Ходячее бедствие!

Осенний воздух был влажен, холоден и прозрачен, как ледяное стекло. Он впивался в кожу, обещая пронизывающий день. Терраса, вытянутая вдоль фасада особняка, казалась заброшенной. Листья, жёлтые и скрюченные, лежали в углах, шурша под редкими порывами ветра. Дмитрий вышел на неё, спотыкаясь о порог. На нём была мятая шёлковая пижама тёмно-бордового цвета, наброшенный на плечи бархатный халат, распахнутый и негреющий. Лицо его было серым, землистым, с глубокими синяками под глазами, похожими на гематомы. Небритая щетина, седеющая и жёсткая, росла клочьями, сливаясь с проплешинами на неаккуратно заросшей бороде. В руках — стакан мутной воды, в пальцах другой руки — блистер с одной оставшейся таблеткой аспирина. Он шаркал тапочками по холодной плитке, а потом по деревянному полу террасы и подошёл к перилам, как сомнамбула. Бросил таблетку в стакан. Она с тихим шипением начала растворяться, оставляя мутный след. Он поставил стакан на широкое перило, где уже лежали пачка сигарет и серебряная зажигалка. Пальцы, когда он взял сигарету, мелко и отчётливо дрожали. Это был не просто утренний тремор — это была постоянная, въевшаяся в мышцы вибрация страха и отравленного алкоголем тела. Зажигалку пришлось зажимать в кулак, чтобы поднести огонь к кончику. Первая затяжка была глубокой, болезненной. Он закашлялся, и кашель вырвался хриплым, рвущимся звуком. Прикрыл глаза, опёрся локтями о холодное перило, чувствуя, как лёгкие наполняются ядом, а в висках начинает стучать похмельный молоток. Достал из кармана халата телефон. Он тыкал в контакт, не глядя, долго, неуверенно. Дозвонился. — Найди мне её, — его голос был хриплым шёпотом, простуженным и липким. — Смысла нету нигде… Я видел её своими глазами, ты делаешь из меня идиота? Тебя уволить, чёрт… Я уже не молод, но в своём уме, боже… Светлана Малиновская… Да не мёртвая она, ты слышишь?! Голос сорвался на крик, резкий, истеричный. Он тут же умолк, словно испугавшись собственного вопля. С силой зажмурился, прижал пальцы к переносице, нажимая так, что костяшки побелели. — Найди. Я тебе сказал, — прошипел он уже совсем тихо, с безжизненной, тотальной усталостью. Швырнул телефон на столик, не глядя. Он ударился о стекло, звякнул и замер. Дима снова затянулся, уже без кашля, с отчаянием обречённого. Дым выходил клубами, растворяясь в сыром воздухе. — Ты знаешь, дядя Дима, что столько пить в твоём возрасте — это вредно? Особенно когда за спиной такие грехи. Голос прозвучал прямо за ним. Тихий. Чистый. Холодный, как лезвие скальпеля, обёрнутое в бархат. В нём не было вопроса — только констатация, приправленная ядовитой, почти ласковой иронией. Дмитрий дёрнулся так, что чуть не уронил сигарету. Поворот был резким, неловким. Халат распахнулся. Он увидел её. На дальнем плетёном кресле, в тени от колонны, сидела Жанна. Она была вся в чёрном: элегантное пальто с острыми плечами, узкие брюки, высокие каблуки-шпильки, которые сейчас были скрещены в районе лодыжек. В руках — тонкая сигарета, которую она закурила, когда он повернулся. Она не смотрела на него, а наблюдала за тем, как её собственная сигарета тлеет, будто изучая невероятно интересный феномен. И только когда его взгляд, полный животного ужаса и непонимания, уткнулся в неё, она медленно подняла глаза. И ухмыльнулась. Не широко. Только один уголок рта дрогнул и пополз вверх, обнажив ровный ряд белых зубов. Это была не улыбка. Это был оскал хищника, который уже загнал добычу в угол. — Что ты тут делаешь… Господи… Я напугался, — выдохнул он, и его голос прозвучал жалобно, по-детски. — Больше, чем воскрешению своей бывшей жены? — Жанна не спеша прикурила свою сигарету и медленно выпустила дым. Пламя на мгновение осветило её лицо — безупречное, холодное, с глазами, в которых искрился лёд. — Какой же ты пугливый, дядюшка. Ты бы пальто накинул… а то в пижаме поздней осенью на террасе… Хотя погоди. Ты же уверен, что когда помрёшь, там будет жарко? В аду обычно жарко. Так что ты там не замёрзнешь. Поэтому так спешишь туда? Она говорила ровно, методично, вбивая каждую фразу, как гвоздь. — Жанна… Я не в состоянии понять, зачем ты тут. Я с похмелья, ещё сонный, да и ты напугала меня… — Меня Марго прислала. Мгновенная тишина. Словно выстрел прозвучал. Дима моргнул, пытаясь переварить услышанное. — Кто? Что? — Сказала: иди к моему недолгому братцу и скажи, чтобы он перестал ходить и всем рассказывать, что Света жива. Незачем это знать людям. Её интонация была абсолютно плоской, будто она зачитывала скучное техническое задание. — Что? Как? — он сделал шаг вперёд, его тело напряглось, но не от агрессии, а от полнейшей дезориентации. Мир съехал с оси. — Ну, Марго мне позвонила. Сказала — разберись с тобой. Вот я тут, дядя. Не рад племяннице? Так любил мою мать… А сейчас не рад мне? Её дочери? Она наклонила голову — вопросительно, с наигранным огорчением. Дмитрий опёрся ладонью о перила, чтобы не пошатнуться. Его взгляд метался, пытаясь понять: сон ли это, галлюцинация от выпивки или реальность, сошедшая с ума. — Ты… ты мне в открытую говоришь, что ты… Жанна, что ли? — он произнёс это с таким изумлением, будто она призналась в инопланетном происхождении. — Ларина Жанна Борисовна. Собственной персоной. Незаменимой, — она поправила отворот пальто лёгким, изящным движением. И с трудом, но уже не сдерживаясь, позволила той холодной, ядовитой улыбке растянуться по всему лицу, глядя, как его собственное лицо искажается смесью шока, ужаса и медленно ползущего прозрения. — Погоди… Марго… отправила? Она что, знает, кто ты? — Конечно. Это она позвала меня в «ЗимаЛетто». — Что?! Зачем?! Жанна сделала лёгкую паузу, наслаждаясь моментом. Взяла пепельницу с соседнего столика, поставила себе на колено, стряхнула пепел. — Я очень люблю своих родителей. И хочу их порадовать. Поэтому, когда меня лично нашла жена псевдопредседателя компании и предложила, что если я не стану мстить и помогу её сыну усидеть в кресле президента… она инициирует признание вклада семьи Лариных в создание компании «ЗимаЛетто». Будет скандал, но её сынок пожмёт руку моему отцу на камеру. Моя семья услышит, как все сожалеют о том, что было сделано. Вы получите не уничтоженную компанию. А мои родители порадуются тому, что всё-таки вы признали факт, чья это компания. В глазах людей это будет выглядеть очень убого, все поймут, что вы испугались и пришли к моим родителям на поклон… Они порадуются… Она произнесла это так гладко, так логично, с такой холодной, деловой убедительностью, что в этой бредовой на первый взгляд конструкции вдруг появились чёткие, железные контуры. — Ты думаешь, я в это поверю? Ладно Павел — он после смерти Воропаевых и вправду хотел найти твоих родителей, но таки Марго не дала этого сделать… хотя… может, ради Андрея она пошла на это, она же бредит сыном… — попытался он выдохнуть с презрением, но в голосе уже была трещина. — Но я знаю твоего отца. Он горит местью. Он не пойдёт на это. — Он ненавидит в первую очередь тебя, — отрезала Жанна, и её голос впервые стал острее. — Ты к его женщине руки распускал. — Он не знал… То есть я… не делал? — быстро протараторил Дима… Она бросила быстрый, насмешливый взгляд. — Он… знает? — слова Дмитрия повисли в воздухе. Он съёжился, будто от удара. — Погоди, ну и что, что знает… при чём тут факт, что он меня ненавидит… — Марго поставила тебя на кон. Признание, что компания наша… и твоя жизнь. Он застыл. Мозг, затуманенный алкоголем и страхом, лихорадочно работал. Он знал Марго. Знал её амбиции, её готовность на всё ради сына и власти. Мысль о том, что она могла пойти на сделку с врагом, чтобы сохранить компанию и избавиться от неудобного, буйствующего сводного брата… Она укладывалась в его картину мира. Слишком хорошо укладывалась. — В смысле — мою жизнь? — прошептал он. — День, когда она с Павлом рассказали бы о вкладе семьи Лариных в открытие бизнеса, стал бы днём твоей смерти. Он закрыл глаза. Поверил. Не потому, что был глуп. А потому, что это был идеальный ад, сотканный специально для него. Ад, где его предаёт его же прошлое, отдавая на растерзание тем, кого он предал когда-то. В этом была извращённая, чудовищная правда. И он её проглотил. Весь его вид — обмякшие плечи, резко проступивший пот на висках, судорожное движение кадыка — выдавал полную, безоговорочную капитуляцию. — Я тут, чтобы сказать тебе: не бушуй. И жди своей смерти, — закончила Жанна. Её голос вновь стал ровным, почти бытовым. — Я не дам вам соединиться… рассказать о вкладе Лариных… Я не дам себя убить! Ты зачем мне это рассказала? Ты умная девушка, не стала бы рассказывать! — в нём вспыхнула последняя искра отчаяния, попытка логики. Жанна медленно поднялась. Её движения были плавными, как у большой кошки. Она подошла ближе, остановившись в двух шагах. Смотрела на него сверху вниз, несмотря на то что он был выше. Смотрела как на интересный, жалкий экземпляр. — Я хочу видеть, как ты мучаешься в своём внутреннем аду, дядя. Ждёшь дня расплаты. Каждый день. Каждую ночь. Ты будешь слушать каждый шорох. Вглядываться в каждую тень. Ждать пули, ножа, яда… А его всё не будет. И это будет твоей настоящей смертью. По капле. — А если я уеду? — выдохнул он, и в этой фразе была вся его ничтожность. — Ты думаешь, это для нас помеха? — она мягко, почти жалостливо улыбнулась, как ребёнку, задающему глупый вопрос. — Жанна, вы же… вы же не убьёте меня… Что за бред… — Скажи спасибо, что мы — люди чести. И тебя предупредили. Она увидела это. В его глазах, налитых кровью. Панику. Голый, животный страх смерти, который на миг прорвал все заслоны, всю браваду. Он попытался скрыть его, сглотнул, отвёл взгляд — но было поздно. Она уже прочитала. И внутри неё ликовало холодное, безжалостное торжество. Он поверил. Он купился на эту сложную, изощрённую ложь, на этот карточный домик из угроз и намёков. Он будет жить в этом кошмаре. И каждый его следующий шаг, каждое слово, каждый поступок будут продиктованы этим страхом. Он будет метаться, совершать ошибки, хоронить себя заживо. Это и была месть — не быстрая, а медленная, тоскливая и унизительная. Она больше ничего не сказала. Развернулась на каблуках, которые громко, отчётливо цокали по деревянному полу террасы, отбивая ритм его паники, и ушла, не оглядываясь. Дмитрий остался стоять у перил. Он не двинулся с места. Сигарета давно догорела у него в пальцах, обжигая кожу, но он не чувствовал боли. Он чувствовал только ледяной пот, стекающий по спине под пижаму, и абсолютную, всепоглощающую пустоту внутри, где минуту назад ещё теплилась иллюзия контроля, но теперь не было и её — было только ожидание и страх. Жанна ехала ещё спящим городом, и в её голове всплыло воспоминание вчерашнего вечера — не цельным кадром, а обрывками чувств: тишина её квартиры, густой запах травяного чая и тяжёлое, почти осязаемое смятение, витавшее в воздухе.

Они с Ромой вошли, и он, в глубоком психологическом потрясении, молча опустился на кухонный стул, пока она ставила чайник. Ссутуленная спина, взгляд, пригвождённый к одной точке на столе, — будто он всё ещё видел там отражение дня, перевернувшего его жизнь.

Жанна вернулась на кухню в мягком домашнем спортивном костюме, бесшумно поставила перед ним кружку с ромашкой и мятой, придвинула мисочку с мёдом — безотказный дуэт для нервов. Села напротив, обхватив свою кружку ладонями, и стала ждать. Её молчание не давило — оно было вместилищем, готовым принять всё, с чем он к ней приехал.

— Жанна, извини, что так поздно… Уже почти ночь… — голос приглушённый, словно из глубины колодца. Он говорил, не поднимая глаз, глядя на пар над чаем. — Просто… если я с кем-то это не обсужу, я сойду с ума.

— Ты правильно сделал, что приехал, Рома, — мягко, но твёрдо, как берег для тонущего. — С кем тебе это ещё обсуждать, как не со мной? — Она сделала маленький глоток, давая ему время. — Ну что, как прошло? После нашего ухода?

— Она сказала, что ты посоветовала прийти в мой дом как уборщица, — усмехнулся он коротко, горько, без тени веселья.

— Ну что мне оставалось? — Жанна слегка развела руками. — Она кричала: «Сына хочу увидеть», а я считала плохой идеей, чтобы она появилась перед тобой сама, да ещё с такой историей. Так было безопаснее… для вас обоих.

Он медленно кивнул, наконец подняв на неё глаза. И в них было не просто смятение или боль. Там зияла пропасть, тёмная и холодная, куда провалилось всё, что он знал о своём прошлом.

— Да, она рассказала свою историю… — выдохнул он, и в этом выдохе уместился весь ужас. — Какой кошмар. Бедная женщина.

— Её жизнь была адом, Рома, — Жанна не смягчала формулировок. Правда не терпит украшений. — И да, пусть это звучит ужасно, но это должно помочь тебе понять. Она была вынуждена. Её не спрашивали. Её вырвали из твоей жизни. Насильно.

— Отец… — голос окреп, зарядился энергией, но тут же задрожал, словно он коснулся раскалённого металла. — Отец виноват. Во всём. Жанна, я выть хочу от этой мысли. Как он мог… Что с ней сделали… ради чего? Ради денег? Власти?

Она перехватила его взгляд, не давая утонуть в чёрной пучине ненависти.

— Могу представить. От одной мысли мурашки по коже. Иногда нам не везёт с мужчинами. Ей — катастрофически… Но сейчас около неё хороший человек. А теперь ещё и сын. Поздновато, да. Но лучше поздно, чем никогда.

Он замолчал, перебирая пальцами край мятой салфетки. Жанна не мешала. Тишина на кухне обволакивала, как тёплый плед. Рома поднял глаза — и в них, поверх уже пережитой боли, проступило что-то давнее, глубоко запрятанное, почти забытое. Сегодня оно воскресло с чудовищной, осязаемой ясностью.

— Жанна… — начал он, и голос осел, превратился в хриплый, надтреснутый шёпот. — Знаешь, когда-то в детстве я был славным парнем… А после пубертата стал тем, с кем ты познакомилась, придя в офис. — Он помолчал. — Помню, совсем мелким был. Отца почти не видел. Он приезжал редко. Раз в месяц, иногда реже. И каждый его приезд был экзаменом, к которому невозможно подготовиться.

Он провёл пальцем по ободку кружки.

— Бабушка думала: отец мной занимается, воспитывает. Говорила: «Вот, отец с тебя спрашивает, как с мужчины». А он даже не спрашивал. Ему было всё равно, что у меня в дневнике, какие оценки. Он приезжал уже злым. И искал повод.

Жанна смотрела, не дыша.

— Двойка? — продолжал Рома, и в голосе проступила давняя, детская горечь. — Ремень. Замечание от учительницы — подзатыльник. Порвал штаны на физкультуре — сжал плечо так, что синяк держался две недели. Бабушка спрашивала, откуда. Я говорил: с турника сорвался. Я всё время врал. Чтобы её не расстраивать.

Он усмехнулся — коротко, беззвучно.

— Знаешь, я даже старался быть идеальным. Правда. Учился на четвёрки и пятёрки, дежурства не пропускал, форму складывал аккуратно. Думал: вот сейчас он приедет, а у меня всё хорошо, и ему не к чему придраться. Выйду к нему чистый, причёсанный, с дневником без замечаний. И он… просто посмотрит на меня. Улыбнётся. Скажет: «Молодец, сын».

Часы на стене тикали громко, слишком громко.

— Не сработало. Ни разу. Он всё равно находил. Я неправильно стоял, неправильно смотрел, слишком быстро говорил или слишком медленно. Однажды я вообще ничего не сделал — он просто вошёл, увидел меня за столом и дал по затылку. Сказал: «Что сидишь, как неродной». — Рома сглотнул. — А я и был ему неродной. Обязанность. Напоминание о женщине, которую он ненавидел.

Голос дрогнул, но он справился, сжал челюсть.

— Я никогда не рассказывал бабушке. Думал: она старенькая, сердце. И потом… мне было стыдно. — Он поднял на Жанну глаза, и в них плескалась та самая, детская, иррациональная вина. — Я думал: если отец бьёт — значит, я заслужил. Значит, я плохой сын, плохой ученик, плохой человек. Я так старался стать хорошим — и всё равно не получалось. Она, наверное, всё знала. Но не хотела отнимать у меня отца. Как будто он у меня был.

Он перевёл дыхание.

— А я стал ещё хуже, чем был. Хулиганил жутко… Бабушка умерла, мне было восемнадцать. Она будто ждала, чтобы мне совершеннолетие стукнуло. Я сам её хоронил. Он даже не приехал на поминки. Помню, бабушкины подруги старались меня поддержать, говорили: зятья редко приезжают на поминки тёщ…

Он грустно ухмыльнулся. Жанна представила его на поминках единственного близкого человека — одного, в восемнадцать лет, — и у неё сжалось сердце.

— Но даже после этого я не знал, что чувствовать к нему. Ничего не чувствовал. Ни равнодушия, ни обиды, ни злости. А сегодня я узнал, что моя мать жива. Узнал, что её запер в психиатрической больнице мой родной отец. Что он украл у меня не только отца — у меня вообще не было отца, — но и мать. — Он посмотрел на Жанну в упор. — Я его возненавидел. Знаешь, всё это время я думал, что он просто плохой отец. А он просто был… плохим человеком. И я ненавидел себя за то, что не могу его исправить. А надо было ненавидеть его.

Жанна пересела ближе и обняла его. Просто, без лишних слов. Он склонил голову ей на плечо — тяжело, доверчиво, как уставший ребёнок.

— Он плохой человек, Рома, — тихо сказала она. — А ты нет.

Он грустно засмеялся, и она ухмыльнулась, легонько стукнув его по спине.

— Дурачок, который старается исправиться. Но ты не плохой. И ты не взял от него ничего, кроме таланта к пению. А характер у тебя — Светин. И, если верить моей матери, ты вообще копия своего дедушки. Муж Валерии — тот ещё кобель был, — она усмехнулась, поглаживая его по спине. — Я не буду петь тебе дифирамбы, что ты годишься в мужья матери Терезы. Но ты не плохой. И ты не сын своего отца. Ты балбес, который сейчас проходит трансформацию в хорошего человека. Потому что там, в душе, у тебя есть хорошее. Ты никого не обидел, не причинил вреда… разве что женских сердец вагон разбил. А так — ничего плохого не сделал. — Она помолчала. — А твой отец поплатится за всё, что сделал в этой жизни. Ты не виноват ни в чём из того, что случилось. Вы со Светой — его жертвы. Но эти жертвы переродились в свободных людей. Так что выше нос, Малина.

Он шумно выдохнул, уткнувшись в её плечо.

— А Света… она хорошая. Мягкая, добрая. Тоже дурочкой была, но переросла. Её любви хватит на вас двоих. А со временем и твоё сердце её впустит. Она же твоя мать…

— Я сегодня попросил у неё немного времени… — глухо сказал он. — И она дала. Столько, сколько надо. Но ты знаешь… она была так рада, что я… что я просто знаю. Что я здесь. Я видел это в её глазах.

Он поднял голову, и во взгляде, впервые за этот бесконечный день, появилось нечто хрупкое и чистое — первая весенняя трава. Надежда.

— Всё наладится, — твёрдо сказала Жанна. — Вы найдёте ту связь, которую у вас украли. И на твоей свадьбе среди гостей будет твоя мать. Отец сказал мне, о чём ты говорил у нас дома… — Она подмигнула, и лёгкий огонёк вернулся в её глаза. — Я тоже обожаю красивые свадьбы. Так что наберутся гости и со стороны жениха.

Он улыбнулся. Уставшей, но уже не сломленной улыбкой, которая слегка разгладила заломы боли на его лице.

— С Никитой дадите познакомиться?

— Всему своё время. Не сейчас, ладно? Он… не готов. Это точно.

— А чем он занимается?

— Ты знаешь девичью фамилию моей матери?

— Нет…

— Минаева, — чётко, как удар камертона, произнесла Жанна, наблюдая, как меняется его лицо.

— Минаева… Погоди, что-то знакомое… — брови сошлись, потом глаза округлились. — Никита Минаев… Твой брат? А почему…

— Он в ссоре с отцом. Глубокой.

— Из-за Киры?

— Есть такое. Но там не только в Кире дело. Хотя её персона добавила масла в огонь — и вылила бензина.

— Поэтому твои не знают о твоём романе с Сашей? — спросил он, и во взгляде вспыхнуло понимание. — Я заметил, как оба напряглись, когда я спросил тебя о Саше за столом…

— Да, — выдохнула она. В одном этом вздохе уместилась вселенная невысказанного напряжения, семейных табу, вынужденной скрытности. — Потом мне устроили тихий, но очень предметный допрос с пристрастием: о чём это ты говорил.

— Слушай, а у тебя с Сашей… серьёзно? — тон его сменился — стал почти дружеским, доверительным, как у того самого кузена, с которым можно говорить начистоту.

— Серьёзно, — подтвердила она просто, без кокетства, без тени страха. Твёрдо.

— И что ты будешь делать?

— Посмотрим. Все проблемы решаются по мере поступления. Шаг за шагом. — Она помолчала. — И если хочешь познакомиться с Никитой… просто подожди немного. Не сейчас. Потом. Ему ещё надо узнать о твоём существовании…

Он посмотрел на неё внимательно, изучающе — словно видел впервые не подругу, как он о ней думал раньше, не кузена, кем она оказалась сейчас, а человека, несущего на плечах огромный груз.

— Слушай, а ты не устала? От всего этого? Тащить на себе прошлое, эти интриги…

— Фирменная черта всех Лариных, — она сделала глоток уже остывшего чая, и в глазах промелькнула усталая, но несгибаемая гордость. — Мы всегда заканчиваем то, что начинаем. Даже если для этого нужно балансировать на грани. Жаловаться — не в наших правилах. Бесполезно.

Он понимающе кивнул. Потом задумался, и в глазах мелькнуло сомнение.

— Слушай, не подумай, что я страдаю мизогинией… но обычно такие дела — семейные разборки, противостояние с конкурентами — всё же ложатся на сыновей. Никита не хотел или…? — Он замолчал, давая ей закончить.

Она ухмыльнулась — без обиды, с холодной констатацией факта.

— Он совершенно другой. Мягче. Добрее. Ему это далось бы в десять раз сложнее, чем мне. Он всегда держался далеко от дел отца. Даже от обычных бизнес-переговоров, где нужно давить и вырывать. А копаться в прошлом родителей, в их боли… он точно не смог бы. У него не хватило бы цинизма и хладнокровия. — Она помолчала. — А потом была Кира. Его, наверное, единственная настоящая любовь на данный момент. И он окончательно отдалился ото всех. Они с Кирой решили попробовать, уехали в путешествие вокруг света… И знаешь, наверное, отец со временем это принял бы. Не признал, но принял. Но Кира оставила его на середине пути. Вернулась к Андрею.

— Чёрт… — прошептал Рома, и лицо исказила гримаса внезапного прозрения.

— Что такое?

— Я виноват. Я тогда услышал, что она уезжает, и… сказал Андрею, что «Минаев забирает Киру из России»… Чёрт. Может, если бы он не позвонил ей тогда и не вернул её, они бы были вместе сейчас.

— Рома… — голос её стал мягче. — Кира должна исцелиться от Андрея сама. Не сказал бы ты — нашёлся бы кто-то другой. И он всё равно вернул бы её. Потому что в её сердце тогда был только Андрей. Не знаю, как сейчас… Но винить себя в этом — бессмысленно. Это их путь.

Рома опёрся головой на руку, тяжко выдохнул. Жанна на мгновение отвела взгляд в тёмное окно, где отражалась их уставшая пара, потом вернулась к нему.

— Ты говорил об этом с Элей? О встрече с моими родителями?

— Сказал, что они… не очень дружелюбно настроены. Но, возможно, встретимся как-нибудь за ужином, если у них будет желание. — Он помялся. — Потом сказал, что иду на ужин с тётей. Она, бедная, позвонила мне час назад. Я сказал, что всё прошло нормально и что хочу спать, потому что напился с твоим отцом, чтобы наладить контакт. Незачем ей волноваться. — Он сделал паузу. — Не волнуйся, о тебе я промолчал. Да и раньше о своих теориях о тебе тоже молчал.

— Могу спросить, почему? — в её голосе прозвучало неподдельное любопытство.

— Честно?

— Желательно.

— Мне интересно, чем всё это закончится, — признался он, и в уставших глазах вспыхнул тот самый азарт первооткрывателя, охотника за истиной, который когда-то и привёл его на порог дома Лариных.

Она ухмыльнулась — почти одобрительно — и подмигнула:

— Молодец.

— Завтра скажу ей, что поужинал с тётей, она обещала попытаться наладить общение… что её муж меня всё равно недолюбливает, но после бутылки коньяка стал смотреть терпимее… и что будет подарок на свадьбу.

Жанна свела брови — не с недовольством, а с искренним удивлением.

— Я хочу жить с Элей всю жизнь, — продолжил он тихо, но с непоколебимой твёрдостью, которая не требует повышения тона. — И планирую наладить общение с мамой. Так что мама и будет тем главным подарком. Мы ещё не обручены, до свадьбы далеко… ты к тому времени всё уже закончишь, что там делаешь. Успеешь.

Она улыбнулась — широко, по-настоящему, тёплой улыбкой, которая на секунду стёрла с её лица всю холодную сталь стратега. И он ответил той же уставшей, но обнадёживающей улыбкой. Между ними протянулась невидимая, но прочная нить — не просто родства по крови, а родства по духу.

— Спасибо, что поговорила со мной, Жанна… Я пойду.

Он поднялся, но тело предательски качнулось от чудовищной усталости.

— Куда? — голос её мгновенно стал твёрдым, но без прежней холодности. В нём звучала простая, почти сестринская забота. — Ты останешься в гостевой. Утром выпьешь кофе и поедешь. Согласен? Не хватало ещё ДТП в таком состоянии.

Он просто кивнул. Сил спорить не было. И где-то глубоко, сквозь всю боль и хаос, он понимал: она права.

— Согласен.

Он и правда был на грани. Когда на часах пробило час ночи, она указала ему на дверь в уютную комнату, кинула на диван свежие подушки и приятно пахнущее одеяло.

— Жан… а что касательно моего отца? — спросил он, уже стоя в дверях. Она обернулась, протягивая ему свежее полотенце и новую зубную щётку в упаковке.

— А что? Волнуешься за него? — без насмешки, спокойно.

— Ни грамма. Я хочу, чтобы он ответил за то, что сделал. Всей своей шкурой.

— Он проживёт ту же боль, что причинил другим, Рома. Он уже отвечает.

— Как?

— Не волнуйся, не смертью. Его жизнь станет адом, где он будет бояться каждый день. Каждую ночь. Где будет просыпаться в холодном поту от любого шороха. Где страх станет его постоянным спутником. Это куда страшнее тюрьмы.

Он молча кивнул, и в глазах мелькнуло нечто тёмное, удовлетворённое.

Жанна ехала в машине, тихая и сосредоточенная. Ранний осенний свет, бледный и косой, скользил по её лицу, подчёркивая безупречный макияж и лёгкую усталость в уголках глаз. Она припарковалась около офиса, но не торопилась выходить. В салоне стояла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов на приборной панели и далёким шумом города. Она достала телефон. Её пальцы скользнули по стеклу без малейшей дрожи, с холодной точностью. Набрала номер. Выражение её лица было невозмутимым, лишь в глубине карих глаз вспыхивали искры того же хищного, насмешливого огня, что горел на террасе. Трубку взяли почти сразу. — Алло? — голос Маргариты Рудольфовны прозвучал удивлённо, настороженно, с той приглушённой хрипотцой, что бывает у невыспавшихся людей. — Маргарита Рудольфовна, извините за ранний звонок, — голос Жанны был ровным, с лёгкой, искусно подобранной ноткой смущения. — Я не спала… С Андреем всё хорошо? — в голосе Марго тут же появилась материнская тревога, мгновенная, как рефлекс. — Да, с ним всё в порядке, — Жанна сделала крошечную, рассчитанную паузу. — Но с вашим братом — нет. Тишина в трубке стала гуще, напряжённее. — В смысле? Жанна позволила себе чуть смягчить голос, добавить в него оттенок растерянности и деликатного недоумения. — Я сегодня ночью… проснулась от его звонка в дверь. Не знаю, как он узнал мой адрес, но я открыла. Он был… явно в психологическом потрясении. И в сильном алкогольном опьянении. Она выдержала ещё паузу, дав Марго представить эту картину. — Кричал, что не даст мне и моим родителям разрушить компанию. Что… моя тётя жива. Маргарита Рудольфовна, у меня нет тёти. Можете посмотреть в архивах семьи Пушкарёвых. У меня дяди — что по маминой, что по папиной стороне. Он кричал, что я на кого-то похожа… на какую-то женщину из вашего прошлого. Что я какая-то… Ларина. Что это вы меня подослали, чтобы убить его и отомстить за кого-то… Я ничего не поняла. Это было похоже на глубокое психологическое потрясение. Жанна аккуратно вложила в произнесение этой фразы всю возможную невинность и непонимание. — Одним словом… Я ничего не поняла. Было жутко. В трубке повисло долгое молчание. Потом голос Марго прозвучал глухо, сдавленно, словно ей пришлось через силу выдавить из себя слова: — Ты… и вправду похожа на неё. — Что, простите? — Жанна сделала невинный голос, на лице её дрогнул лишь уголок губ. — Ничего… Ты извини. Да и за Диму извини. Он… немного на стрессе последнее время. Ему надо обратиться к врачу. Я поговорю с ним. Голос Марго стал резким, деловым, но под этой резкостью явно клокотало раздражение и догадка. — Как ты… решила проблему ночью? — Дала пощёчину и уложила спать, — ответила Жанна просто, с лёгким оттенком смущения, будто признаваясь в небольшой неполиткорректности. — Благо, мои родители на даче, а то не поняли бы такого поведения взрослого мужчины. А с утра отвезла его туда, куда он попросил. На дачу. — Спасибо, что сказала. И что не оставила его на улице вчера, — ответила Марго. Её благодарность прозвучала сухо, формально. — Ну что вы… Пускай он выздоравливает, — произнесла Жанна, и в её голосе зазвучала забота, которая была настолько убедительной, что на мгновение могла показаться искренней. — Угу, — прозвучало в трубке. Коротко. Сухо. Как приговор. И подписанный ею же брату. Жанна не стала прощаться сразу. Она позволила паузе повиснуть на долю секунды дольше необходимого, а затем мягко завершила разговор. Когда она опустила телефон, её лицо озарила широкая, беззвучная улыбка. Улыбка чистого, леденящего торжества. Она представила себе бледное, исступлённое лицо Дмитрия, его трясущиеся руки. Представила его на террасе, в холодном поту. Жанна знала. Она чувствовала это в каждом нервном окончании, в холодной, расчётливой тишине, что наступила после разговора с Марго. Сейчас, в эту самую минуту, наверняка раздастся ещё один звонок. Не на её телефон, а на телефон Маргариты Рудольфовны. От Дмитрия. Его голос, хриплый от паники и недосыпа, будет яростно доказывать, что он не сошёл с ума, что Света вышла на связь. Ведь именно сейчас, по её тонкому, незримому сценарию, её тётя должна была набрать этот номер. Должна была услышать его отчаянное: «Хочу встретиться!» — и дать тот самый, выстраданный, вымоленный ответ: «Давай встретимся». Она представляла эту сцену с ледяной чёткостью: Дмитрий, сжимающий телефон мокрыми от страха пальцами; Марго на другом конце провода, слушающая с лицом, постепенно каменеющим от понимания, что брат либо не бредит, либо окончательно сошёл с ума, что либо прошлое в самом деле восстало из пепла, либо он на грани психоза. В этот момент её собственный телефон запел в салоне другой, лёгкой мелодией. На экране светилось: «Славик». Она приняла звонок, откинувшись на кожаном сиденье. — Привет, Славик… Как ты, друг мой? — Привет, Жан! — в трубке послышался его привычный, чуть хрипловатый от утреннего кофе баритон. — Спасибо, неплохо. Отгребался от вчерашних дел. Я тут, между прочим, узнал дичайшую новость. Что твоя тётя, оказывается, воскресла из небытия. И, как выясняется, она же — жена моего будущего свёкра. Запутала ты мне карты, Ларина. Он засмеялся — открыто, беззлобно, с тем самым смехом человека, который давно перестал удивляться причудам их общей, гротескной реальности. Жанна ответила ему тем же — лёгким смешком, который слышали от неё единицы. — Допустим, — сказала она, играя в скромность. — Жанна, слушай, у меня один вопрос, — продолжил Славик, и в его голосе сквозь веселье пробилась неподдельная забота. — Как у тебя ещё голова не лопнула? От всей этой… оперы? Она закрыла глаза на секунду, позволив себе мимолётную гримасу усталости, которую никто не видел. — Славик, дорогой… кто тебе сказал, что она не лопалась? — её голос приобрёл лёгкий сарказм. — Я же прямая наследница… как бы это сказать… Лернейской гидры. — Она сделала крошечную паузу, наслаждаясь метафорой. — У меня, знаешь ли, есть запасные головы. На все случаи жизни. В трубке раздался его громкий, раскатистый хохот, чистый и заразительный. — Ладно, гидра головастая, убедила! К делу. Мы можем запустить тот самый аудит в «ЗимаЛетто» хоть завтра. Всё готово, люди на низком старте. Её лицо мгновенно стало сосредоточенным. Все шутки были отброшены. — Погоди пару дней. Сделай… через недельку. Не раньше. — Без вопросов, — тут же согласился Славик, но в его голосе прозвучало естественное любопытство стратега. — Но зачем ждать? — Мне нужно, чтобы этот аудит громыхнул… двадцатого ноября. Точно в этот день. В трубке наступила короткая, осмысленная тишина. Она почти слышала, как в голове у Славика щёлкают шестерёнки, сопоставляя даты. — Двадцатого… За пару дней до зимней коллекции, — наконец произнёс он, и в его голосе появилось восхищённое понимание. — О да. Так будет даже жёстче, эффектнее. Взрыв накануне шоу… Запомнил. Двадцатого. — Да. Именно двадцатого, — подтвердила Жанна, и её губы сложились в лёгкую улыбку. — Кстати, там будет один человек, который особенно… обрадуется, — добавил Славик с лёгкой иронией. — У Саши, вроде бы, день рождения двадцать второго… Подарок так подарок. Он точно обрадуется — это же будет день похорон для Ждановых… — Наверное… Не знала, — выдохнула она, сделав голос максимально нейтральным, почти равнодушным, хоть и тепло улыбнулась, услышав имя Саши. — Ну поздравляю, Жанна. Этой компании остался месяц, максимум два… — Подождём дня падения, и тогда будем праздновать. — Договорились. Но одно знаем точно — им уже не существовать без тебя… они в твоём плену, Жанна… Легкая пауза и веселый голос Славика продолжил — Так, Жаннета… Мы с Женькой ждём тебя вечером у нас. Она очень ждёт, планирует сделать гуляш. Она, кстати, лучше готовить стала, курсы пошли на пользу. Говорит, тебе от стресса нужны калории. Тепло разлилось по груди Жанны. — Я буду. Не одна. Вместе с Наполеоном, — сказала она, и в голосе её снова появилась улыбка. — С Бонапартом? Отлично! — С ним, родимым. Он будет с масляным заварным кремом… как положено… — Будем рады вам обоим. Услышимся. — До встречи, Славик. Она вышла из машины и направилась в офис, тяжело выдохнув и надев свою любимую холодную улыбку. Марго вошла в ресторан так, будто собиралась не на обед, а на казнь. Но не на свою — шла она как палач, которому предстоит эту казнь совершить. Каблуки её туфель отбивали по паркету резкие, гвардейские удары, эхом отражавшиеся в почти пустом зале. Её лицо было застывшей маской ледяного недовольства, каждая черта, каждый мускул кричали об абсурдности происходящего. Как такое вообще возможно? Чтобы эти встречи существовали даже чисто гипотетически? Её длинное пальто цвета пудровой розы, нежное и женственное, дисгармонировало с её стальным выражением лица и теперь развевалось за ней, подхваченное стремительностью шага, как знамя перед битвой. Она без приглашения опустилась в кресло напротив Дмитрия. Он сидел, согнувшись, с закрытыми глазами, одной рукой сжимая переносицу, будто пытаясь выдавить из мозга навязчивую боль, а другой — бессмысленно помешивая уже остывший, мутный кофе. — Так… — её голос прозвучал тихо, но с такой концентрацией яда, что воздух вокруг словно загустел. — Если ты мне тут соврал и я зря приехала… я тебя сама, голыми руками, удушу. Понял? Он медленно открыл глаза. И посмотрел на неё. Он смотрел, будто видел её впервые, с каким-то животным, изучающим ужасом, стараясь прочитать в её чертах ответ на вопрос: на что она на самом деле способна? Он знал её всю жизнь, но сейчас, в этом кошмаре, он её не знал. И это незнание было страшнее всего. — Что ты смотришь на меня так, Дима? — её брови сошлись, в глазах вспыхнуло раздражение, смешанное с тревогой. Он выглядел не просто плохо. Он выглядел разбитым, параноидальным, другим. — Она сейчас придёт… — пробормотал он, и его взгляд забегал по залу, выискивая в полумраке угрозу. — Мне надо позвонить. Дай свой телефон, пожалуйста. Я свой… в машине оставил. Это срочно, надо услышать охранника. Он за Ромой следит. Марго резко, почти конвульсивно, дёрнула головой. — Зачем ты следишь за Романом? Что с тобой? Он взрослый человек! — Он что-то скрывает от меня… — настойчиво, с маниакальным блеском в глазах, повторил Дмитрий, протягивая трясущуюся руку. — Хочу узнать что. Марго фыркнула, полная презрения, но всё же сунула руку в сумку и бросила ему на стол свой телефон. Ей было проще уступить в мелочи, лишь бы он замолчал и пришёл в себя. Дрожащими, неловкими пальцами он схватил телефон. Его взгляд скользнул по экрану, по списку входящих. И замер. Он увидел утренний звонок от номера, подписанного «Катя Пушкарёва». Цифры. Те самые цифры, которые он за утро, в лихорадочных поисках, выучил наизусть. Номер Жанны. По его спине, от копчика до затылка, пробежала ледяная волна мурашек. Сердце ёкнуло, замерло, а потом забилось с такой силой, что в висках застучало. Он сделал вид, что поднёс телефон к уху, даже приоткрыл рот, будто собираясь что-то сказать в трубку. Но он ничего не слышал, кроме собственной паники и гула крови в ушах. Через несколько секунд он молча, с видом полного поражения, протянул телефон обратно. — Дима, прекрати. Заканчивай пить, сколько можно? — её голос стал резче, металлическим. — Ты на себя не похож. Ты… — Ты зачем ко мне Жанну подослала? — перебил он её, и его шёпот был полон такой бездонной обиды и ужаса, что Марго отшатнулась в кресле, будто от удара. — Зачем продала мою жизнь Борису? Ты за что… За что со мной так? Марго посмотрела на него. По-настоящему посмотрела. На трясущиеся, с жёлтыми пятнами никотина пальцы. На запавшие, лихорадочно блестящие глаза, окружённые тёмными кругами. На эту дикую, не укладывающуюся ни в какую логику паранойю. И её охватил настоящий, леденящий ужас. Не от его слов, а от состояния, в котором он находился. Она даже рта не успела открыть, чтобы что-то возразить. В этот момент к столику подошла незнакомка. Женщина лет пятидесяти, но с подчёркнуто ухоженным видом. Густые, длинные волосы цвета рыжей меди ниспадали волнами на плечи. Глаза — ярко-зелёные, как майская трава, — смотрели с лёгким, игривым любопытством. На ней была длинная, дорогая чёрная шуба, а в руках она держала стильную кепку. Поставив её на спинку кресла, она непринуждённо села рядом с Дмитрием на свободный стул, повернулась к нему и, словно так и было заведено, потянулась, чтобы чмокнуть в щёку. — Привет, Димочка… Опять загрустил? Я же говорила: меньше кофе — больше позитива. Дмитрий отпрянул, будто от прикосновения раскалённого железа. Его глаза вытаращились, в них читался чистый, немой ужас. — Вы… кто? — выдохнул он, и в его голосе был полный, абсолютный шок, граничащий с отупением. Женщина расхохоталась — звонко, немного наигранно, слишком громко для сдержанной обстановки ресторана. — Я же Света! Дима, милый, ты что, совсем? Ты же сам попросил меня приехать на обед, познакомиться с твоей сестрой. Ну вот, я приехала. А ты делаешь вид, что меня впервые видишь! — Она лукаво подмигнула Марго. — Он у меня такой, чудак. Любит ролевые игры, впадает в образ. Марго перевела взгляд с этой… этой женщины на брата и обратно. Потом медленно, очень медленно закрыла глаза, как будто пытаясь стереть эту сюрреалистичную картину. Когда открыла, её взгляд был остекленевшим, отстранённым. — Где вы… познакомились? — спросила она голосом, в котором не дрогнуло ни одной ноты, ни единой эмоции. — О, это забавная история! — «Света» оживилась, её зелёные глаза заблестели азартом рассказчика. — Около дома Романа, его сына, вашего племянника. Я там недавно квартиру в соседнем доме купила. Совсем случайно, вечером, столкнулись около подъезда. У него был, видимо, сложный разговор с сыном, а я как раз ругалась по телефону с бывшей свекровью… Валерией, вечно она ко мне пристаёт, хоть я уже пять лет в разводе! — Она махнула рукой, как бы отмахиваясь от назойливой мухи. — Но сейчас не об этом! — Она снова засмеялась, легонько ткнула Дмитрия в плечо, а он вздрогнул всем телом. — А потом… ну, закрутилось. Он, правда, немного странно ко мне иногда обращается. Говорит, что я — вылитая копия его… как её… воскресшей жены. Немного жутковато, конечно, но я люблю интересных людей. А Дима — он очень, очень интересный. Нескучный. Дмитрий просто сидел, открыв рот. Он не мог вымолвить ни слова. Его реальность трещала по швам, рассыпалась на осколки, которые никак не складывались в целую картину. — Ты… кто? — снова, уже почти беззвучно, прошептал он, уставившись на её лицо, стараясь найти хоть одну знакомую черту, хоть намёк на правду в этих ярких, чужих глазах. — Дима, ну перестань! — женщина сделала вид, что обижена, и игриво хлопнула его по руке. — Помнишь, наше первое свидание? Мы же пели вместе ту дурацкую песенку — «Моя бабушка курит трубку»! И курили трубку, старинную, которую ты мне потом подарил! Ты тогда всё допытывался, кто мне помог от тебя тогда… убежать, выжить… Я ни слова не поняла, но было весело… Ты такой шутник, дорогой. Обожаю твоё чувство юмора. Она снова рассмеялась — тем самым «дурашливым», заливистым смехом, который звучал так неестественно искренне в этой мрачной, напряжённой обстановке, — и поправила свои рыжие волосы, бросив на Марго взгляд, полный «женского», поделикатничающего понимания: «Мужчины, с ними вечно что-то не так, правда?» Марго молча наблюдала за этим спектаклем. Она не могла поверить, что Дима вправду настолько поехал головой. Но когда «Света», покопавшись в своей объёмной сумке, вдруг достала оттуда и небрежно положила на стол серебряный портсигар, Марго замерла. Она узнала его сразу. Старинный, с потёртой монограммой «Малиновский», эта вещь принадлежала его покойному отцу. После его смерти Дима не расставался с ней, носил её в кармане пальто как талисман, даже если давно не клал туда сигарет. Это был его оберег, его связь с прошлым, в котором он ещё был наследником, а не изгоем. Марго медленно протянула руку, взяла холодный металл. Тяжесть, знакомые гравированные завитки… Это был он. Она подняла глаза на брата, и в них отразился уже не просто испуг, а настоящий, глубинный ужас. Откуда эта женщина взяла это? — Дорогой, ты вчера забыл его у меня… Ты ведь так убежал искать какую-то Жанну, что даже не поцеловал меня, — с лёгким упрёком сказала «Света», и в её голосе прозвучала фальшивая нотка обиды. Дима уставился на свой портсигар, лежащий на чужой ладони, и его лицо исказила гримаса полного, абсолютного недоумения, смешанного с паникой. Он рванулся к внутреннему карману пиджака — он был пуст. Он же не знал, что Жанна с утра успела и в доме побывать, не только на террасе посидеть. — Кто ты такая? — выдавил он наконец, и в его голосе уже не было силы, только хриплое, беспомощное отчаяние. «Света» лишь рассмеялась в ответ, как будто он сказал самую остроумную в мире шутку. Марго, не сводя с брата расширенных глаз, на автомате достала из сумочки тонкую сигарету. Её пальцы сами нашли зажигалку. Она прикурила прямо в зале, не глядя на запрещающие знаки. К ним тут же, как по сигналу, подскочил официант, молодой и явно нервный от вида этих странных клиентов. — Простите, у нас нельзя курить… — начал он, запинаясь. Марго медленно подняла на него глаза. В её взгляде не было ни злобы, ни раздражения. Только абсолютная, всепоглощающая пустота и холодное, безразличное презрение ко всему миру, включая этого трясущегося юношу. — Пошёл нахер, — произнесла она ровно, тихо, без единой интонации, будто констатировала погоду. Официант замер на секунду, побледнел, кивнул и быстро ретировался, поняв, что здесь играют по другим правилам. Она глубоко затянулась, выпуская струйку дыма в сторону окна, и смотрела на брата. На этого трясущегося, испуганного, загнанного в угол человека, который говорил с ней о продаже его жизни Борису Ларину. И на эту рыжую бестию, которая с такой лёгкостью отыгрывала роль женщины из его бреда. Марго же не знала, что обычно так играют, когда получают тысячу долларов в час. Для кассирши из маленького супермаркета, которую случайно заметили водители Жоры, это были невообразимые деньги. Да и шуба, которую пообещали оставить в подарок… Кто бы отказался? Эта «Света» явно обрадовалась такой работе. — Я пойду… попудрю носик, — наконец сказала она весёлым тоном. — А потом… закажем обед. Не дожидаясь ответа, она встала и чётким, быстрым шагом направилась в дамскую комнату. Как только дверь закрылась за ней, Дмитрий, словно на пружине, рванулся через стол, схватив Марго за рукав. — Я не знаю эту женщину! Клянусь! Я видел около дома Ромы Свету… настоящую! И слышал её голос сегодня с утра! — он шипел, его дыхание сбилось, пахнущее перегаром и страхом. — Набери её номер. Иди сходи за своим телефоном, — холодно парировала Марго, вырывая рукав. Она смотрела на него и была уже не просто раздражена, а по-настоящему напугана. Но её страх был рациональным — она не то чтобы переживала за него, но переживала, что он может натворить в таком состоянии. Он, трясясь, достал из кармана брюк свой телефон. Марго мельком заметила движение и нахмурилась — зачем же он тогда брал её? Но сейчас было не до того. Он лихорадочно пролистал контакты, нашёл номер, подписанный «Света???», и нажал вызов. Тишину за их столиком нарушила мелодия — звонкий, популярный мотивчик. Он раздался из сумки рыжей женщины. Марго открыла сумку бесцеремонно и взяла телефон в руки. Там горело: «Мой сумасшедший Мишка». — Дима, тебе срочно надо к врачу, — произнесла Марго без колебаний, её голос был окончательным приговором. — Ты болен. Дима смотрел то на свой телефон, где шёл вызов, то на телефон незнакомки, которая принесла его портсигар. Он закрыл глаза, пытаясь переварить это. В голове всё смешалось: утренний визит Жанны, её леденящие слова, эта женщина, этот звонок… — Это ты… делаешь с Жанной, да? — прохрипел он, открыв глаза, и в них вспыхнула новая, истеричная догадка. — Сводите меня с ума! Вдвоём! — С какой Жанной? — Марго наклонилась к нему, её лицо было всего в сантиметре от его. — О какой Жанне ты говоришь? — Привела её как Пушкарёву в офис, и думаешь, никто не заметит, что она копия Анны? Я её раскусил! — он заговорил быстро, путанно, сбивчиво. — А она сегодня пришла с утра на дачу и сказала… сказала, что ты продала меня Борису, чтобы твой сынок сидел в кресле президента… Он истерически захохотал — резко, громко, ненормально. И в этот момент получил то, чего не ожидал: не гнев, не опровержение, а взгляд Марго, полный такого чистого, неподдельного ужаса и растерянности, что его смех оборвался на полуслове. Марго схватилась за лицо, провела ладонями от висков к подбородку, будто пытаясь стереть с себя эту кошмарную реальность. Под столом, не глядя, её большой палец нащупал в кармане скрытую кнопку на своём телефоне — один короткий, беззвучный сигнал. Через пару минут, словно из-под земли, появились двое мужчин в строгой, но неброской одежде. Они подошли к официанту с деловитым видом. Один что-то тихо сказал официанту, тот кивнул и отошёл. Пока «Света» вернувшись говорила о меню и обеде, Дима, смотревший на неё как на собственную галлюцинацию, не заметил, как в стакан с водой за его спиной незаметно опустили маленькую капсулу — и та растворилась мгновенно, без следа. Стакан с водой поставили перед Димой. Он даже не заметил, что воду принесли только ему, — настолько был в панике. — Выпей воды, Дима. Успокойся, — сказала Марго, и в её голосе впервые за этот день прозвучала не холодность, а усталая, почти материнская твёрдость. — Выпей и придёшь в себя. Он машинально, послушно взял стакан и залпом осушил его. Через несколько минут его взгляд начал мутнеть, веки тяжелеть. Он попытался что-то сказать, но слова спутались. Его голова медленно склонилась на стол. Марго без эмоций наблюдала, как её люди аккуратно подхватывают его под руки, делая вид, что помогают другу, которому внезапно стало плохо. Она с трудом отбилась от «Светы», которая идеально вжилась в роль и тараторила о бедном Мишке и о том, как ему помочь… но в конце, с довольным видом выполнившей работу актрисы, всё-таки осталась одна, потому что Марго махнула на неё рукой. Марго вышла из ресторана следом. Её «люди» укладывали Дмитрия на заднее сиденье чёрного внедорожника. Его везли в частную клинику — «прокапаться», привести в порядок, изолировать от мира, пока она не разберётся. Пока она не поймёт, что здесь правда, а что — больная фантазия её брата, усугублённая алкоголем и паранойей. Но одно сомнение, маленькое и ядовитое, уже поселилось в её мозгу, отравив собой всю уверенность. Сомнение в отношении Жанны Лариной. Почему он так зациклился на ней… почему с ним происходит это… Потому что сомнения всегда прорастают буйнее всего на почве, удобренной годами собственной лжи и интриг. И Марго Жданова знала о лжи больше, чем кто-либо. Поэтому она решила проверить. Всё. Вечер опустился на город неслышно, как дыхание. Ноябрь — месяц, когда сумерки наступают внезапно, крадучись, и небо затягивает тяжёлым, влажным шёлком. Жанна вела машину плавно, почти бесшумно — только мягкий шелест шин по мокрому асфальту, только редкие капли срывались с козырька светофора на лобовое стекло и разбегались в стороны, уносимые дворниками. За окном плыл город: витрины, расплывающиеся золотыми пятнами в сыром воздухе, мокрые зонты, спешащие фигуры в пальто, тени от фонарей, дрожащие в лужах. Ноябрь любил всё размывать — границы, лица, очертания домов. Делал мир акварельным, неторопливым, чуть печальным. На пассажирском сиденье, пристёгнутая ремнём, словно драгоценный гость, покоилась коробка. Перевязанная грубой бечёвкой, с тиснёной этикеткой старомодной кондитерской — той самой, где «самый лучший наполеон в мире» пекут по рецепту, которому стукнуло восемьдесят лет. Жанна покосилась на коробку, и уголки её губ дрогнули. Слоёное тесто, заварной крем, карамельная корочка, хрустящая, как первый ледок на луже. То самое оружие массового поражения, против которого никто не имел иммунитета. Она вырулила на Садовое, когда телефон на панели мягко мигнул. Сообщение. Имя на экране заставило её сбавить скорость — не из осторожности, а из уважения. Крёстный: Крестница, доченька. Малиновский закрыт в алкоклинике на пару недель. Марго взялась его прокапать — такое бывало уже раз пять, так что никто не удивлён. Но на этот раз она его закрыла в клинике с психиатрическими программами. Хороший прогресс… А ещё она начала копать под тебя. Мне донесли. Ты же знаешь: если кто-то осмеливается копать под вас, я буду знать это первым. Рука на пульсе. Не волнуйся, она ничего не узнает. Светофор переключился на красный. Жанна остановилась ровно, бесшумно, как останавливается время. Капли на стекле собирались в крупные, тяжёлые шарики и срывались вниз, оставляя мокрые дорожки. Она смотрела на экран и тепло улыбнулась, подумав, что хочет увидеть крёстного и крепко его обнять за то, что он всегда рядом. Она сомневалась в нём? Нет, никогда не сомневалась. Пальцы легли на экран. «Жанна: Спасибо, крёстный. Ты знаешь, как я ценю твою помощь. Если ты в деле — я спокойна. Обнимаю». Отправила. Убрала телефон. Зелёный. Плавно тронулась с места. Не успела проехать и двухсот метров — телефон мигнул снова. Другое имя. Другой отправитель. Рома: Мне тут Марго написала. Что мой, господи прости, отец — в алкоклинике. Думаю, это не без тебя случилось. Спасибо. Надеюсь, он там и останется. В салоне повисла тишина — только шум шин да мерный стук дворников. Туда-сюда. Туда-сюда. Жанна смотрела на дорогу, на красные огни впереди, на мокрый асфальт, отражающий вывески. Она могла бы написать: «Да ладно, пустяки». Могла бы: «Не за что». Могла бы: «Пусть лечится». Могла бы вообще ничего не писать. Но она была Лариной. Пальцы снова легли на экран. Жанна: А что, бушевал, что ли? Как странно. Вроде бы умел пить. Отправила. Она представила, как сидит там, в своей квартире, с телефоном в руках, и ухмыляется. Представила — и улыбнулась сама. Она убрала телефон в панель и прибавила немного звук в магнитоле — там как раз играла Destiny's Child — No, No, No Part 2 (ft. Wyclef Jean). Она постучала пальцами по рулю машины в ритм незамысловатой, но цепкой мелодии и, ухмыльнувшись, тихо подпела вместе с ними:

You'll be sayin' no, no, no, no, no When it's really yeah, yeah, yeah, yeah, yeah…

И подумала о Саше — отчего на её лице улыбка стала ещё шире. И даже прикусила нижнюю губу, представив, что было бы неплохо под такую мелодию потанцевать… с тем же Сашей. Или для того же Саши. Ухмыльнувшись своим мыслям, тронулась дальше по дороге. Машина Жанны замерла у тротуара, втиснувшись в узкое парковочное место с ювелирной точностью. Дождь уже остановился, поэтому она кинула зонтик на заднее сиденье и уже собралась выходить, протянув руку к дверки машины, когда телефон в её сумочке запел вновь. Улыбка, тёплая и непроизвольная, тронула её губы ещё до того, как она увидела имя на экране. Она чувствовала, кто это звонит. Она прикусила нижнюю губу, откинулась назад в кожаное кресло, отгородившись на миг от мира тонированным стеклом. — Привет… — её голос прозвучал тише, глубже, окрасившись тем бархатным тембром, который она приберегала для него одного. — Грешница… Привет, — ответил Саша. Его голос был как тёплый коньяк, вылитый прямо в кровь — бархатистый, с лёгкой, едва уловимой хрипотцой, от которой по коже пробежали мурашки. Жанна томно улыбнулась и откинула голову на подголовник, позволяя этому звуку окутать её. — Как твои дела? — спросил он. — Отлично… Твои как? — Я знатно повеселился, когда мне доложили, что видели, как Малиновского-старшего под белы рученьки люди Марго загрузили в алкоклинику. Ко всему прочему, клиника та с психиатрическим уклоном. Говорят, там не просто прокапывают. Говорят, там и… закрывают. Надолго. Я почему-то уверен на сто процентов, что это не без твоей золотой ручки обошлось, Ларина. Жанна довольно улыбнулась. — Хочешь поговорить о моих ручках… или, может, о ножках? — прошептала она, проводя кончиками пальцев по своему колену. — Я хочу не только поговорить о них, — его голос опустился на полтона, стал интимным, обволакивающим. — Я хочу их… опробовать. На себе. Со всеми вытекающими. — О, не так быстро, Локи. — Она зажмурилась, представляя его лицо, его взгляд, полный того самого, знакомого огня. — Ты всё ещё в опале. Помнишь? Ты скрыл от меня кое-что важное. — В её голосе не было обиды, только игривый, соблазнительный укор. — Я пытался тебя защитить, — парировал он, и в его тоне прозвучала искренняя досада. — Меня защищают кевларовые жилеты, Саша. А ты… ты должен быть рядом. Не передо мной, не заслоняя собой. А рядом. Горячим, опасным, моим. Ты лишил меня этого. И теперь ты должен заслужить прощение. Медленно. И мучительно приятно. Она слышала, как он на другом конце провода затаил дыхание, а потом выдохнул — сдавленно, с желанием. — Что мне нужно сделать? — Для начала… представь меня. Прямо сейчас. — Её голос стал низким, заговорщицким, будто она делилась самой большой тайной. — Как ты думаешь, что на мне надето? Он тихо засмеялся, звук был тёплым и готовым к игре. — Дай-ка подумать… Что-то, от чего у меня сразу перехватывает дыхание. Чёрное. Облегающее. С декольте, в котором можно утонуть. — Близко. Прямые чёрные брюки, — выдохнула она почти шёпотом. — Со стрелкой. Такой острой… — пауза, пальцы прошлись по стрелке до колена медленно, с нажимом, — что можно порезаться. Высокая посадка. Ткань плотная, но тонкая. Ложится идеально. Пояс — ровно по талии, а дальше… Она повела ладонью вниз по выпуклости бедра, с наслаждением растягивая слова, смакуя каждую букву: — Дальше они просто обнимают. Каждую линию. Каждый изгиб. Ты видишь, как брюки сидят на бёдрах? Как ткань натягивается, когда я делаю шаг? Как обрисовывает… всё, что надо обрисовать? — пауза, пальцы постучали по бедру лёгкую мелодию. — Особенно вид сзади. Ты же знаешь эту ткань? Которая тянется ровно настолько, чтобы подчеркнуть, но не присвоить? Которая повторяет каждое движение? Которая заставляет смотреть. Долго. Не отрываясь. Потому что невозможно оторваться. Потому что там, где ткань обнимает плотнее всего, хочется положить ладонь. Просто положить. И больше не убирать. В трубке повисла тишина. Тяжёлая, влажная, как этот ноябрь за стеклом. Он не дышал. Или дышал так тихо, что она предпочитала думать — не дышал. — И чёрный лонгслив, — продолжила она, не давая ему опомниться, не позволяя вынырнуть. — Очень тонкий. Очень облегающий. Он не кричит — он шепчет. Шепчет о каждой линии под ним. О том, как ткань льнёт к коже. О том, как хочется его снять. Не снять, а сорвать… В трубке было слышно, как он сглотнул. — Поверх — длинный чёрный пиджак. Двойной ряд пуговиц. Чтобы их было сложнее расстёгивать… — она сделала паузу, растягивая слова до тягучей, вязкой сладости, — дольше расстёгивать. Он выглядит строго. Но ты же знаешь… — её голос упал до интимного шёпота, тёплого, почти касающегося ушной раковины, — под ним — твоё главное искушение. — Чёрт… — вырвалось у него. Голос стал хриплым, севшим, будто он минуту кричал или, наоборот, слишком долго молчал, сжимая зубы. — Жанна… — И ботильоны, — перебила она, не давая ему опомниться, увлекая дальше, глубже, в эту игру, где слова становятся прикосновениями, а прикосновения — обещаниями. — На шпильке. Конечно, на шпильке. Высокой, тонкой, смертоносной. Они стучат по асфальту, отбивая ритм… нет, не шага. Она помолчала, облизнула губы медленно, смакуя. — Ритм ожидания. Ты слышишь этот звук? Цок-цок-цок. Приближение. Обещание. Каждый шаг — на миллиметр ближе к краю. Она слышала, как он дышит. Тяжело, рвано, с усилием. — А что под брюками, Жан? — вопрос прозвучал как требование. Грубое. Нетерпеливое. Почти отчаянное. Голос сел окончательно, превратился в хрип. — Под брюками… — выдохнула она, и в этом выдохе было больше, чем в любом крике, больше, чем в любом признании, — конечно же, ажурное. Красное. Кружевное. Её пальцы прошлись по тонкой золотой цепочке на шее — и она улыбнулась. Медленно, чувственно, прикусив губу с внутренней стороны. — Такое хрупкое, что одним неверным движением… — она сжала пальцы на цепочке, сминая невидимое кружево, воображая, как красная нить лопается под пальцами, как ткань поддаётся, как исчезает последняя преграда, — оно просто порвётся. И будет уже не нужно. Уже не преграда. Уже не защита. Просто красные лоскуты на полу. — Я представляю, — наконец произнёс он, и каждое слово было выковано из желания. — Представляю, как снимаю с тебя этот чёрный, строгий пиджак. Как мои пальцы скользят под эту ткань, нащупывают застёжку на твоей спине… Как ты выгибаешься, когда я касаюсь кожи выше кружева… Как это кружево трещит по швам, когда я его срываю. — Фантазируй, — перебила она его шёпотом, полным власти и обещания, низким контральто, от которого по его коже должен был пробежать ток. — Фантазируй детально. Запоминай каждую картинку. И жди. Жди своего помилования. Оно будет стоить тебе… очень многого. Когда я наконец позволю тебе прикоснуться, ты будешь молить о пощаде. Я заставлю тебя повторять моё имя, пока у тебя не перехватит голос. Я буду решать, где твои губы, твои руки, куда смотрит твой взгляд. И ты будешь послушным. Потому что будешь знать — каждое мгновение, которое я тебе дарую, ты выстрадал этим ожиданием. — Я жду. Но не хочу ждать… и не буду ждать, тигрица, — в его голосе прозвучало рычание, смесь нетерпения и полной капитуляции перед её волей. — Грешник, придётся ждать, а я на ужин иду, друзья меня ждут, — её тон стал игривым, но в нём по-прежнему звучала сталь. — Так что жди… Думай о том, что я сделаю с тобой, когда сочту, что ты достаточно настрадался. Как я буду медленно снимать с тебя всё, что на тебе надето, одним лишь взглядом. Как прижмусь к тебе и заставлю чувствовать каждый мой вдох на своей коже… прежде чем позволю тебе пошевелиться. Жди. — А с кем ужин? — спросил он, и в вопросе прозвучала та самая тёмная нота ревности, которую она хотела услышать. — С друзьями, — легко парировала она. — А там не будет Феди Короткова? — он выпалил имя, и она услышала, как он стискивает зубы. Она рассмеялась — тихим, довольным, колокольчиковым смешком. — Ты серьёзно? Мне кажется, Федя боится меня больше, чем ты желаешь. Но кто знает… Может, будет. А может, и нет. Интрига. — Она сделала паузу, наслаждаясь его молчанием, полным напряжённого ожидания. — Целую. Только не решила ещё куда… подумай. Она положила трубку, оборвав связь на самом пике. Её рука ещё секунду лежала на телефоне, а грудь высоко вздымалась в такт короткому, учащённому дыханию. По лицу разлился румянец, губы были слегка приоткрыты, влажны. Она поймала своё отражение в зеркале заднего вида — соблазнительную, опасную. Глаза горели тёмным огнём, в них читались и власть, и обещание той бури, которую она только что нарисовала словами. Именно такой она хотела сейчас себя чувствовать. Не просто желанной. Всесильной. Затем она глубоко вдохнула, задержала дыхание, а потом выдохнула, будто выпуская часть этого напряжения в вечерний воздух салона. Поправила пиджак и пальто, лёгким движением собрала волосы в небрежный, но элегантный пучок, из которого тут же выбилась одна упрямая прядь. Взяла с сиденья коробку с тортом и шагнула в темноту, отбивая шпилькой то ли ритм, то ли ожидание. Жанна вышла из гостеприимного света подъезда, где остались тёплые объятия и смех, в эту осеннюю прохладу. Рядом с ней, прижавшись боком, шагала Женя. Та самая Женя — полная противоположность всему миру Лариных, Ветровых, Ждановых и Воропаевых, да и вообще любой серьёзности на свете. Если Жанна была отточенной сталью, а Никита — ушедшим в себя хрусталём, то Женя была чем-то вроде солнечного зайчика, попавшего в человеческое тело. Весёлая, открытая, улыбчивая до неприличия и безумно, патологически добрая. Лёгкая, воздушная, вся такая… муза. Причём муза в первую очередь для самой себя: она писала книги — любовные романы с хэппи-эндами, которые неплохо продавались, — и рисовала милые акварели для детских изданий. Именно эта бездонная, идущая из сердца доброта когда-то пленила Славика Ветрова — человека, выросшего в суровости и расчёте. Жанна искренне любила их обоих, считала чем-то средним между самыми верными друзьями и немного безалаберными, но бесконечно родными братом и сестрой. Женю она знала всю свою жизнь, а Славу — совсем недавно, но оба были очень родными для неё, хоть и абсолютными противоположностями. Женя выросла в розовых садах любви и заботы… Слава же — совсем по-другому. Его история была написана не чернилами, а углём. Выросший с пьющим отцом-картёжником и больной матерью, он с детства усвоил один закон: выживает хитрейший. Бюджет в престижном вузе, хорошая работа, мелкие аферы с Павлом Ждановым — всё это было ступенями из трясины. Он был одиноким волком с живыми, но чужими родителями. Когда умер отец, он не почувствовал почти ничего — было тяжко, но не больно. Поэтому он и не знал, что способен вообще на сочувствие. Но когда матери поставили смертельный диагноз, в нём что-то надломилось и тут же склеилось заново — сталью решимости. Он был готов свернуть горы, лишь бы она выжила. И он их свернул. Вся его жизнь перевернулась в тот момент. Лариных он должен был ограбить. Точнее, их загородный дом, в котором они почти не бывали, но где хранились старые, но ценные вещи. Деньги решили бы все проблемы со здоровьем матери и закрыли бы его долги перед казино, куда он в отчаянии пошёл, чтобы заработать на лечение. Он попался. И должен был отправиться в тюрьму. Но вместо этого… они не сдали его. Простили. Дали шанс. А потом, в кабинете Бориса, где обсуждались детали его «исправительных работ», он увидел её. Женю. С её светло-русыми кудрями, голубыми, как незабудки, глазами и улыбкой, которая, казалось, излучала физическое тепло. Эта улыбка въелась в него, как татуировка на сердце. Их роман был бурным, тайным, пока однажды в машине, в самом пикантном положении, их не осветил фонарь будущего тестя. Славик запомнил мало: крики Жени «Не бей его!», тумак от Жоры, темноту и осознание, что этот человек, гроза всех врагов, только что застукал его с дочерью. Потом был ультиматум — «не подходить», отчаяние и… внезапное появление Жанны, срочно вызванной из Норвегии на подмогу Женей.

— Что за кипиш, крёстный? Ты зачем парня отгоняешь? — сказала она тогда, ведя за собой обиженную, но не сломленную Женю.

— Парниша, который чуть не грабанул наш дом, — претендент мне в зятья? Ты издеваешься, бусинка. Не бывать этому! — словно приговор вынес Жора.

Эти слова ранили Славика, но он знал — тесть был прав. Он был проходимцем. Но Жанна лишь подняла бровь, села и сказала:

— Дай ему шанс. Сколько твоих охранников отсидело? Ты даёшь вторые шансы. А тут человек до тюрьмы не дошёл. Он толковый, сам говорил. Пусть попробуют. А если обидит — я лично отрежу ему детородные органы.

Дальше были месяцы тяжёлого испытания, но Жора сдался. Жанна и Женя его всё-таки уговорили… И теперь Славик из неподходящего кандидата превратился в любимого зятя, с которым тесть мог часами рассуждать о бизнесе. Свадьбу наметили на лето. — Мне не нравится эта твоя работёнка, — вздохнула Женя, кутаясь в пёстрое пончо и поправляя очки на переносице. Она взяла Жанну под руку и крепко обняла. — Мы из-за неё совсем редко видимся. Ты даже когда в Норвегии жила, мы лучше общались по скайпу. — Извини, красавица, — Жанна прижалась к её плечу. — Тут дела тёмные. Незачем тебе, светлячку, в этой копоти крутиться. — Ты там заканчивай поскорее своё возмездие и возвращайся к нормальной жизни. Я готова светить тебе круглосуточно, как навигационный маяк! — Моя ты сладкая, — рассмеялась Жанна. — Погоди, — Женя вдруг остановилась, и в её голубых глазах мелькнула настоящая тревога. — Ты же к лету успеешь? Мне ещё не хватало, чтобы ты на свадьбу не приехала из-за этого… возмездия. — Я же обожаю свадьбы, — Жанна повернулась к ней, взяла за плечи. — Конечно, буду. Даже если придётся на денёк приостановить уничтожение вселенского зла. Да и к лету этот ужас закончится. Обещаю. — Славно, — Женя снова прижалась к её руке, и они пошли дальше. — Слушай, завтра папа знакомит меня со своей… Светой. Я до сих пор в шоке. У меня есть мачеха. Воскресшая мачеха. Это же триллер какой-то, а не жизнь! — Ой, я уверена, вы подружитесь, — улыбнулась Жанна. — Вы обе такие… творческие. Такие сладкие, как зефирки. И да, ещё у тебя появится сводный брат. Он, кстати, мечтает о братско-сестринских отношениях. Так что будет тебе пополнение в семье. — Я напишу книгу! — воскликнула Женя с горящими глазами. — Точняк! Вдохновение прямо прёт! — Напиши, только жанр тут явно триллер, а не мелодрама, — подмигнула Жанна. — Переквалифицируюсь! — звонко рассмеялась Женя. Их смех смешался с шумом редких машин. Они уже подходили к машине Жанны, когда обе замерли на месте. У капота, непринуждённо облокотившись, стоял Саша. Он был в тёмном пальто, руки в карманах, и на его лице расплылась широкая, самоуверенная улыбка, когда он увидел Жанну. Его глаза встретились с её — и между ними мгновенно пробежала та самая электрическая искра, смесь вызова, влечения и немого вопроса: «Какого чёрта?» — Саша? — Жанна произнесла его имя скорее с удивлением, чем с гневом, подняв одну бровь. — Ты откуда узнал, где я? — Вы знакомы? — с искренним интересом спросила Женя, оглядывая незнакомца. — Да, знакомы, — не отрывая взгляда от Саши, ответила Жанна, и на её губах появилась та же хитрая улыбка. — Это один настырный ночной хулиган. Очень настырный. — О, мы очень даже знакомы, — парировал Саша, оттолкнувшись от капота и делая пару шагов навстречу. Его взгляд скользнул по Жене, он вежливо кивнул в знак приветствия, но мгновенно вернулся к Жанне. — Ты сама виновата, Ларина. Завела себе телефон с GPS, который работает в обе стороны. Я просто… подписался на твоё местоположение в одной очень специфической службе. Для твоей же безопасности, разумеется. Решил проверить, не нужна ли тебе охрана до машины. — Он слегка развёл руками, изображая невинность, но в его глазах искрился откровенный триумф охотника, нашедшего добычу. — А провожатый и правда оказался милым. Не ожидал такой компании. — Значит, следишь за мной, — констатировала Жанна, и в её голосе не было ни капли упрёка, только лёгкое, одобрительное любопытство и тень восхищения его наглостью. — Да. И не планирую останавливаться, — он улыбнулся, и в этой улыбке было столько откровенного мужского намерения, что Женя слегка заёрзала, но тут же улыбнулась ещё шире, прочитав всю эту немую перепалку. — Значит, знакомы, — повторила она, переводя взгляд с одного на другого. Химия между ними была настолько плотной и горячей, что, казалось, воздух вокруг начал потрескивать. В этот момент из-за угла, откуда они только что пришли, донёсся голос Славика: — Жан! Ты шарф оставила! Как ты собралась бороться против всемирного зла, если замёрзнешь и сляжешь с ангиной? Появился и сам Славик — в тапочках, наброшенном на спортивный костюм пальто и с красным кашемировым шарфом в руке. Увидев Сашу, он замер на месте так резко, что чуть не упал назад. Его лицо, обычно живое и ироничное, стало маской абсолютного, глубокого шока. — Саша? — выдохнул он, как будто увидел призрак. — Ветров, — произнёс Саша, и в его глазах читалось то же самое изумление — он даже слегка приоткрыл рот. — Катерина Валерьевна… Вы тут… — начал Славик, потом махнул рукой, поняв, что бесполезно что-либо скрывать, и только тихо матернулся себе под нос. — Спокойно, Славик, — сказала Жанна, её голос был тихим, и спокойным. — Он знает, кто я. Славик открыл глаза ещё шире, переводя взгляд с Жанны на Сашу и обратно, пытаясь осмыслить эту невозможную комбинацию. Картина явно не складывалась в его голове: ледяная, расчётливая дочь Ларина и… Воропаев. Один из ключевых, теневых игроков, чьё имя произносили шёпотом даже такие, как он. Жанна закрыла глаза и тихо ухмыльнулась абсурдности ситуации. Женя, не понимая подоплёки, но отлично считывая атмосферу и решив, что это какая-то очень крутая и сложная игра, решила разбавить напряжение. — Я так поняла, тут все знакомы… кроме меня и вас, — весело сказала она, обращаясь к Саше. — Я — Женя, подруга Жанны. А вы, я так поняла, Саша? Приятно познакомиться! Я считаю, что люди с универсальными именами — самые надёжные. Так что я рада, что за Жанной следит кто-то надёжный! Саша, слегка ошарашенный появлением Славика в тапочках, всё же вежливо пожал протянутую руку. — И я рад знакомству, — сказал он и вежливо улыбнулся, несмотря на шок от увиденного. Потом его взгляд снова вернулся к Жанне — вопрошающий, полный того самого огня, но и с явным недоумением. В нём так и читалось: «Ты серьёзно? Ветров?» — Ну, моего жениха вы уже знаете, — продолжала Женя и, увидев, что Славик всё ещё стоит как вкопанный со шарфом, махнула ему рукой перед лицом. — Славик, ты что, завис? Отдай уже шарф! Славик вздрогнул, посмотрел на шарф в своей руке, потом на Сашу, потом на Жанну… и вдруг начал смеяться. Сначала тихо, потом всё громче. Это был смех облегчения, иронии над ситуацией и полного капитулирования перед сюрреализмом момента. — Золотко, — сквозь смех выдавил он, обращаясь к Жене. — Этот мужчина — Воропаев. Александр Юрьевич. Женя задумчиво перевела глаза кверху, явно пытаясь вспомнить, где слышала это имя. Сашу позабавило её выражение лица в этот момент, словно она решала уравнение по высшей математике. Потом её лицо озарилось пониманием, и она уставилась на Жанну взглядом, полным шока, но при этом тепло улыбнулась. — Как интересно-то… — протянула она, и в её тоне не было осуждения, только живой, неподдельный интерес к сюжету. Жанна, не выдержав, выхватила шарф из расслабленных пальцев Славика. — Славик, сконцентрируйся на мне, — сказала она, щёлкая пальцами перед его лицом. — Что происходит, Жанна? — он всё ещё давился смехом. — У нас с ним роман. Слова повисли в воздухе. Славик перестал смеяться. Его лицо снова обрело выражение полного, глубокого, почти комического шока. Он смотрел на Жанну, потом на Сашу, потом снова на Жанну. — Шутишь, — сказал он наконец, но в его голосе уже не было уверенности. — Нет, — просто ответила Жанна. — И думаю, никому не надо объяснять, почему лучше, чтобы это пока осталось между нами. И в этой комнате. Вернее, на этой улице. Славик медленно поднял руки в жесте капитуляции, но на его лице снова поползла ухмылка. — Ладно, ладно. Тайна за семью печатями. Только… Жан, ты понимаешь, что это… — он сделал паузу, подбирая слова. — Ветров, — предупредительно сказал Саша, и в его голосе прозвучала лёгкая, но чёткая нотка. — Что? Я просто хотел сказать, что это самый горячий и опасный служебный роман со времён… никогда, — отшутился Славик. — А ты, Саша, здорово попал. Ты Борю знаешь… познаешь. И поверь, будет очень даже весело тебе… Жанна стукнула его тем же шарфом по плечу. — Молчу… Капитулирую, капитулирую! — Славик снова засмеялся, подняв руки ещё выше. Жанна повернулась к Жене, обняла её и поцеловала в щёку. Та мгновенно притянула её к себе и прошептала на ухо: — Мы никому ни слова. Но, чёрт возьми, Жан, почему ты мне не сказала? Я ещё спрошу у тебя за это… Жанна отстранилась, посмотрела ей в глаза и улыбнулась, подмигнув: — Потом. Всё расскажу. Не сейчас. Потом она решительно развернулась, подошла к Саше и, не говоря ни слова, взяла его под руку. Его удивление и шок сменились мгновенной, безоговорочной довольной ухмылкой. На его лице расцвела такая зловещая, но по-настоящему горячая улыбка, что Жанна не смогла сдержать ответную. Она повела его к своей машине, чувствуя, как его тело отзывается на её прикосновение. А за их спинами остались двое друзей: Женя, сияющая от восторга перед «красивой историей», и Славик, всё ещё покачивающий головой с выражением «ну ты даёшь, Ларина», но с облегчением понимающий, что её тёмные секреты теперь, возможно, в ещё большей безопасности. В конце концов, кто лучше Воропаева поймёт цену молчания? Машина Жанны, резко свернув с освещённой улицы, замерла в тени между двумя гаражами в соседнем дворе. Мотор смолк, и в салоне наступила тишина — густая и звенящая, нарушаемая только их дыханием. Они повернулись друг к другу одновременно. В глазах — один и тот же вопрос, смесь вызова и притяжения. — Значит, следишь за мной? — её голос был низким, обвиняющим, но в нём плескалось одобрение. Ей нравился его характер — то, за что его, мягко говоря, недолюбливали окружающие, она находила очень привлекательным. Упёртый, прямолинейный, острый на язык… горяч… наглец… — Ветров? Ты серьёзно? — он парировал, и в его тоне звучало то же самое восхищение — её умом и умением удивлять его не только действиями, но и решениями, умными, хитрыми, многоходовыми. Они ухмыльнулись своим же вопросам, зеркально отражая друг друга. — Ты же такая же сумасшедшая, как и я, душа моя, — прошептал Саша. Его рука потянулась, чтобы коснуться её щеки, но зависла в сантиметре от кожи. — Не говори, что тебе не понравилось, что я приехал. — А значит, тебе будет приятно, если я начну следить за тобой? — она наклонилась ближе, её дыхание коснулось его губ. — Мне было бы чертовски приятно, — его голос стал хриплым. — Но ты же не станешь. Ты будешь делать всё, чтобы я следил за тобой. Уже делаешь. Каждый твой взгляд, каждая фраза, эта игра… это лучшая приманка в мире. — Ты слегка маниакальный, ты знаешь? — она провела кончиком пальца по его сжатому кулаку на рукоятке кресла. — Только слегка, — он усмехнулся. — Это мне говорит девушка, которая явно склонна к доминации. — Только склонна? — её бровь взлетела ввысь. Они снова ухмыльнулись, признавая паритет. Это была игра, где они были равными соперниками и союзниками одновременно. — Ветров, значит, — вернулся Саша к теме, его взгляд стал пристальным, аналитическим. — Когда он помогал мне валить план Жданова… вы, наверное, знатно повеселились. — Ну, сначала нас повеселил план Жданова. Такая наивность. Славик, кстати, долго отговаривал меня, чтобы он вступал в эту роль. В роль твоего шпиона… Не хотел тебя обманывать. Он тебя недолюбливает, но плохим не считает. Просто… выбора у него не было. — Защищаешь будущего зятя своего крёстного? Как мило, — в голосе Саши прозвучала лёгкая ирония. — Как он вообще попал в «ЗимаЛетто»? Вы постарались? — Нет. Он попал туда сам. Он и вправду неплохой экономист. Потом мы познакомились случайно. Ему нужна была помощь… мы помогли. Но попросили услугу взамен. — Ничего себе услуга. — Он и сам был не в восторге от «ЗимаЛетто», когда Паша отказал ему в кредите для операции матери. — Отказал в кредите? Когда? — нахмурился он. Это было для него новостью. — Перед выходом Павла на пенсию. Так что у Славика были и свои мотивы, — Жанна пожала плечами. — Он не наступил себе на горло. Он просто принял условия игры. — Грешница, и ты хочешь сказать, что у меня от тебя секреты? — он снова наклонился вперёд, сокращая дистанцию до опасного минимума. — Как я говорила раньше, мои секреты не заставляют тебя рисковать тем, что ты уже доводишь до конца. Её взгляд стал пронзительным. — И да… ты мне так и не сказал, о чём говорил с Марго. Он медленно поднял бровь, ухмыльнувшись. — Как ты знаешь? — Я же говорила, что у меня есть связи в их славном домике. — Я забыл, что ты всё знаешь. — Кто обладает информацией, тот обладает миром, — процитировала она с лёгкой улыбкой. — Мне нужно было выдернуть её из дома. Туда как раз Дима пришёл, — Саша выдохнул, и его взгляд на миг стал отстранённым, стратегическим. — Мы говорили о Кристине. Я достаточно прямо попросил её оградить Павла от Кристины. Она удивилась, что я знаю, но… этот разговор должен был состояться. Так что Дима помог ему случиться. — Что сказала она? — Что сейчас с Павлом в ссоре, но сама не заинтересована в воссоединении семьи. Что попробует поговорить. — Ведьма, — прошипела она. — Не обижай ведьм, — Саша улыбнулся, и в этой улыбке было что-то хищное. — Они милашки по сравнению с ней. Они снова засмеялись коротким, синхронным смехом двух заговорщиков, чьи планы идеально совпадали. И в этом смехе напряжение вновь возросло, сконцентрировалось, стало почти осязаемым. Их взгляды встретились и зацепились. Воздух в салоне стал густым, сладким и горьким одновременно — от желания, обоюдного, сумасшедшего желания. — Всё-таки я именно так тебя и представил, — тихо сказал Саша. Он не отводил глаз, медленно проходя взглядом по её лицу, шее, линии плеч, будто заново воспроизводя тот телефонный разговор, каждую нарисованную им деталь её одежды, каждое обещание. — Именно так. — Именно так, говоришь? — она выдохнула, и её голос стал шёпотом, бархатным и опасным. — Ну, значит, с фантазией у тебя всё в порядке. — О, ещё как, — он ответил с такой низкой, тёплой интонацией, что по её спине пробежали мурашки. — Ещё как в порядке. Он медленно протянул руку. На этот раз он не остановился. Его большой палец коснулся её нижней губы, провёл по ней с невероятной нежностью, контрастирующей с бурей, горящей в его глазах. — Ты наказала меня вчера, — прошептал он, приближая своё лицо. Его дыхание смешалось с её. — За то, что я что-то скрыл. Я принимаю это… заслужил… — И? — её губы дрогнули под его прикосновением, но она не отстранилась. — И я хочу помилования… И прежде чем она успела что-то ответить, он закрыл оставшееся между ними расстояние. Его губы коснулись её — сначала осторожно, почти вопросительно. Это не был яростный, требовательный поцелуй. Это было прикосновение — горячее, влажное, полное такого сосредоточенного, почти болезненного желания, что у неё перехватило дыхание. Он не торопился, исследуя, вкушая, словно подтверждая реальность того, что он фантазировал. Жанна замерла на долю секунды, позволив этой волне накрыть её. Потом её руки сами потянулись к нему — одна вцепилась в воротник его пальто, другая — в волосы на затылке, притягивая его ближе, глубже. — До сих пор хочешь сказать мне «нет»? — прошептал он ей на ухо, коснувшись губами мочки и начав медленное, плавное движение по линии челюсти к шее. Её кожа вспыхивала под его губами, как тлеющая бумага. Она издала тихий, предательский звук, прежде чем ответить. — Решил принять правила игры? — она улыбнулась, немного выгнувшись в спине, подставляя ему большую площадь для «исследования». Её пальцы слегка потянули его за волосы, направляя, но не останавливая. Его губы нашли яремную впадину у основания её шеи, и он задержался там, вдыхая её запах, заставляя её сердцебиение отдаваться прямо в его губы. — Я решил заставить тебя отказаться от твоей игры, — его голос был низким, и вибрация от слов отдавалась в её кости. — Один сантиметр за раз. Один вздох. Один стон. Его рука, до сих пор лежавшая на её талии поверх ткани лонгслива, сдвинулась. Большой палец начал медленно-медленно водить по рёбрам, поднимаясь к нижнему краю её груди. Всё ещё через ткань. Это обещание было хуже прямого прикосновения. Это была пытка предвкушением. — Это всё, на что ты способен? — она дышала неровно, но в голосе звенел вызов. — Ты же знаешь, что дальше этого… — Дальше этого я не пойду, — закончил он за неё, поднимая голову и глядя ей прямо в глаза. Его собственные глаза были тёмными, почти чёрными от желания. — Пока ты сама не попросишь. А ты попросишь. Ты уже дрожишь. Он снова опустил голову, и теперь его губы скользнули по ключице к плечу, а рука поднялась ещё на сантиметр — так, что нижний край его ладони оказался под самой грудью. Безумная близость. Он чувствовал её тепло, её форму, но не касался самого чувствительного места. Это была чистая, неразбавленная провокация. — Дрожу, говоришь? — она выдохнула, и её смех смешался со стоном. — Дрожишь, — парировал он так же тихо, касаясь языком места, где бился её пульс. — Ты дрожишь, хоть и держишь себя в руках… непонятно зачем… Мы же оба любим задние сиденья машин. Помнишь, как я… И в этот самый момент, когда слова уже формировали в её сознании ту самую картину, когда воздух казался готовым воспламениться от одного только воспоминания, в кармане её пальто, уже скомканного на сиденье, резко и навязчиво загудел телефон. Они замерли, как два вора, застигнутые на месте преступления. Электрическая цепь, тянувшаяся между ними, дрогнула, но не порвалась. Он не отстранился. Его губы всё ещё были прижаты к её коже, дыхание — горячее. Но в его глазах, так близко от её, она увидела вспышку — не досады, а чего-то более глубокого. Нежелания отпускать этот миг, эту хрупкую вселенную, где есть только они. — Видишь? — прошептала она, и её губы растянулись в едва уловимой, победоносной улыбке. — Даже вселенная напоминает тебе про правила. «Дальше этого — не пойдём». Он медленно оторвался, и его взгляд, всё ещё пригвождённый к ней, стал настолько интенсивным, что от него захватывало дух. — Кто я такой, чтобы спорить со вселенной, — сказал он, и его голос был грубым от невысказанного, — если именно она послала мне тебя. Мою личную, самую прекрасную и самую жестокую катастрофу. Моё помилование и мою казнь в одном лице. Она застыла на мгновение. Внутри предательски ёкнуло — не от желания, а от чего-то более редкого и опасного. Рука мягко приподняла его подбородок выше, к себе, заставив посмотреть прямо в глаза. Она могла представить, как ему было нелегко это сказать. Она знала — потому что ей тоже было нелегко говорить о чувствах. Тем более первой. — Саша… — мягко, почти на придыхании, сказала она и улыбнулась — тепло, по-настоящему, безо всякой игры. — Нельзя быть таким… таким милым, когда я на тебя злюсь. — Не злишься, — он парировал, и в его глазах тоже мелькнула тёплая искорка, пробивающаяся сквозь бурю. — И это тебя пугает. Хочешь злиться, но не получается. Я тебя знаю. Злилась бы ты на меня по-настоящему — пол-Москвы уже бы сгорело. — Думаешь, что так хорошо меня выучил? — она приподняла бровь, но в её тоне не было вызова — было любопытство. — Нет. Я знаю даже не одну десятую тебя, — честно признался он, и его большой палец снова провёл по её щеке. — Но изучу. Я ведь терпеливый ученик. Особенно когда награда — передо мной. Она сползла немного в кресле, и их глаза оказались на одном уровне. Их взгляды были теперь равны и по высоте, и по накалу. — Выучишь? Обещаешь? — Ну, ты же делаешь то, что пообещала, — он улыбнулся, прикусив губу. — Делаю? — она нарочито удивилась. — Ещё как делаешь, — его голос снова стал низким, интимным. — Успешно. И бесповоротно. Каждую минуту, с каждым взглядом. Переворачиваешь мой мир с ног на голову, Ларина. Они смотрели друг другу в глаза, и между ними вспыхнуло то самое воспоминание. Вчерашний вечер. Диван. Дуэль слов, закончившаяся предчувствием этого момента.

«— Огненная? Ты хочешь про огонь поговорить? — она фыркнула, но её грудь высоко вздымалась под кружевом, выдавая учащённый пульс. — Я спалю тебя дотла, Воропаев. И будешь ползать на коленях. — Обещаешь? — он наклонился ещё, и его губы коснулись не её губ, а чувствительной кожи под ухом.»

— А как не сделать? — прошептала она сейчас, глядя ему в самые глубины карих глаз, где отражались её собственное лицо. — Огонь всегда ищет огонь. И находит. Она подмигнула ему — быстро, почти по-девичьи, — и затем медленно, намеренно, коснулась его губ своими. Не для поцелуя. Для тихого, нежного утверждения. Это было прикосновение-печать. Прикосновение-обет. Оно длилось лишь мгновение, но в нём было больше обещаний, чем в самом страстном поцелуе. — А сейчас, — она вздохнула, с трудом отрываясь от его взгляда, — я возьму этот чёртов телефон, который звонит без перерыва. — Да скажи мне, кто это, — голос Саши снова приобрёл лёгкий, хищный оттенок, — и я найду этого человечка и объясню ему правила приличия. Особенно в такое… важное время. — А вдруг это мой отец? — Жанна бросила на него улыбчевый взгляд, нащупывая телефон в кармане скомканного пальто. Она даже не заметила, как ловко он его скинул с неё, когда всё начиналось. Он притворно задумался, делая серьёзное лицо. — Он будет помилован. По факту родства. Всех остальных ждёт безоговорочная капитуляция или исчезновение. Она фыркнула, доставая телефон. Экран светился назойливым белым светом. «РОМА». — Рома? — её голос мгновенно стал другим — собранным, внимательным, хотя дыхание ещё не совсем выровнялось. — Всё хорошо? Говори спокойнее… Она прислушалась, и её выражение лица стало сосредоточенным. Внутри салона атмосфера резко переменилась — с игриво-горячей на оперативно-напряжённую. Воздух, секунду назад наполненный электричеством их флирта, теперь вибрировал от тревоги, доносящейся из телефонной трубки. — Я вообще не понял, как это случилось, Жан! Вообще! Не спрашивай меня, я не знаю, где она сейчас… — голос Романа в динамике был сдавленным, хриплым от адреналина и полным абсолютного, детского недоумения. На фоне слышался резкий гудок клаксона и невнятное ругательство. — Истерику выключаем, — голос Жанны был как ледяной душ — резкий, отрезвляющий, не оставляющий места панике. — По порядку. Что случилось? — Я говорил со Светой… а потом… потом была катастрофа… — Очень, мать твою, информативно, — она не повысила голос, но каждое слово было отточено как стальное лезвие. — Спокойно. Говори. Она слышала, как он резко переключает передачу, снова сигналит, и в потоке матов, который он выпалил в чью-то сторону, разобрала только: «…смотри, куда едешь, глаза открой!» — Ты убиться решил? — её тон стал ещё твёрже, металлическим. — Останови машину. Быстро. И скажи, что у тебя стряслось. Сейчас же. Саша, сидевший рядом, внимательно повернул к ней голову. Его игривый, томный взгляд сменился настороженным и сосредоточенным. Он не понимал деталей, но уловил суть: проблема, срочность, риск. На другом конце провода послышался скрежет шин, резкий звук парковки. — Я говорил со Светой, обо всём и ни о чём… — Рома выдохнул, и в его голосе появилась дрожь. — И Эля вошла в квартиру. И услышала разговор. Она всё не так поняла, Жанна! Всё не так! Я сказал ей, что это моя мать. Она не поверила! — Что конкретно она услышала? — Мы говорили о любимых блюдах! Я рассказывал, что люблю солянку и ненавижу рыбу… Я вообще не понял, почему мне в голову полетела ваза! Эля начала кричать, что я взялся за старое и изменяю ей! Жанна закрыла глаза на долю секунды. В голове всплыла абсурдная, но совершенно типичная картина. — А ты думаешь, девушке легко поверить, что ты рассказываешь воскресшей матери о своих кулинарных предпочтениях? — в её голосе прозвучала редкая, сухая усмешка. — Малина… Это либретто, которое далеко не каждая опера поймёт. Что было дальше? — Я кричал, что это моя мать! Она не поверила, и в меня полетела ещё и лампа… И она выбежала. И куда-то поехала! Где мне её найти, вот скажи мне, где? Мысль Жанны метнулась по списку возможных убежищ. — Она, наверное, или у Кристины, или у Киры… «Лучше бы у Кристины… чем у Киры», — мгновенно пронеслось у неё в голове, но она тут же тяжело выдохнула, понимая, что Кира ей ближе в этих вопросах. — Скорее всего, у Киры… Они, наверное, ближе в этом плане… — Я поеду туда… Я всё объясню. Всё. — Вот и объясни, что ты собрался поведать? «Дорогая, тут у меня мать воскресла — не веришь, но поверь»? — её сарказм был безжалостным, но необходимым, чтобы встряхнуть его. Саша, уловив суть драмы, уже достал свой телефон. Его пальцы быстро скользнули по телефону, отправив лаконичное СМС. Он действовал на опережение, как человек, привыкший контролировать ситуацию. — Что мне делать? — в голосе Романа слышалась беспомощность. — Я вообще не понял, что произошло! Просто говорил с матерью, а тут — ваза в голову! Жанна невольно ухмыльнулась. Грустно, но с искоркой чего-то тёплого. Было мило и дико трогательно, что в этом хаосе он назвал Свету матерью. — Ты Свете объяснил, что произошло? — Толком нет… Сказал, что перезвоню, а сам за ней рванул… А она, главное, словно испарилась! — Была на машине? — Наверное. Я выбежал — а её нигде нет. — Так езжай к моему дому и успокойся. Я сейчас не дома, но скоро буду. Давай, успокойся. Не убейся только. Твоя мать мне мозги выест, если ты пострадаешь. А я свой мозг люблю. Так что успокойся. Её найдём. Саша молча повернул к ней свой телефон. На экране горело сообщение от Петра: «Я отправил за ней Степу, а сам мчусь за Малиновским. Он собрался покончить с собой, не меньше!» Жанна резко положила трубку, её лицо стало каменным на секунду. Саша уже набирал номер Степы. В трубке послышались звуки борьбы, шум улицы и отчётливое, раздирающее женское рыдание, переходящее в истеричный монолог: — …Представляешь, Стёпа, о кухне они говорили! Сучий сын! — Элеонора Антоновна, не плачьте, я уверен, вы не так всё поняли! — Так я всё поняла! Вы все мерзавцы! Вы все — ошибка эволюции!.. Саша, прикрыв микрофон рукой, показал Жанне большой палец вверх; его взгляд говорил: «Ситуация под контролем. Почти». — Алло, Стёп, вы где сейчас? — голос Саши был спокоен, как поверхность озера перед бурей. — Так… Элеонора Антоновна со мной… Мы там, куда она хотела поехать… Мы около бара «Фламинго», — Стёпа выдохнул с таким усилием, будто держал на плечах непосильный груз. Саша даже усмехнулся, представив эту парочку: громадный, угрюмый охранник и изящная, рыдающая Эля у подножия ярко-розовой статуи птицы, в кокетливом баре. — Я сейчас приеду. — Мы вас ждём, — голос Стёпы буквально кричал о помощи, но оставался подчёркнуто вежливым и ровным. Жанна встретилась с Сашей взглядом, и на её губах, несмотря ни на что, дрогнула ухмылка. — Где? — Бар «Фламинго». — Это то розовое нечто с гипсовой птицей? — Она любит там страдать. Вкусные коктейли и трагичная атмосфера. — Поехали, — она резко завела мотор, и машина плавно, но уверенно вырулила из потока, взяв новый курс. — И ты собираешься делать там что, душа моя? — Саша облокотился на подлокотник, его взгляд снова приобрёл томный, оценивающий блеск. Опасность миновала, превратившись в решаемую проблему, и напряжение между ними вновь перетекло в иное русло. — Посвящать её в тайны, что остаётся, — отрезала Жанна, ловко лавируя между машинами. — А то новоиспечённый кузен с горя наделает дел. Помрёт ещё, а Света мне устроит кордебалет, с которым не сравнится ни один театр абсурда. Эта девушка скрывала от всех роман с Малиновским, а потом ещё кучу времени скрывала, что они были парой. Умеет она, наверное, держать секреты. — Погоди, — Саша нахмурился, играя с её прядью волос. — А как же Рома? Он же не знает, что я знаю, кто ты. Он думает, что я идиот? Она бросила на него быстрый, искрящийся взгляд, полный откровенного огня, и намеренно прикусила нижнюю губу, медленно отпуская её. — Ты думаешь, я бы позволила кому-то думать о тебе, что ты идиот? — её голос стал низким, обволакивающим. Он удивлённо свёл брови, но тут же его лицо озарила понимающая, хитрая ухмылка. — В смысле? — Да знает он всё, — она пожала плечом, делая лихой поворот. — Рассказал, как ты меня там отстаивал. Это было, знаешь ли… очень даже сексуально. То, как ты меня скрывал, за тем вашим обедом... — Погоди, — он прищурился. — А ты зачем мне тогда сказала, что он думает, будто я не знаю, кто ты? Она снова посмотрела на него — откровенно оценивающе, игриво-опасно. Медленно провела языком по нижней губе и снова прикусила её. Он рассмеялся — коротко, глухо. — Чёртовка, — прошипел он с восхищением. — Проверяла меня? — Да. — И? — Прошёл. И скажу честно… когда ты согласился поиграть в глупца, это было очень… горячо. — Тебя надо наказать за эти твои проверочки, Ларина, — его голос опустился на полтона, стал густым и многообещающим. Его рука легла ей на колено, большой палец начал медленно водить по внутренней стороне бедра поверх ткани брюк. — Как? Ты хочешь меня отшлёпать? — она бросила на него вызов через прищур, но её тело едва заметно дрогнуло под его прикосновением. — Да. Хочу. Очень. — Подумаем над этим… — протянула она, и её тон обещал, что это «подумаем» будет включать в себя восхитительные обсуждения.