя со мной и моими родителями, говорит отцу, что они должны присвоить «ЗимаЛетто», пока это не сделала я. Так что, даже если передумает, дороги назад нет… Саша одобрительно покивал, не скрывая тёмного, почти гордого восхищения. Он смотрел на неё сквозь полуприщуренные ресницы, и в его взгляде плескалась та самая опасная смесь — вожделение к женщине и уважение к равному сопернику. — Решила начать уничтожение с Димы, что ли? — спросил он, переводя разговор в практическую плоскость, но в его тоне всё ещё вибрировало возбуждение от только что услышанного. Его большой палец медленно провёл по её руке, лежавшей на диване между ними, — жест одобрения, поддержки и притязания одновременно. Жанна не отдёрнула руку. Она позволила этому прикосновению случиться, ощутив, как по её коже пробежали мурашки. Но затем забрала руку, не позволив погладить её. Она задумчиво провела пальцем по краю бокала, а потом подняла его к губам, сделав медленный глоток. Алый отблеск вина на мгновение заиграл на её нижней губе, прежде чем она её облизнула. — Если бы Рома сидел тихонько и не лез в моё личное… — начала она, и её голос стал тише, но твёрже, как отточенная сталь. Она повернула голову и посмотрела прямо на него, и в её глазах вспыхнул тот самый холодный, неумолимый огонь, который заставлял трепетать даже его. — …не пришлось бы начинать с его отца. И мы все знаем, что он этого заслуживает больше всех… Так что — да. Дима первым попадёт под раздачу. Пока она говорила, Саша медленно, осторожно, как бы невзначай, протянул руку и положил её на её левое колено. Она не отстранилась сразу. Она позволила его ладони согреть кожу через тонкое кружево чулка. Потом так же медленно она немного откинулась на диван и резко подняла правую ногу, которую до этого держала прямой стрелой. Её движение было невероятно пластичным, гибким, как у гимнастки. Она закинула её так, что острый каблук её сапога мягко, но недвусмысленно упёрся ему в центр груди, прямо поверх расстёгнутой рубашки. Он присвистнул — и от пластики, и от наглости жеста. Его взгляд потемнел. Он двинул рукой, скользя ладонью по её икре к колену, гладя кожу сапога, а потом дошёл рукой почти до того места, где начиналось бедро. И в этот миг она резко, но с той же змеиной грацией, забрала ногу обратно, опустив её на пол и снова закинув ногу на ногу, словно ничего не произошло. Он откинулся на спинку дивана и рассмеялся — низко, сдавленно, полным восхищения и досады. — Ладно, я сказала самое главное, — подвела итог Жанна, её голос снова стал деловым, хотя тело, закутанное в кружева, кричало об обратном. — Придерживайся этой линии, Саша. Я — Катя. Ты меня защищал от Ромы, потому что его отец меня знатно замучил, и ты боялся, что он сделает то же самое… А если Рома оправдает мои ожидания… открою ему всю правду. Но не сейчас. Она подмигнула ему с вызывающей дерзостью и повернулась, чтобы взять своё пальто со спинки дивана. В этом движении был финал — спектакль окончен, урок дан, она уходит, оставляя его в одиночестве с его желанием и её правилами. Но она недооценила его терпение и инстинкты. Как только она потянулась за пальто, он сработал. Молниеносно, без предупреждения. Его рука — сильная, намертво сжимавшая стакан секунду назад — обвила её запястье. Резкий, но расчётливый рывок, нарушающий равновесие. Жанна, не ожидавшая такого прорыва через её границы, охнула от неожиданности. Её тело, такое контролируемое мгновение назад, пассивно, повинуясь физике, завалилось назад, на мягкую поверхность дивана. И прежде чем она успела собраться, проанализировать, контратаковать — он был уже над ней. Не просто рядом. Над. Его тело, горячее, заслонило свет лампы, отбросив на неё густую, плотную тень. Он опустился, заблокировав её ноги своими, упёрся руками, в которых держал её запястья, в спинку дивана по обе стороны от её головы. Клетка из плоти захлопнулась. Запах его кожи, возбуждения и лёгкой дозы выпитого вина ударил в нос — густой и неоспоримый. — Ты думаешь, я тебя отпущу… в таком виде? — его голос был низким, бархатным шёпотом прямо над её губами. В его глазах, тёмных и пристальных, не осталось и тени досады — только чистое, сконцентрированное желание и вызов. Он нарушил её правило и теперь смотрел, что она будет делать. Жанна не хотела признаться себе, что ни капли не напугана и не злится на него — от силы совсем. Это её забавляло, и ухмылка, сорвавшаяся с её губ, была такой горячей, что он даже прорычал в ответ. Её тело напряглось, но не от страха, а от мгновенной мобилизации. Она знала, что он её не обидит, была уверена. И именно эта уверенность позволила ей расслабиться в самой ловушке. Она оказалась в западне, и это пробудило в ней что-то древнее, хищное и безумно возбуждающее. — Саша, — её голос прозвучал низко и предупреждающе. — Ты переходишь черту. Слезь. — Или что? — он парировал, чуть приблизив лицо. Его дыхание смешалось с её. — Ты снова дашь мне по рукам? Попробуй. Она попробовала. Резко дёрнула запястьем, пытаясь высвободить его хватку. Его пальцы сжались железным обручем. Она упёрлась ладонью в его грудь, пытаясь оттолкнуть. Его тело даже не дрогнуло; он лишь глубже опустился между её ног, и плотное напряжение мышц бедра прижалось к самому её центру. Их битва свелась к обмену тишиной — густой, горячей, наполненной биением сердца в такт и скрипом кожи о кожу. Это был разговор, в котором слова были давно запрещены. — Ты, конечно, сильная… но сейчас не тот момент, чтобы силу показывать, — прошептал он, и в его ухмылке была торжествующая нежность, которая её ещё больше раздразнила. — Хочешь драться? Я не против. Как же мне повезло, что мне такая огненная женщина попалась… — Огненная? Ты хочешь про огонь поговорить? — она фыркнула, но её грудь высоко вздымалась под кружевом, выдавая учащённый пульс. — Я спалю тебя дотла, Воропаев. И будешь ползать на коленях. — Обещаешь? — он наклонился ещё, и его губы коснулись не её губ, а чувствительной кожи под ухом. Горячее, влажное прикосновение языка заставило всё её тело содрогнуться против её воли. Предательский вздох вырвался из её горла. Это был её момент слабости. И он его поймал. Одна его рука отпустила запястье и скользнула вниз, обхватив её за талию, прижимая к себе ещё теснее, стирая последние миллиметры расстояния. Другой рукой он откинул её голову назад, которая лежала на ручке дивана, открывая шею для своих поцелуев, которые теперь стали настойчивее, жаднее. Но Жанна не сдавалась. Она использовала то, что у неё было. Гибкость. Пластику. Вместо того чтобы бороться с его весом — таким худым, а тяжёлым-то… безумно… — она неожиданно поддалась, выгнулась под ним, как тетива лука. Её тело изогнулось в невозможной, кошачьей дуге, и в этом движении она освободила ногу. Не для удара. Нет. Она обвила ею его бёдра, коленка оказалась около его талии, зацепившись каблуком за пояс его брюк сзади, притягивая его к себе с силой, которой он от неё не ожидал. Одновременно её свободная рука впилась пальцами в его волосы на затылке — не оттягивая, а прижимая его лицо к своей шее, контролируя его движение. Он ахнул от неожиданности, от этой внезапной, агрессивной близости. И в этот миг она перехватила инициативу. — Ты думаешь, заблокировав мне руки, ты победил? — она прошептала ему прямо в ухо, и её голос звенел победной, ядовитой сладостью. Её бедро, обвившее его, напряглось и совершило одно бесцеремонное, победоносное движение вверх — туда, где его желание было сконцентрировано в тугой, болезненный узел. Она разбила этот узел одним точным ударом, превратив его в волну слепого, безудержного возбуждения. Он застонал — от наслаждения, от безумия этой схватки. Его хватка на её талии ослабла на долю секунды. Этого было достаточно. С молниеносной скоростью она выскользнула не как женщина, а как тень от пламени — обжигающая и неуловимая. Плавно, как змея, используя свою гибкость и то, что он был дезориентирован. Она выскользнула из-под него, перекатилась через ручку дивана и мастерски сделала кувырок — он буквально увидел перед своим лицом, как она сложилась, и её ноги сделали полный оборот, и она оказалась на ногах по другую сторону боковой ручки дивана. Всё произошло в два счёта. Она стояла, тяжело дыша, её волосы были растрёпаны, кудри наэлектризованы, как и она сама. Кружево на груди съехало, открывая ещё больше кожи. Она была потрёпана, возбуждена и невероятно опасна. Саша лежал на диване, оглушённый её манёвром. Он поднялся на локти, его взгляд пылал восхищением, яростью и неутолённым желанием. — Чёрт возьми… — выдохнул он с безоговорочным уважением, всё ещё ощущая на губах жар её кожи. — Последнее слово, — отрезала Жанна, поправляя бретельку одним точным движением, даже не пытаясь прикрыть вызывающую наготу. Она гордилась победой и своим телом — самым изощрённым оружием в этой битве. — За мной. Она наклонилась, плавный изгиб спины заставил его задержать дыхание, подобрала своё пальто и просто перекинула его через сгиб локтя. Потом бросила на него взгляд — оценивающий, властный, где в глубине всё ещё плескались отблески только что отгремевшей бури. Он сидел, разгорячённый, формально побеждённый, но дух его не был сломлен. Он горел. — И раз ты так нагло нарушил моё правило о прикосновениях… тебя ждёт наказание, мальчик мой, — её голос стал томным, сладким, как густой сироп, в котором тонули острые лезвия. — Признаю мастерство соперника, — он ухмыльнулся, и его взгляд медленно, со вкусом, прошёлся по ней — от растрёпанных волос до острых каблуков, задерживаясь на каждом сантиметре. — Признавай… признавай, — она поддакивала, насмешливо кивая, и не смогла сдержать улыбку. Злобная маска на миг сползла, обнажив что-то почти радостное — от этой схватки. Она надела пальто, и каждый жест был ритуалом. Затянула пояс так туго, с таким напором, что он понял без слов: впереди его ждёт нечто мучительно долгое. Ожидание. Следующего раза, следующего разрешения, следующего шанса. И это ожидание будет частью наказания. — Иди. Дверь закрой, — скомандовала она, кивнув в сторону прихожей. Он ухмыльнулся, подчиняясь и бунтуя одновременно, медленно поднялся с дивана. Его движения были ленивыми, полными скрытой силы, будто большой кот, нехотя покидающий удобную лежанку. Он последовал за ней. Она же, не спеша, направилась к консоли за своими перчатками. И в тот момент, когда она потянулась за ними, почувствовала. Не грубый, но весомый. Звонкий, смачный шлёпок ладонью, пришедшийся точно по округлой, лишь тонкой тканью пальто прикрытой ягодице. Но он не отдёрнул руку. Его ладонь осталась лежать на месте, жадно сжимая её, наслаждаясь контуром под пальцами, её мгновенной реакцией — микроскопическим вздрагиванием и тем, как мышцы напряглись под его прикосновением. Она толчком бёдер — резким и мощным — скинула его руку, даже не оборачиваясь. Про себя ухмыльнулась. И тогда он прижался к ней сзади. Всей грудью — к её спине, бедром — к её бедру. Его дыхание обожгло шею, а губы, горячие и влажные, приникли к чувствительной коже у основания черепа. Поцелуй был нежным, почти прощальным, но в нём тлела вся непотушенная страсть. — На другой поцелуй я могу не рассчитывать? — прошептал он прямо в её ухо, и его голос вибрировал где-то глубоко в груди, передаваясь её телу. — Правильно понял, — парировала она, но её собственный голос звучал чуть глубже, чуть хриплее. — А что мне сделать, чтобы ты пришла ко мне в белье и пальто, но без вынужденного целибата? — его вопрос повис в воздухе, полный надежды и вызова. Она ухмыльнулась, чувствуя, как его тело давит на неё, как его готовность не скрыть. — Посмотрим, — бросила она загадочно, оставляя ему пространство для манёвра, для надежды, для новых попыток заслужить прощение. И затем — финальный штрих, демонстрация своей власти. Не отталкивая его, она, наоборот, вжалась в его объятия, а потом медленно, чувственно, как танцовщица, прогнулась в его руках. Она вжалась в него на мгновение — вся, от плеч до острых каблуков. И провела по нему, всем телом и кожей, медленной, растворяющей волной, центром которой было то единственное место, где его тело кричало о ней. Это был не намёк, а точка поставленная ею прямо поверх его желания, прежде чем она отняла и это. Руки его рефлекторно сжались на её талии, но она была уже недосягаема. — Я отвезу тебя… опасно в таком виде ездить на такси… — Я за рулём… Я на уроки не приезжаю на такси… Не оборачиваясь, она открыла дверь — которую сама закрыла и сама открыла. И, переступив порог, обернулась напоследок. Подмигнула ему через плечо — быстро, дерзко, обещающе. И растворилась в полумраке лестничной клетки. Лишь стук её каблуков по ступеням, ровный и неумолимый, ещё несколько секунд отдавался в его тихой квартире — как эхо её ухода и предвестие её возвращения. Он остался стоять в дверном проёме, дыша неровно, с чётким, жгучим воспоминанием её тела в ладонях и огнём в крови. Она ушла победительницей, установив новые, ещё более сложные правила. И он уже сгорал от нетерпения начать игру заново. Пётр и Степан сидели в машине и ели вафли, запивая их кофе из термоса. — Ты видел, как эти вчера сыграли? — буркнул Степан, откусывая вафлю прямо над аккуратно разложенной салфеткой на коленях. Крошки посыпались на бумагу. — Это не футбол, это соревнование, кто больше кривоногий. По-моему, лучший нападающий левая штанга. — И не говори, — вздохнул Пётр, прихлёбывая кофе. — Я давно уже не смотрю. Разочаровался. Теперь только хоккей. Там хоть по морде друг другу бьют честно, без притворства. — В хоккее тоже разучились драться. Штрафные сразу дают. Раньше было веселее. — Раньше и трава зеленее была, и вафли дешевле. Доедай уже. Степан послушно доел вафлю, тщательно сложил салфетку с крошками в квадратик и сунул в бумажный пакет. — Слушай, а нам сколько за этим типом следить? — спросил он, глядя на тёмные окна квартиры Ромы. — Несколько месяцев, — ответил Пётр, доставая вафлю. — Чего?! — Степан чуть не поперхнулся кофе. — Несколько месяцев? Бедный мой фикус… Он же совсем засохнет. Бедняге внимание нужно! — Ну, мы не должны допустить, чтобы он познакомился с определёнными людьми и что-то о них раскопал. — Да этот тип живёт достаточно скучную жизнь! Работа — дом — магазин. Ужины или вечеринки со своей девушкой. Раз в неделю — бассейн и дважды — спортзал. У него даже пса нет, чтобы за ним понаблюдать было интересно. — Ох, знал бы ты его ещё пару месяцев назад… — Пётр хитро прищурился. — Бары, клубы, девочки… Алкоголь. Гулянки до утра. Прямо фейерверк был человек. — А что его так сильно поменяло? Йога? Книги по саморазвитию? — Любовь, парень, — таинственно протянул Пётр. — Ой, не начинай, — Степан махнул рукой. — Я не верю в любовь. В химию — верю. В общие интересы — верю. А в это вот «бабочки в животе, и ради тебя я перестал ходить в бар» — нет. Это он, наверное, печень посадил и теперь бережётся. — Какой же ты циник, друг, — покачал головой Пётр. — Сердцу не прикажешь. — Знаешь, а хотя… начинаю верить, — задумчиво сказал Степан. — Наш шеф, например, в последнее время людей взглядом не убивает. На прошлой планёрке даже улыбнулся, когда кофе пролил. У меня аж мурашки пошли. Наверное, женщина появилась. Пётр ухмыльнулся про себя, глядя в темноту, и промолчал. Некоторые истины лучше хранить при себе. — Ладно, ты, Петь, езжай домой, — решил Степан, взглянув на часы. — Я с утра этого товарища на работу провожу, а там поменяемся. Интересно, когда он спать ляжет? Свет во всю на кухне горит… Странно. Может, пельмени варит? Или дневник пишет: «Сегодня был день как всегда. Скука». — Надо бы у него спросить, что же он на кухне так долго сидит, — пошутил Пётр. — А вот он! Пойду спрошу! — Степан вдруг оживился и показал рукой на стекло. К подъезду, опустив голову и глядя под ноги, словно в глубоком трансе, шёл Рома. Он двигался медленно, механически, не замечая ничего вокруг. Петя и Степа дёрнулись в салоне, как на пружине. — Чёрт! Как он вышел?! — прошипел Пётр. — Откуда? Мы же ни на секунду не отрывались! — Твою мать… — Степан в панике попытался сложить салфетку с крошками, но та выскользнула, и содержимое рассыпалось по его штанам и сиденью. — Ой, всё… крошки… Хотя… после того как Воропаев убьёт нас за этого «маркетолога», крошки уже не проблема… — Тихо! — Пётр уже достал телефон, его лицо стало серьёзным. Он набрал номер, и через пару гудков в трубке послышался голос шефа — низкий, хриплый и, как показалось Пётру, даже… довольный. Пётр выдохнул, собираясь с силами, чтобы выложить страшную правду. — Александр… у нас проблема. В трубке на секунду воцарилась тишина, затем прозвучал спокойный, даже умиротворённый голос: — Парни, отбой на сегодня. Идите оба домой. Нас раскрыли. «Штирлиц» разоблачён. Продолжайте с завтрашнего утра следить за ним, но по ночам — больше нет смысла. Он знает, кто такая Жанна. — Как… знает? — не понял Пётр. — При встрече. Всё. До завтра. Связь прервалась. Пётр медленно опустил телефон и повернул голову к Степе. Тот завис с последним куском вафли во рту, словно решил перед неминуемой казнью плотно поужинать. В его глазах читался немой вопрос. — Будем жить, — облегчённо выдохнул Пётр. — Ой… — Степан наконец прожевал и проглотил. — Этот «маркетолог» меня до ручки доведёт. То из дома как сквозь землю провалится, то ходит как лунатик… У меня от таких нервов уже вафли безвкусными кажутся. — Поехали по домам. С утра, как обычно, начинаешь слежку. — По домам? Ура! — Степан завёл машину. — Мой фикус меня ждёт. Надеюсь, не завёл себе за время моего отсутствия другого оперативника, который его вовремя поливает. Машина тронулась с места, оставляя за собой тёмную улицу и одинокую фигуру у подъезда. В салоне запахло кофе, вафлями и лёгким, почти счастливым чувством, что сегодня ночью их точно не убьют. Рома вошёл в свою квартиру, и его ноги наконец подкосились. Он не дошёл до дивана, не упал на кровать — он просто сполз на пол в прихожей, прижавшись спиной к холодной поверхности входной двери. Словно она была единственной твёрдой точкой в рушащемся мире. Он закрыл глаза, зарылся лицом в ладони, но слёзы пробились сквозь пальцы, оставляя мокрые тёмные пятна на джинсах. Его тело начало раскачиваться — медленно, ритмично, слева направо, как маятник, отмеряющий такт внутреннего крушения. Он не знал, сколько так просидел. Минуты? Часы? Время потеряло смысл. Наконец он встал и жёстким движением ладони вытер предательскую, оставшуюся слезу, скатившуюся по щеке. Внутри была пустота, которую нужно было срочно чем-то заполнить, иначе она его разорвёт. Он снова вышел на улицу, сел в машину и поехал. Он не думал о маршруте. Руки и ноги действовали на автомате, ведя его сквозь ночной город, где огни фонарей и витрин расплывались в мокрых полосах на лобовом стекле. Он сам не понял, как оказался у знакомого дома. Поднялся на нужный этаж и позвонил. Никто не открыл. Он прислонился лбом к прочной деревянной двери, чувствуя её прохладу. Потом, сдавшись, повернулся, чтобы уйти. И увидел её. Жанна поднималась по лестнице — не на лифте, а пешком. Увидев его, она замерла на ступеньке. Удивление, а затем мгновенная, профессиональная оценка ситуации промелькнули в её глазах. — Рома… — Жан… Мать жива, — выпалил он. Его голос был хриплым, сломанным. Он стоял перед ней — взрослый мужчина с мокрыми глазами и душой, разбитой вдребезги. Он был уязвим, как ребёнок, узнавший страшную и прекрасную правду. Он, наверное, только сейчас осознал, что она жива — жива… она жива, Жанна… Она поднялась на последние ступеньки, подошла и обняла его. Её ладонь легла на его затылок, поглаживая короткие волосы, а его щека оказалась на её плече… — Мать жива… Мама, она жива, Жанна, — он бормотал, захлёбываясь, вжимаясь в её объятие, как в спасательный круг. — Понимаю тебя, — тихо ответила она, её голос был якорем в его шторме. — Пойдём. Я сделаю тебе чаю, и поговорим.