Ходячее бедствие!

Света сидела в мягком кресле-качалке у Жоры дома и медленно покачивалась, прижимая телефон к груди обеими руками — так, как держат что-то живое, что может улететь. По её щекам текли слёзы, но на губах застыла улыбка — широкая, тёплая, почти детская. Та самая улыбка, которую она спрятала когда-то очень давно и уже почти забыла, где положила. Она только что говорила с сыном. Не он сказал что-то особенное. Не произошло ничего громкого, торжественного, кинематографического. Просто в его голосе впервые появилась та мягкость — тихая, осторожная, как первый снег, который ещё боится лечь. Та теплота, которую невозможно подделать, потому что она живёт не в словах, а в паузах между ними. В том, как человек дышит, когда не спешит уйти. Он говорил так, будто был готов — нет, не распахнуть дверь настежь, но хотя бы приоткрыть. Хотя бы позволить ей стоять на пороге и смотреть внутрь. Света вспомнила их прогулку в парке — как она говорила и чувствовала каждым словом, что слова уходят в пустоту. Он слушал, кивал, задавал правильные вопросы. Но между ними стояла стена — невидимая, но такая плотная, что воздух становился другим по ту сторону. Она рассказывала о себе, о том, как всё случилось, голос срывался, когда доходила до беременности — до того первого УЗИ, когда она увидела его крошечный силуэт на экране и не могла говорить несколько минут. О первых шагах. О том, как он смеялся, когда она щекотала его маленькие пяточки — смеялся так самозабвенно, всем телом, как умеют только совсем маленькие дети. О том, как потом она следила за ним на расстоянии все эти годы — тайком, через чужих людей, через редкие фотографии, которые она хранила в отдельной шкатулке и никому никогда не показывала. Она показала ему снимок с его выпускного. Он стоял в толпе одноклассников — такой веселый, такой взрослый, такой чужой и такой невыносимо родной одновременно. — На выпускном была только бабушка, — сказал он тогда. — Я чувствовал себя очень одиноко. Голос у него дрогнул совсем чуть-чуть. Так дрожат люди, которые давно научились не показывать, что им больно. Её сердце сжалось — и не разжалось потом долго. Она шла домой и всё время думала об этом одном предложении. Я чувствовал себя очень одиноко. Ей было адски больно, так же как и ему тогда. А сегодня он позвонил сам. Это был маленький звонок, незначительный — просто спросить, как она. Но она поняла: именно так и бывает, когда что-то по-настоящему меняется. Не через объятия и слёзы, не через громкие слова прощения. А через этот тихий жест — я набрал твой номер, потому что подумал о тебе. Она так обрадовалась, что растерялась и начала спрашивать о глупостях. О любимом цвете. О еде. О книгах. Как будто боялась, что если замолчит — разговор кончится, а она ещё не успела его запомнить достаточно хорошо. — Какой у тебя любимый цвет? — Тёмно-синий. Она удивилась. Ждала чего-то яркого — он всегда казался ей человеком, который должен любить яркое, кричащее, живое. А он выбрал цвет ночного неба. Глубокий. Спокойный. Цвет человека, у которого внутри больше, чем он показывает. Мой мальчик, — подумала она. — Ты такой же, как я. — А книга? Он помолчал секунду. Она почти слышала, как он улыбается. — «Маленький принц». Света замерла. Она читала ему эту книгу. Ещё до того, как всё рухнуло — когда он был совсем маленький и засыпал у неё на руке, пока она читала вслух. Она не знала, помнит ли он. Не знала, возможно ли вообще помнить то, что было в три года. Или это просто совпадение — одна из тех случайностей, которые похожи на знак, но могут быть просто случайностями. Но она решила, что это знак. Что некоторые вещи передаются, даже когда нет рядом, чтобы передавать. — Там есть фраза, — сказал он, — «Мы в ответе за тех, кого приручили». Я как-то всегда возвращаюсь к этой книге, когда мне тяжело. Света закрыла глаза. Что-то в её груди сжалось и медленно, осторожно начало разжиматься. — А фильм? — «Знакомьтесь, Джо Блэк», — без колебаний. Она улыбнулась. Неожиданный выбор — фильм о смерти, которая пришла посмотреть, каково это — быть живым. Глубокий, медленный, про то, как мало времени и как мы его тратим. Ты думаешь о важном, — подумала она. — Ты всегда думал о важном, просто не показывал этого! — Знаешь, — сказал он вдруг, и голос у него стал другим, немного тише, — я ведь в детстве хотел стать певцом. Мечтал петь, играть на гитаре. Даже брал уроки вокала. Бабушка говорила, это было во мне от тебя… Она не сразу нашла, что ответить. — И что случилось? — Все отговорили. Сказали, несерьёзно, надо идти по нормальной дороге. — Он усмехнулся — не горько, просто устало. — Так и осталось хобби. Света закрыла глаза. Вот оно — то, что она боялась назвать вслух. Что она отняла у него не только себя. Что отсутствие матери — это не одна потеря, это цепочка потерь, которые тянутся через всю жизнь. Что, возможно, рядом с ней у него нашёлся бы кто-то, кто сказал бы: пой, это серьёзно, это ты. Но она не сказала этого вслух. Просто сидела и слушала его голос, в котором жила та самая мечта — притихшая, но не мёртвая. Ещё не поздно, — сказала себе Света. — Для него ещё не поздно. Они говорили долго — про музыку, про жизнь, про всякую ерунду. Он смеялся над её историями про Жору и их смешные походы в магазин, и она поняла вдруг, что хочет, чтобы он знал Жору. Чтобы они сидели за одним столом. Чтобы это было обычно, чтобы она не замирала от счастья каждый раз, когда он берёт трубку — а просто, буднично звонила: сынок, ты обедал? Когда разговор закончился, она ещё долго сидела, прижимая телефон к груди и глядя в потолок. Кресло мерно покачивалось. Слёзы текли сами, она их не замечала. Двадцать семь лет. Она прожила двадцать семь лет с этим пустым местом внутри — местом, которое имеет форму ребёнка, форму конкретного ребёнка, и которое ничем другим не заполнить, сколько ни пробуй. Она пробовала. Работой, людьми, движением. Пустое место оставалось пустым и только иногда болело так, что она не могла дышать. А сегодня он позвонил сам. Спросил, как она. Она встала с кресла — и вдруг увидела на тумбочке фотографию. Ту, что прислали по указанию Жанны: Малиновский-старший, которого под руки ведут в психиатрическую клинику. Лицо перекошенное, злое, жалкое. Света смотрела на него несколько секунд. Она ждала, что почувствует торжество. Злорадство — острое, сладкое, заслуженное. Но почувствовала только усталость. Глухую, давнюю усталость от человека, который столько лет занимал в ней место — место ненависти, место страха, место старой боли. Пусть сидит там, в своей клинике. Пусть узнает, каково это — когда у тебя нет выбора. Только она не была сумасшедшей. А вот он — кто знает, что осталось в человеке после стольких лет злобы и алкоголя. Она отвернулась от фотографии. Подошла к музыкальному центру и добавила звука. Комнату заполнил голос — мощный, освобождённый, живой. Anastacia - Paid My Dues. I done made it through Stand on my own two I paid my dues, yeah Tried to hold me down You can't stop me now I paid my dues Света закрыла глаза на секунду. Потом начала двигаться. Не танцевать — сначала просто качаться, чуть-чуть. А потом руки взлетели сами, тело вспомнило что-то старое, давно забытое, и она закружилась по комнате — босиком по персидскому ковру, напротив камина, в свете, который делал её моложе. Слёзы текли, но она улыбалась. Улыбалась так, как улыбаются люди, которые долго шли и наконец увидели вдали огонь. Она выжила. Она дождалась. Она заплатила своё. Дверь открылась. Вошёл Жора — и остановился на пороге. Смотрел на неё и улыбался. Для него она всегда была той Светой — той, которую он полюбил когда-то, ещё когда у неё не было этой усталости в глазах. И сейчас, глядя, как она кружит по комнате, он видел её снова — ту самую. Он подошёл и начал танцевать рядом. Неуклюже, совершенно не попадая в ритм, с серьёзным лицом человека, который очень старается. Его движения были такими трогательными в своей нескладности, что Света рассмеялась сквозь слёзы и прильнула к нему — обняла, начала двигать его в такт, чуть замедляя, помня про его сердце. Они качались вдвоём посреди комнаты. Два немолодых, много переживших человека — под мощный голос Анастейши, у камина, в дождливый вечер. И в этом простом, нескладном покачивании было больше любви, чем Света умела назвать словами. — Знаешь, что я поняла, Гошик? — прошептала она, уткнувшись носом ему в плечо. Она подняла на него глаза — полные слёз, полные чего-то такого, для чего у неё не нашлось бы слов. — Он назовёт меня когда-нибудь матерью. Я знаю. Не надеюсь. Не верю. Знаю — с той спокойной, выстраданной уверенностью, которая приходит к людям, которые уже не раз теряли и научились отличать иллюзию от чего-то настоящего. Жора поцеловал её в макушку и крепче прижал к себе. За окном шёл дождь. В камине потрескивало что-то живое. А они переступали с ноги на ногу под музыку, и это было лучше любого танца в мире — потому что было настоящим. В другом конце Москвы играла другая песня Anastacia. И в совсем других обстоятельствах туда мчался чёрный внедорожник Жанны. Машина Жанны мчалась к аляповатому розовому бару. Но в салоне висел особый, густой воздух — смесь адреналина, острого ума и той самой неукротимой страсти, которая вспыхивала между ними даже в самые неподходящие моменты. Она остановила машину в тени, повернулась к нему, и её пальцы скользнули по рулю — медленно, задумчиво. В полумраке салона её глаза блестели, как два отполированных угля, в которых плясали отблески неона. — Я скажу ей, что Рома — мой кузен, — начала она спокойно. — Что его мать выжила и спустя столько лет вернулась в нашу жизнь. Поэтому я пришла в компанию — познакомиться с братом. О том что его мать жива, узнали лишь пару дней назад. — Она прикусила губу. — Но пусть думает, что я Катя Пушкарёва — дочь ещё одной сестры, Анфисы, уехавшей в Штаты ребёнком. Идеальное прикрытие... Эля может проговориться Кире. Ложь во спасение нервной системы и плана. Саша изучал её лицо с выражением, в котором читалось лёгкое недоумением. — Это ты только что придумала, пока ехала сюда? — Нет, — она покачала головой, и на её губах расплылась хитрая улыбка, от которой у него что-то сжалось внизу живота. — На парковке, пока говорила с Ромой. — Она наклонилась чуть ближе. — А всю дорогу сюда я думала о том, как ты меня отшлёпаешь. Подмигнула и раньше, чем он успел среагировать, выскользнула из машины. Воздух ударил прохладой ноябрьской ночи, но внутри всё ещё пылало. Они смотрелись в атмосфере этого заведения как вороны на свадьбе фламинго. Оба в чёрном с головы до ног: у Саши белая рубашка хоть как-то смягчала мрачность, Жанна же была воплощением элегантного красивого минимализма — но абсолютно чёрного. Чёрный внедорожник тоже выглядел как бронированная машина в розовой песочнице. Бар «Фламинго» был воплощением китчевого гламура, который бил по глазам с первой секунды. Розовая вывеска мигала гипнотически, розовая гипсовая статуя фламинго была наряжена в перья так безвкусно, что, будь птица жива, покончила бы с собой от стыда. Розовые диванчики внутри и снаружи, неоновый розовый свет, от которого рябило в глазах и начинало слегка тошнить. И музыка — оглушительная, на всю громкость, словно кто-то решил, что если сделать погромче, то боль станет меньше, — песня, ставшая косвенным гимном почти каждой посетительницы: Anastacia — I’m Outta Love… На одном из диванчиков террасы сидел Степан. По его красивому, обычно невозмутимому лицу было написано полное и безоговорочное капитулирование перед реальностью. На плече покоилась голова Элеоноры — идеальный макияж превратился в акварельный этюд из размазанной туши. В одной руке она сжимала растаявший мохито, другой намертво цеплялась за рукав Степана. Он механически поглаживал её по руке, глядя в пустоту с видом человека, которого высадили на чужую планету и сказали: «Живи здесь». Вокруг сгрудилось облако девушек — постоянный костяк заведения, собиравшийся сюда не столько выпить, сколько поучаствовать в чужих драмах. Они подавали салфетки, коктейли, конфетки, гладили по плечу. — Я так его любила! — рыдала Эля, оставляя на рубашке Степана мокрые пятна туши. — Столько лет! Даже когда жила с мужем, видела его во сне по ночам. И стоило мне поверить, что он изменился, — он мне изменил опять! — Вот же скотина! — хором выдохнули девушки, поглаживая её, как раненого птенца. Потом все головы повернулись к Степану. Он замер, боясь дышать. — Вы все скотины! — пропели в унисон, и ему в лицо полетели розовые перьевые шарфики, которые на входе в бар раздавали посетителям. — Да, мы все скотины, — монотонно повторил Степан. — А потом он мне сказал, что это его мать! — подняла лицо Эля. — А вы знаете, что его мать умерла, когда ему было три?! — Вот же гад! — на Степана обрушился град шарфиков. — Вы все гады! — Да, мы гады… и ошибки эволюции, — покорно подтвердил он, лишь слегка прикрыв глаза. Жанна и Саша переглянулись и синхронно подняли брови. Картина была сюрреалистичной до слёз: Степан — двухметровый блондин с небесно-голубыми глазами, одна сплошная мышца, человек с милицейской выправкой — сидел, облепленный розовыми перьями, и покорно кивал толпе разгневанных незнакомок под Anastacia. — Ну, зато под весёлую музыку, — выдохнул Саша. — Ну а как иначе, — отозвалась Жанна. Они подошли — почти шагая в ногу, с идеально спокойным выражением лиц, которое в атмосфере истерии выглядело особенно контрастным. — Что стряслось, цветочек? — голос Саши прозвучал бархатно, нарушая женский хор причитаний. Степан выдохнул с таким облегчением, что, казалось, готов был расцеловать шефа прямо здесь. — О! Гад! Сволочь! Ошибка эволюции! — загудела толпа, переключая прицел. — Нет-нет, девочки, это мой брат! — встрепенулась Эля и бросилась к Саше, прилипнув как репейник. — А… извини, — кивнула самая боевая дама лет сорока пяти с острым взглядом и стаканом мохито. — Для братьев у нас амнистия. — А тебя что сюда привело? Тебя кто то обидел? — она бросила оценивающий взгляд на Жанну. Жанна медленно сложила руки на груди. — О нет. Обижаю обычно я. Да я до позавчера ещё мужчиной была, так что не беспокойтесь, сестрички. Я в полном порядке. — А что ты пришла тогда сюда? — Раз вариант «выпить» тебе в голову не пришёл — скажу правду. Пришла защищать гада, сволочь и ошибку эволюции, — Жанна ухмыльнулась. — В смысле, Кать? — прошептала Эля, сквозь всхлип. — Элеонора, есть о чём поговорить. Всё и вправду не так, как кажется. Идём? — О-о-о! Эль, даже не думай ей верить! — вмешалась дама. — Все мужики козлы и подошлют кого угодно, лишь бы уговорить дурочку простить! Ты что, его любовница? Или адвокат? — Родственница, — парировала Жанна, даже бровью не поведя. — Родственница?! — повторила Эля в глубоком шоке. — Ну да, конечно… Сказала бы ещё, что ты его покойная мать, — взвилась дама. Жанна медленно повернула к ней голову. Движение было плавным, почти ленивым, но по спинам присутствующих пробежал холодок. Взгляд — ледяной. Улыбка — опасная. — Слушай, красотка. Я очень не люблю стервятников, которые налетают на чужую боль и нагнетают и без того тяжёлую ситуацию. У тебя своя драма закончилась — иди страдай в своём углу. Не мешай людям, которым она небезразлична. Дама открыла рот. Закрыла. Открыла снова — слова не нашлись. — О-о-о, так у нас тут и вправду тестостероном пахнет… — Я ведь сказала — ещё вчера была мужчиной, — парировала Жанна с дьявольской ухмылкой. — А ты, вижу, пришла сюда искать эстроген… Жаль, я думала, тут плохое, но всё же начало феминизма, а выяснилось — охота за эстрогеном… Степан сидел в эпицентре женского противостояния и мечтал провалиться сквозь розовый диванчик. Жанна поймала его потухший взгляд. — Надо закрыть счёт. — Бегу! — он буквально выстрелил с дивана, сбросив перья как кандалы, и ринулся внутрь. Жанна сделала шаг к Элеоноре — но не успела. Дверь бара распахнулась с театральным размахом, и вышел Рональд. Кожаные штаны, леопардовая рубашка, розовый шарфик на шее. Даже холодный ноябрь не был помехой для этого кричащего образа. Он двигался танцующей походкой, щёлкая пальцами в такт. — А я всё смотрю… ты ли это? — пропел он. — Королева, ты какими судьбами? Ты же говорила, что не любишь подобные клубы. — Рони, ты её знаешь? — спросила Настя, та же дама, что пару минут назад всё хотела узнать, кто такая Жанна. — Это же фея моего бусинки! — объявил Рональд, не давая Жанне открыть рот. — Милко! Иди сюда! Жанна на мгновение закрыла глаза. Саша уловил едва заметное напряжение в её плечах. Это означало одно: что-то пошло не по плану. Вышел Милко — сильно выпивший, в игрушечной короне набекрень, с тем же шарфиком. Вместе с ним из бара орала Бритни Спирс. — Оххх… Жанетта… какой пиджак! — он провёл пальцами по пуговицам с профессиональным интересом. — Пришла меня поздравить? Жанна поняла: уже поздно. Они тараторили, перебивая друг друга, остановить их мягко и незаметно было невозможно. Поэтому она просто собрала всю выдержку, чтобы вовремя исправить то, что они скажут. — Девочки, помните, я говорил про тирана, который убивал все мои идеи? — Милко обернулся к компании. — И про фею-инвестора, которая помогла мне открыть собственное ателье? Так вот — это Жаннетт! Благодаря ей через три месяца будет моя весенняя коллекция. Благодаря этому ангелу… Он поцеловал её в щёку. Она вежливо улыбнулась, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. «Хотя бы фамилию не назвал», — пронеслось в её голове. — Пойдём выпьем… я сегодня помещение нашёл… — Жаннетт? — тихо произнесла Эля. Милко заметил Сашу и Элю, прикусил губу, улыбнулся неуверенно. Он мысленно выругал себя за невнимательность. Но одно помнил чётко, даже сквозь весь алкогольный туман: никто из «ЗимаЛетто» не должен знать, что они работают вместе. Нельзя. Нельзя, чтобы Андрей узнал. Жанна — единственная, кто в него поверил, и он не подведёт её, но, похоже, уже подвёл.

Их история была абсолютно, до невозможности странной, но сейчас он уважал её так же сильно, как изначально презирал «Пушкарёву».

Она пришла к нему ещё до Латвии. Сказала, что получила наследство, что решила войти в мир моды — но уже самостоятельно, без мясорубки в виде крупной корпорации. Что открывает ателье. Что нужен талантливый дизайнер.

— Я подумала о тебе, — сказала она, глядя прямо в глаза. — Если хочешь, конечно.

Он хотел. Боже, как он хотел.

Сначала был скептичен — привык, что за красивыми словами следует подвох. Но она смотрела спокойно, уверенно, надёжно. Без лишних обещаний. Просто факты. И он сказал, что подумает.

Потом была Латвия. Поездка, которая должна была стать триумфом, обернулась кошмаром. Над его творчеством издевались. Его имя втаптывали в грязь. И всё из-за Андрея Жданова — тот уничтожал всё, что Милко создавал годами, методично, а этот взял и уничтожил всё с садистским удовольствием. По крайней мере, так казалось Милко. Репутация растоптана из-за «ЗимаЛетто», и он даже не понимал, что Андрей сел в лужу и свою репутацию тоже знатно подмочил.

Из Латвии он приехал прямо к Жанне. Она ждала. Словно знала.

Чек, который она выписала, был на имя Катерины Валерьевны. Никаких Лариных. Он тогда смотрел на сумму с головокружительным количеством нулей и подписывал всё, не читая.

Настоящее имя всплыло позже. И не от неё — от Рональда. Того самого, который делал массаж семье Лариных, когда они приезжали на родину. Того самого, с которым она когда-то застала своего бывшего мужа в одной постели.

Когда Рональд вошёл в кафе, где Жанна пила кофе с Милко, он просто завис. Сел на свободный стул и уставился на неё, как на галлюцинацию. А она лихорадочно просчитывала варианты, пока у неё было ровно две минуты.

Спасло её одно: Рональд знал Лариных только как щедрых клиентов. Связи, активы, бизнес — не его территория.

— Бусинка… — голос его дрожал. — Это очень богатая молодая женщина. Я работал с её семьёй…

— Она финансовый директор в «ЗимаЛетто», — перебил Милко. — И получила наследство.

— Что ты несёшь? — Рональд уставился на него. — Она может купить ваше «ЗимаЛетто» целиком. Со Ждановым в придачу.

Милко уставился на Жанну. Она медленно перевела взгляд. С тем выражением, которое означало: «Сейчас я буду импровизировать. Оба молчат и кивают».

— Ладно, — выдохнула она, сцепив пальцы на столе. — Голубчики, слушайте внимательно. Марго и Паша — друзья моих родителей. Они попросили меня помочь Андрею в этот год, чтобы компания не развалилась. — Каждое слово ложилось в бетон, застывало намертво. — Совсем же балбес он.

— О, ещё какой, — хмыкнул Милко. — И тиран…

— А я решила: раз уж я здесь, почему бы не открыть что-то своё в моде? Тем более я видела, что ты уйдёшь. Понимала, чем закончится эта история.

— А зачем другим именем назвалась? — Рональд прищурился.

— Чтобы Андрей не понял, что родители так заботятся о нём. Он меня лично не знает. Вот я и играю тайного агента. — Она пожала плечами с идеальной небрежностью.

Рональд смотрел долго, изучал каждую черту лица. Потом улыбнулся — тепло, понимающе.

— Да, я помню. Ты ради своих родителей на многое согласна. Ты хорошая дочь, Коля рассказывал…

Рональд остановился на этом и сразу изменил тему на то, что Милко очень талантлив и что всё получится. У Жанны талант к бизнесу, у Милко — к моде. Идеальный тандем.

— Ну вот, — она позволила себе расслабить плечи. — Закончу помогать Жданову — и займусь своим делом.

— У тебя получится, — сказал Рональд просто. — А с Милко — вообще успех обеспечен.

Они оба посмотрели на Милко. Тот сидел с лицом человека, который узнал, что его фея-инвестор ещё и шпионка, и это делало историю только круче.

Она улыбнулась. Сдержанно. Спокойно. Хотя внутри всё кипело — так же, как и сейчас.

Саша стоял в абсолютном шоке. И только ухмылялся — широко, почти по-детски. Он думал, что знает её. Но она снова удивила. Эля была потрясена. Она переводила взгляд с брата на Жанну. А он смотрел только на неё. Их взгляды встретились. Удар током. Молния в десять тысяч вольт, оставившая после себя запах грозы. Его взгляд метнулся к Милко, к Рональду — и обратно. Невысказанный вопрос звенел в воздухе. «Ты серьёзно?» Жанна ухмыльнулась. Чуть заметно. Одними уголками губ. «Скажи, так интереснее, разве нет?» Эля стояла рядом, кожей чувствуя эту вибрацию, пульсирующую между ними, как живое существо. Она не понимала, что происходит. Но понимала: происходит что-то большое. Скрытое. О чём она не знает. Она видела у брата этот взгляд раньше — у успешного переговорщика, привыкшего побеждать. Тогда это была холодная гордость. Сейчас — что-то другое. Что-то похожее на благоговение. Кто эта девушка? Кто она на самом деле? — Пойдём выпьем, — повторил Милко с пьяно-счастливой улыбкой, хотел сгладить напряжения. — Я правда хочу отпраздновать. Помещение. Моё помещение. Жанна мягко коснулась его запястья. — В другой раз, сладкий. Мы спешим. Дела. Она подмигнула обоим. Они погладили её по рукам. Она подошла к Эле и Саше, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в груди. — Кто ты? — спросила Эля, голос дрожал. — Ты что, Ларина? Жанна взяла её за плечи. — Идём. Я всё объясню. Она увидела, как Саша поиграл бровями. Она подмигнула, ухмыльнувшись дьявольской ухмылкой, и повела Элю к машине, чувствуя на спине его взгляд — горячий, тяжёлый, обжигающий. Словно прикосновение. У машины Жанна протянула ключи Саше — короткий, доверительный жест. Их пальцы соприкоснулись на мгновение, и это прикосновение было таким естественным, что Степан невольно отвёл взгляд. Саша кивнул и направился к водительскому месту. С Жанной он понял одно — он уже давно не за рулём ситуации… и, чёрт возьми, ему это нравилось. Жанна открыла заднюю дверь, пригласила Элю внутрь и кивнула Степану садиться. Тот, растерянно постояв, рванул на переднее сиденье, явно не ожидая, что когда-либо будет ехать рядом, пока его шеф лично рулит. Машина тронулась с места. Ноябрь смывал за окном розовый неон, превращая его в грязно-малиновые разводы на мокром асфальте. Дворники мерно ходили туда-сюда, не стирая напряжение, которое плотным слоем легло в салоне. Тишина. Только лёгкое шмыганье Эли и шум двигателя. Жанна протянула ей салфетку. Белую, плотную, без запаха — ничего лишнего, никаких цветочных отдушек. Эля взяла, вытерла слёзы размазанными движениями, промокнула покрасневший нос. И замерла с этой салфеткой в руках, глядя на неё как на улику, как на вещественное доказательство какого-то преступления. «Так, Жанн. Что тебе делать… что делать… Думай, думай, дорогая. Ты это умеешь. Ты всегда это умела». — Катя… — Эля подняла глаза, и в них плескалась боль вперемешку с недоумением. Голос сел, превратился в хриплый, почти детский шёпот. — Или Жанна? Кто ты? Пауза. В салоне стало так тихо, что было слышно, как Степан от неловкости сглотнул на переднем сиденье, как его кадык дёрнулся вверх-вниз. Даже дворники, казалось, притихли в ожидании ответа. — Если ты родственница Ромы — значит, ты Ларина, — продолжала Эля медленно. — Точно не Малиновская… Мой отец всегда говорил: если Ларины придут в компанию — «ЗимаЛетто» придёт конец. Жанна смотрела спокойно. Только пальцы на колене чуть сжались. — Да, — сказала она ровно. — Я Жанна Ларина. Дочь Бориса и Анны. Саша перевёл взгляд в зеркало заднего вида. Его пальцы сильнее сжали руль, но лицо осталось бесстрастным. — Саш, а ты знал? — удивлённо спросила Эля. — Знал, — ответил он коротко. — Конечно, знал. — Ты пришла под чужим именем… чтобы их уничтожить? — В глазах Эли вспыхнул ужас. Жанна выдержала паузу. — Я пришла, чтобы узнать, кто эти люди, посмотреть, на что они заслуживают… И для знакомства с кузеном. — Я не поверю, — Эля смотрела в упор. — Ты что-то сделаешь… Иначе зачем было чужое имя и вся эта игра?.. Жанна спокойно выдохнула и не подала виду, что прогоняла десятки сценариев у себя в голове. «Думай… Что делать? Рискуй, Жанна… Риск — дело оправданное. Всегда было». Жанна чуть склонила голову. — Они получат свой урок, Эля. Получат. — И тебе это нормально? — Эля повернулась к брату. — Как по мне — отлично, — сказал Саша. — Давно пора. Она посмотрела на него как на пришельца. Как на человека, которого знала всю жизнь — с самого детства, с самых ранних воспоминаний — и вдруг увидела впервые. Её брат, её циничный, расчётливый, никогда не теряющий головы брат смотрел на женщину на заднем сиденье с таким одобрением, с таким восхищением, будто она только что совершила подвиг, а не призналась в охоте на его собственных партнёров. — Это ведь ваше детище… — выдохнула она, и в голосе прозвучало непонимание. — Не наше, — спокойно сказал Саша, и его голос был твёрд, как сталь. — И дело тут не только в том, что изначально это было не их детищем, — вплела Жанна свой голос в его, мягко, но неумолимо, как нить в ткань. — Дело в том, что после смерти Воропаевых-старших эта компания стала компанией Ждановых. А они её заслуживали меньше всех. Поверь мне. — Но ты ведь их разоришь? — выдохнула Эля. — Оставишь моих кузенов без дела? — С чего ты взяла? — Жанна повернулась к ней. — Если бы я хотела их разорить, я бы уже это сделала. Я могла бы разрушить компанию за месяц. Эля молчала, теребя салфетку. — У меня другие планы, — продолжила Жанна. — Знаешь, чем отличается месть от справедливости? Эля мотнула головой. — Месть — это когда ты ломаешь всё подряд. Справедливость — это когда ты забираешь только то, что принадлежит по праву. И даёшь шанс тем, кто его заслуживает. — Она посмотрела Эле в глаза. — И на это согласился Роман. При звуке имени любимого Эля вздрогнула, как от удара током. — Он за справедливость, — тихо, но твёрдо сказала Жанна, и каждое слово ложилось камнем. — Он хочет, чтобы все понесли то, что заслужили. Ни больше ни меньше. А знаешь, почему он за справедливость? Эля замерла. Даже Степан перестал дышать, боясь пропустить хоть слово и напрягая слух. Человек всю жизнь думал, что любит боевики, а сейчас понял, что драма — это тоже, как ни странно, достойный жанр. — Он на днях узнал, что его мать жива, — сказала Жанна, и в салоне воцарилась абсолютная тишина. — Та мать, которую он считал похороненной, когда ему было три года. Та, чью могилу он навещал каждый год. — Что? — выдохнула Эля, и глаза её расширились. — То есть он мне не врал? — Да. Не врал… — Жанна выдержала паузу, давая Эле переварить информацию. — И знаешь, что он узнал? Очень грустную, очень страшную историю. — Она говорила тихо, ровно, но каждое слово ложилось в салоне, как камень в воду, расходясь кругами, создавая рябь. — Его родной отец угрожал его матери. Запер однажды в частной психиатрической клинике, чтобы она не проболталась. Она знала слишком много его грязных секретов. В том числе о том, что он помог обмануть её родственников. Эля побелела. Кровь отхлынула от лица, оставив только два красных пятна на щеках. Её пальцы вцепились в салфетку так, что она порвалась с тихим хрустом. — И чтобы спастись от жизни в психушке… ей пришлось инсценировать свою смерть. — Жанна сделала паузу, и тишина стала почти осязаемой. — А когда она попыталась вернуться — когда собралась жить своей жизнью и даже хитрыми путями забрать сына… Ждановы её нашли. И начали угрожать. Снова. Потому что Малиновский-старший и Ждановы — ужасные люди. Чудовища в человеческом обличье. — Господи… — прошептала Эля, прижимая ладонь ко рту. — Что оставалось женщине? — Жанна чуть наклонила голову, и в её глазах мелькнуло сочувствие. — Вновь инсценировать смерть. Ей помог один влиятельный человек, который был в неё влюблён. Одержимо, болезненно влюблён. Она уехала с ним за границу. И много лет жила там… как в золотой клетке. — Голос её стал тише, интимнее. — Он был одержим ею. Не выпускал. Контролировал каждый шаг. Каждое слово. Каждый взгляд. Она прожила очень тяжёлую жизнь вдали от семьи, от сына и смогла вернуться только после его смерти. Совсем недавно. Тишина в салоне стала абсолютной. Даже дворники, казалось, замедлили свой бег, скрипя тише. Даже город за окном притих. — Услышав это, — сказала Жанна, глядя Эле прямо в глаза, не отводя взгляда ни на секунду, — Роме было достаточно. Достаточно, чтобы захотеть справедливого возмездия. — Она сделала глубокий вдох. — Скажи мне, Эля: как бы ты себя чувствовала, если бы узнала, что твоя мать жива, но не была рядом всю твою жизнь, потому что ей угрожали те люди, которые всё это время стояли по левую руку от тебя? Которые улыбались тебе в лицо, пожимали руку? Это максимальная жестокость, которая должна быть наказана. Эля прижала кулак к сердцу, закрыв глаза. — Тебе придётся мне довериться, — мягко сказала Жанна. — Я поступлю правильно. Процесс запущен, назад пути нет. Если ты скажешь Ждановым, кто я, — мне придётся сыграть быстрее. Но я закончу всё, что начала. Эля сидела, переваривая информацию, пытаясь соединить разрозненные куски пазла, но картинка не складывалась. Жанна поправила волосы за ухо — медленным, грациозным движением. И сейчас, в такой близости, в тусклом свете салона, Эля увидела на её среднем пальце кольцо-фалангу — украшение, почти полностью закрывающее палец от основания до самого ногтя. Оно было выполнено с такой утончённостью, будто это не украшение вовсе, а тонкая золотая вуаль, случайно осевшая на коже, сотканная из света и воздуха. Кольцо послушно повторяло движение пальца, не сковывая его. Сердце Эли пропустило удар. Она когда-то видела такое кольцо на девушке, которая перевернула её жизнь. Она искала его повсюду, но подобного никто не делал. Казалось, кольцо, как и девушка, существовало лишь однажды. А сейчас был щелчок — как выключатель, как вспышка света — и Эля приоткрыла рот, поняв, что тогда, на презентации, она не ошиблась, впервые увидев Катю. Или, правильно сказать, Жанну. Это была она, та доброжелатель, которая открыла глаза на Синицкого… Это была она… — Это ведь была ты? — выдохнула она, и голос дрогнул. — Тогда в клубе? Жанна молчала. Смотрела на неё спокойно, не отводя взгляда, давая ей самой найти ответ. — Твой голос… — Эля говорила медленно, будто вытаскивая воспоминания со дна памяти, из самой глубины. — Тон… взгляд… Вот сейчас я смотрю на тебя и вспоминаю. — Она сглотнула, и горло сжалось. — Это была ты. Твоё кольцо, я его запомнила, искала везде, нигде не видела такой работы. Наверное, индивидуальный заказ… Жанна посмотрела на кольцо и ухмыльнулась. — Да. Я. — Зачем? — Не люблю несправедливое отношение к женщинам. Эля смотрела долго, и лицо её превращалось из испуганного в понимающее. — Если бы ты тогда не пришла, — тихо сказала Эля, и в голосе прозвучала искренность, — я бы не рассталась с Синицким. Была бы дальше его женой. Жила бы во лжи, в изменах, в унижении. И если бы сейчас ты не начала говорить… я бы в жизни не поверила, что у Ромы мать жива. Ни за что не поверила бы. — И? — Жанна чуть склонила голову, ожидая. — Мне плевать на «ЗимаЛетто», — выдохнула Эля, и в её голосе прозвучало облегчение. — И на Ждановых. Отец их терпеть не может, мне же до них нет никакого дела. Андрея правда не долюбливаю… Кире жизнь портил, Синицкому рассказал обо мне и Роме, сплетничал, интриговал. — Она замолчала, собираясь с мыслями. — Но я волнуюсь о своих кузенах. О Крис, Кире и Саше… — Не за чем волноваться, — подал голос Саша из-за руля, не оборачиваясь. Он посмотрел в зеркало заднего вида, встретился взглядом с сестрой. — Мы с Крис только за. Полностью поддерживаем. — Крис? — Эля округлила глаза, и рот приоткрылся от удивления. — Она тоже? Степан на переднем сиденье напрягся. Его пальцы машинально потянулись к воротнику рубашки, поправляя его у шеи — нервный жест. Жанна заметила это движение краем глаза. Её губы тронула лёгкая, едва заметная ухмылка — только для себя, внутренняя улыбка. — Да, Крис тоже знает, — сказала Жанна ровно, возвращая взгляд на Элю. — Кира узнает по факту. Она очень добрая, ты же знаешь. Слишком добрая, слишком мягкая. Нельзя её сердце ранить раньше времени. Она и так достаточно настрадалась. — Да она и так изранена этим Ждановым, как и я Синицким, — вздохнула Эля, и в её голосе прозвучало сочувствие. — А кто виноват, что она не могла так долго исцелиться от Жданова? — спросила Жанна, и в её голосе прозвучала холодная нотка. — Марго, — закончила Эля и машинальным движением поправила волосы, заправляя прядь за ухо. Этот жест был таким привычным, таким женским, что на секунду вернул её в реальность — ту, где она просто Эля, а не участница шпионского триллера с воскресшими матерями и тайными планами. — Делайте что хотите… — Она устало откинулась на спинку сиденья, и плечи её обмякли. — Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Саша. — Знаю, Эля, — его голос был спокойным и уверенным. — Как никогда знаю. Она помотала головой, закрывая глаза. — У Ромы мать живая, оказывается… — она удивлённо выдохнула. — Ты знаешь Елену? — спросила Жанна, нарушая тишину. — Помощницу Ромы по дому? — Да… — Эля наморщила лоб. — Ту тихую, которая всегда так грустно смотрит? С такими печальными глазами? — Это она. — Жанна выдержала паузу, давая информации отстояться. — Это его мать. Светлана. В салоне на секунду воцарилась тишина, а потом Эля издала звук — средний между аханьем и смешком, между шоком и облегчением. — Божечки… — выдохнула она, прижимая пальцы к губам. — Так вот почему она так на него смотрела! Я думала, у неё к нему… ну, симпатия какая-то нездоровая! А это… мама! Она замолчала, переваривая. Её взгляд метался по лицу Жанны, собирая детали, сопоставляя факты, складывая пазл. А потом её осенило — вспышкой, озарением. — Господи! Значит, ты кузина моего Ромчика?! — Да, — Жанна развела руки. — Вся такая, внезапная. — Так я зря тебя ревновала?! На своём дне рождения! Жанна рассмеялась. — Эль, это был тот вечер, когда я глазами раздевала моего парня, который стоял в трёх метрах. — Она подмигнула в зеркало Саше. — Мой парень, кстати, твой кузен. — Вы, госпожа, безумно ревнивы, — ухмыльнулась Жанна, продолжая говорить к Эле, но смотрела на Сашу в зеркало заднего вида. — Поэтому я ничего не сказала, — смутилась Эля. — У вас с Сашей был свой мир. Вдруг Эля прекратила говорить полушёпотом и вскрикнула: — Боже! Бедный Ромочка! Он узнал, что мать жива, а я его чуть не убила вазой! Она потянулась к двери. — Стоять! — Голос Жанны прозвучал как хлыст. — Камикадзе, вы куда? — К нему! — Мы как раз едем к нему, — сказала Жанна. — Пристегнись и дай водителю доехать. — Слава Богу… — Эля обмякла, откинувшись на спинку, и из груди вырвался тяжёлый выдох облегчения. Её глаза наполнились новой, уже сочувственной влагой. — Ему же наверняка так нелегко сейчас… Один, в пустой квартире, с этими мыслями… — Есть такое, — мягко подтвердила Жанна. Она потянулась к своей сумочке — чёрной, лаковой, с идеально отполированной застёжкой — и достала маленькое зеркальце в серебряной оправе и пачку влажных салфеток. — Вот. Приведи себя в божеский вид. Негоже являться на примирение, словно тебя через мясорубку прогнали, а потом ещё и отжали. Эля посмотрела в зеркало и ахнула. — Какой ужас… — Совсем не ужас, — Жанна начала стирать размазавшуюся тушь. — Просто битва с несправедливостью. Сейчас поправим. Её движения были умелыми и уверенными. — Эля, давай не будем Киру грузить этим, — сказала Жанна. — И Крис не нужно знать, что ещё кто-то знает. Позаботимся о них? Эля просто кивнула в знак согласия и сидела смирно, как ребёнок у мамы, позволяя себя трогать, поправлять, приводить в чувство. Она смотрела на Жанну вблизи — на её сосредоточенное лицо, на чуть прикушенную губу, на идеально ровную линию бровей — и вдруг поняла, что впервые за весь этот бесконечный, безумный вечер чувствует себя… в безопасности. Защищённой. «Ну и энергетика у тебя… может, она и вправду ведьма», — подумала она и ухмыльнулась. — Вот, — Жанна убрала салфетку. — Глаза — как небо после дождя. Никто не догадается, что ты устраивала потоп. Она открыла пудреницу и прошлась по лицу Эли. — Спасибо, — тихо сказала Эля. — Не за что. Ты держалась молодцом. — Учитывая, что я узнала, что моя невестка — шпионка, — ухмыльнулась Эля. — Невестка? — подняла бровь Жанна. — Рома — мой жених. Ты — его кузина. Значит, почти невестка. Жанна подмигнула, и Эля улыбнулась — светло, как после грозы. Степан наблюдал в зеркало и не мог сдержать улыбки. Побег из розового ада, шпионские страсти, воскресшая мать, салон красоты на колёсах — всё было сюрреалистично и уютно одновременно. Саша вёл машину спокойно, будто не решались судьбы мира. Только в зеркале мелькнула довольная улыбка. — Слушай, Жанн, — Эля помолчала, собираясь с мыслями. — А когда ты… ну, когда в клубе ко мне подошла… ты уже тогда знала, что я с Ромой? Ну, что мы были парой… раньше… — Знала, — кивнула Жанна, не отрывая взгляда от окна. — И ты всё равно решила вмешаться? — Да. — Почему? Жанна помолчала. За окном проплывали огни ночного города, мокрый асфальт блестел под фонарями, отражая свет, где-то вдалеке мигала сиреневым вывеска круглосуточной аптеки. — Во-первых, этот горе-Синицкий… оскорбил сразу двух женщин… — начала она медленно. — Катю — это девушка, с которой у него был роман… А она очень хороший человек, который с трудом себя собрала после него, по кускам. И тебя, девушку, которая и так страдала в браке с ним… — Она сделала паузу. — И потом я смотрела на тебя, — сказала она наконец, поворачивая голову, — и видела женщину, которую предали. Просто женщину, которой нужна была помощь. — Она встретила взгляд Эли. — А я не умею проходить мимо. Мимо Кати не прошла, и мимо тебя не могла пройти… Вы должны были понять, кто он такой, а он должен был понести своё наказание… Эля кивнула понимающе. — Клуб? Ты сожгла? — тихо спросила она. — Не понимаю, о чём ты… Саша улыбнулся в зеркале. Эля всё поняла без слов. Она улыбнулась Жанне, и та коротко подмигнула. Машина остановилась на дальней парковке около комплекса, где жила Жанна. Саша, точно прочитав её мысли, выбрал место так, чтобы им пришлось немного пройти пешком — давая ей фору, время. Ей нужно было предупредить Рому, пока он будет «парковаться». Да и ему надо было поговорить с Элей, зафиксировать эффект, закрепить результат… — Степа, сопроводи Жанну, — распорядился Саша, его голос был спокойным, но в нём звучал приказ, не терпящий возражений. — Найдите, в этом саду малинового мальчика. А мы припаркуемся нормально и придём к вам. Мне надо поговорить с Элей наедине. Жанна улыбнулась перед тем, как выйти из машины, и он подмигнул ей — быстро, незаметно для других. Эля нагнулась ближе к креслу водителя, явно заинтересованная тем, что ей хочет сказать кузен. Комплекс был ухоженным: старые деревья с раскидистыми кронами, аккуратные клумбы, маленький фонтанчик и детская площадка. Парковка, про которую Саша сделал вид, что не знает, хотя не раз оставлял тут машину, осталась позади. Он поехал ставить её на уличную стоянку, чтобы дать Жанне время. Жанна направилась прямиком к своему подъезду, точно зная, что Роман будет ждать именно там. Степан, шагая сзади, только диву давался, как эта женщина на высоченных шпильках так быстро и грациозно двигалась по брусчатке, не спотыкаясь ни на одном стыке плиток, будто летела над землёй. Он едва поспевал, его более тяжёлые шаги отдавались эхом. Свернув за нужный поворот, они увидели картину. Рома метался туда-сюда перед подъездом, размахивая руками. Пётр, стоя рядом, пытался его успокоить и физически придерживал за плечо. — Роман Дмитрич, не надо никуда ехать! Они поехали за Элеонорой Антоновной, сейчас приедут! — Она не поверит! Там надо мне быть! Мне надо туда! — голос Ромы срывался на крик. — Отдай мне ключи от машины! — Не отдам. Вы чуть не убились. Меня потом убьют. — Пётр, я сейчас сам тебя убью! Мне надо к Эле, ты слышишь?! Где они?! Ты же знаешь?! Жанна свернула за угол и, не сбавляя шага, появилась как из-под земли, как призрак. — Куда бежим, малина? — Жанна… — Жанна Борисовна, — в унисон произнесли оба мужчины, и голоса их слились. Степан удивлённо перевёл взгляд на напарника, который, походу, хорошо знал эту девушку. — Замучил Петра, да? — спросила она, подходя ближе, оценивающе глядя на Рому. — Жанна… Жанна Борисовна… Слава Богу, — с явным облегчением протараторил Пётр, сунув ей в руки ключи от машины Ромы, словно горячую картошку. Жанна взяла их и благодарно похлопала Петра по плечу. Забрать ключи, чтобы Рома не натворил глупостей, было её прямой просьбой. — Жан, мне надо к ней… Жанна подошла вплотную, взяла его за подбородок и приподняла лицо к свету фонаря. Разбитая ваза оставила россыпь мелких царапин на щеке и лбу — красные линии на коже. Коснулась затылка — там была шишка от лампы, болезненная. — Ну и вид у тебя… Никогда не изменяй этой женщине. Запросто тебя убьёт. — Она ухмыльнулась. — Слушай и запоминай. Она всё знает… но не в деталях, ничего конкретного не говори ей… — Как будто я знаю что-то конкретное, — пробормотал он. — Знает о матери и о том, какой Дима Малиновский козёл… — Кого? Что? Поверила? — Рома смотрел на неё стеклянными от паники глазами. — Не верю. — Слушай и запоминай, а не задавай дурацкие вопросы. Они уже подходят. — Она тут? Жан, ты с ней поговорила? — Она тут, она поверила и согласилась помолчать, узнав историю твоей матери… но она думает, что ты всеми руками за возмездие. — Это правда, — кивнул он. — Ну вот… главное — никаких деталей. Понял? — Понял… Она подмигнула, и в этот момент услышала стук каблуков Эли по плитке — знакомый ритм. Жанна отступила на два шага. Эля, увидев Рому, бросилась к нему в объятия с криком: — Ромочка, дорогой, ты прости, что я не поверила, но кто бы поверил! Слава Богу, Жанна всё рассказала! — Эличка, нельзя так ревновать ко всем подряд! Да, раньше я давал поводы, но я прошу тебя — доверяй мне… Я изменился, ты же видишь… Жанна приземлилась на лавочку у подъезда — деревянную, с коваными шоколадными ручками. Место оказалось интеллигентным: не для бабушкиных пересудов, а для светских бесед о высоком, скажем, о рецептах из кулинарного шоу. Она порылась в карманах пальто, достала пачку сигарет и стала искать зажигалку. Саша, заметив её поиски, подошёл и сел рядом — близко, почти вплотную. Молча он вынул свою зажигалку, щёлкнул и поднёс огонёк к кончику её сигареты. Пламя на мгновение осветило её лицо, отразилось в глазах — тёмных, бездонных — и в его тоже. Он закусил внутреннюю сторону губы, сдерживая порыв, желание. Пока на фоне Рома и Эля мирились — он бормотал что-то о том, что больше не будет ей изменять, и чтобы она доверяла ему, а она, всхлипывая, пыталась осмотреть царапины, которые сама и нанесла, гладила его лицо, целовала раны. Жанна затянулась и, не глядя, протянула сигарету Саше. Он не забрал её из её руки — вместо этого наклонился ближе, почти вплотную, так близко, что их дыхания смешались, и затянулся прямо так. Его губы оказались слишком близко к её пальцам, чтобы это можно было не заметить, чтобы это было случайностью. Она не убрала руку. Он не отвёл взгляда. На мгновение между ними осталось только дыхание и жар от тлеющего кончика. Выдыхая, он специально отвёл дым в сторону, будто оберегая её, защищая. Это было просто, медленно и слишком интимно. Степан, наблюдая за этим, поднял бровь до линии волос. Он никогда не видел своего шефа таким… расслабленно-собственническим, таким открыто желающим. Пётр, стоя рядом, едва заметно ухмыльнулся, увидев удивлённое лицо Степана… и слегка толкнул его локтем, чтобы тот не смотрел так удивлённо, не палился. Степа посмотрел на коллегу с многозначительным взглядом: «Ну, видали?» Пётр только ухмыльнулся и поиграл бровями: «Да уж, видал. Привыкай». Эля, закончив с объятиями, поцеловала самую большую царапину на шее Ромы — нежно, осторожно. — Поехали? — Поехали, моя ревнивая тигрица. Рома повернулся к скамейке. Жанна протянула ему ключи, покачивая ими на пальце. — Веди аккуратно. — Договорились, — он подмигнул ей, и в его взгляде была благодарность, глубокая и искренняя. — А вот мне интересно, — Саша повернул голову к Жанне, его голос стал низким, игривым, бархатным. — Ты будешь меня так ревновать? Она медленно повернулась к нему, и на её губах расцвела та самая, слишком уж любимая им ухмылка. Бровь поднялась, глаза прищурились. — Лучше не пробуй. Пожалеешь… Их взгляды сплелись, и они улыбались друг другу, и в этой улыбке было больше слов, чем в любом признании, больше обещаний, чем в любой клятве. Эля, поправляя волосы, вдруг схватилась за голову, явно проанализировав сегодняшний вечер. — Господи, Степа! — она сделала несколько шагов к нему, почти подбежала. — Я только поняла! Я же выбежала и вела себя как сумасшедшая! Вы подошли ко мне, а я вас бить начала… думала, вы — Рома… А потом вы меня на плечо закинули и так быстро вынесли из двора! Вызвали такси… Если бы не вы, я не знаю, могла бы и под машину попасть! — Голос её дрожал от эмоций. — А потом эти женщины… они вас били теми шарфиками! А я плакала вам на плече, замазала тушью и помадой всю рубашку! Действительно, весь воротник его белой рубашки был в красных и чёрных разводах, как абстрактная картина. — Вы извините меня, ради Бога! — Ну что вы, Элеонора Антоновна, — Степан смущённо потупился, и его грубоватое лицо смягчилось, стало почти мальчишеским. — Я всё понимаю. Бывает с каждым. Не переживайте. Рома, взяв ключи, застыл на мгновение, окинув Степана взглядом с ног до головы — медленно, оценивающе. Потом повернул голову к Саше с недовольным, почти ревнивым видом. — Прошу прощения, — начал он с сарказмом, показывая пальцем. — То есть вот эта… версия «ожидание» по отношению к «реальности» — он показал пальцем на Степана, а потом на себя — протаскала мою девушку на руках, а потом она в его объятиях плакала? Жаловалась на меня… В объятиях этого… двухметрового красавца с голубыми глазами… Эля повернула голову и, подняв бровь, ухмыльнулась с издёвкой. — Ром, мы же должны доверять друг другу, — сладким голоском повторила она его же фразу, и в голосе прозвучала насмешка. — Погоди, Эль. Саша, ты издеваешься? — Рома повернулся к нему. — Ты самого своего красивого охранника за ней приставил! Мог бы хотя бы его! — он махнул рукой в сторону Петра. Но, рассмотрев его, видимо, не ожидал такого поворота. Петя тоже был хорош собой — мужчина был на голову ниже Степана, но тоже в отличной спортивной форме, широкоплечий, шатен с тёмной щетиной и карими глазами, в которых читался безумный стержень. — Я не понял, ты что, их всех в модельном агентстве набираешь? Один краше другого! Рома повернулся к охранникам, на которых указывал, и обратился к ним напрямую. — Вам, братцы, на подиум, а не в охранники! Те только переглянулись, с трудом сдерживая улыбки. — Неожиданно, но спасибо за комплимент, — сказал Пётр, и Степа согласно кивнул, пряча улыбку. Жанна и Саша одновременно сделали по последней затяжке и рассмеялись — тихо, синхронно, понимая друг друга; их смех слился в один. — Ром, уверенному мужчине не надо волноваться из-за красоты других мужчин, — философски заметил Саша, затушив сигарету. Рома отодвинул Элю от Степана — бережно, но решительно, и та слегка рассмеялась. — Кузен, тебе бы лучше волноваться о том, что её чуть не взялась «зализывать раны» лесбиянка из местного клуба разбитых душ! — Что? — сарказм мгновенно испарился с лица Ромы, и он уставился на Элю. — Кто? — переспросила Эля, явно не понимая. — Та, что со мной тестостероном мерялась. — Настя? Никогда бы не подумала! — глаза Эли округлились. — Я не понял, к тебе лесбиянка приставала? — Рома посмотрел на Элю, а потом перевёл взгляд на Жанну, и в его глазах смешались все эмоции — от изумления до возмущения. — Так, поехали домой, Отелло… — Эля, наконец взяв ситуацию в руки, улыбнулась и взяла Рому за руку, потянула к машине. — Погоди, а что твои охранники до сих пор делали около моего дома? — спросил Рома, остановившись, и парни посмотрели на соседний дом, будто проверяли, нет ли там снайперов. — За тобой присматривали… что не понятно? — Зачем? — Жизнь твоя меня интересует… может, ты изменяешь моей сестре, — Саша ухмыльнулся. Рома ухмыльнулся и закатил глаза. Эля потянула его к машине. — Пойдём, тебе надо обработать раны… — Забери своих людей из-под моего дома, Саша… — Господи… да ради Бога… больше нет смысла… Они ухмыльнулись друг другу, и перед тем как уйти, Рома и Эля со всеми попрощались, помахав руками. Двор снова погрузился в тяжесть тишины, нарушаемой лишь убаюкивающим шёпотом фонтана. Вода переливалась через край чаши с тихим, почти нежным звуком — будто кто-то бесконечно перелистывал страницы невидимой книги. И только соседка нарушила этот момент, высунувшись из окна третьего этажа в тёплом халате и бигуди. — Катюша! Всё хорошо у вас? Что за шум был? Жанна подняла голову и осветила лицо тёплой улыбкой — той самой, что умела успокаивать любых соседей. — Ой, Антонина Петровна, всё в порядке! Просто помирились молодые. Спите спокойно! — Ну, береги себя, — соседка покосилась на Сашу и охранников, но смягчилась, и окно захлопнулось. Степан наклонился к Пете: — Петь, я в ступоре. Так кто она — Жанна? Катя? Кто вообще? Пётр лишь многозначительно кивнул: «Потом». Степан вздохнул. Он уже понял — ответы приходят только тогда, когда Жанна или Катя сочтёт нужным их дать. Между ними повисла тишина. Не тяжёлая, не давящая — живая, дышащая. Они даже вдыхали и выдыхали, казалось, в унисон — подчинённо чему-то большему, чем физиология. Саша не мог отвести от неё взгляд. Фонарь выхвативал из темноты острые скулы, приоткрытые губы, глаза, в которых горели все невидимые звёзды. — Надо позвонить дяде Антону, — выдохнул он, заставляя себя вернуться в реальность. Отвернулся — и тут же взгляд снова метнулся к ней, будто привязанный. Он рассматривал каждую линию её лица, запоминая, вбирая в себя. — Эля никому не расскажет, особенно если Рома ещё закрепит всё этим вечером, прося её молчать, в этом я уверен. Но отца расспросит. Обязательно. Надо подготовить его. Если он заронит сомнение — к утру вся Москва будет гулять. Жанна не ответила сразу. Вместо этого она повернула к нему лицо, и в её глазах вспыхнула тёплая, хитрая искорка. Её рука медленно поднялась — и она провела кончиком пальца по тыльной стороне его руки, от запястья до сустава. Медленно. Невесомо. Этот жест был невероятно интимным — касание, которое сказало больше, чем любые слова. — Незачем, Саш. Он уговорит её молчать сам. — С чего ты так уверена? Она подняла взгляд на звёзды, которых в городе почти не было видно, но смотрела туда, будто видела то, чего не видел он. — Когда мне было четырнадцать, он вместе с моей семьёй поехал в Тромсё. На хели-ски. Говорил, что у меня талант — видеть лавину за час до того, как она сойдёт. Саша замер. Даже дышать перестал, боясь спугнуть откровение, которое так сложно добиться от Жанны. — В шестнадцать мы с ним и папой отправились на частной яхте по Гейрангер-фьорду. Он спорил с отцом о навигации, а я за штурвалом их рассуждала. — Она улыбнулась тепло, почти домашне. — Они слушали меня. Двое взрослых мужчин слушали девчонку. А потом ещё удивлялись, откуда во мне столько замашек лидера. Она сделала паузу, давая картинке сложиться у него в голове. — В восемнадцать я провела его на частный аукцион в Осло. Там продавали старинные морские карты. Он проиграл торги и полвечера ворчал, что его обошёл «молокосос с глазами, как у полярной совы». — Тихий смех — живой, настоящий. Саша смотрел на неё так, будто она только что призналась, что умеет летать. — Когда мне было двадцать, родители только вышли из больницы после… той истории, — голос дрогнул, но она продолжила. — Он приехал их проведать. Мы поехали на зимнюю рыбалку на озеро Мьёса. Он сидел с отцом в палатке, пил крепкий чай из фляжки вместо коньяка, тогда отцу нельзя было пить, и учил ставить сети подо льдом. — Она улыбнулась нежно. — А они поймали самую большую щуку за всю историю их рыбалок. Папа до сих пор хранит фотографию. — Я не понял… — выдавил Саша, голос сел, стал хриплым. — Он тебя знает? Лично? Близко? — Да. — Её улыбка стала мягче, почти нежной. — К нему и к его жене, к твоей покойной тёте Ангелине мои родители очень хорошо относились. Она всегда их поддерживала. Предлагала стать их адвокатом — подать на Ждановых-Воропаевых в суд. Безвозмездно. Даже понимая, что выиграть почти невозможно, не отступала. — Жанна вздохнула. — Просто потому что считала это правильным. А потом, когда у «ЗимаЛетто» начались проблемы с контрабандой, отказалась работать на компанию, хотя там её брат работал. Ангелина всегда была справедливой до невозможности. Это и зацепило моих родителей. Саша провёл рукой по лицу, переваривая. — Но почему тогда Эля не знает тебя? Вы бы пересекались. — Эличка не любит холод, — Жанна усмехнулась. — Так говорил её отец. Но дело не в температуре. Он слишком её оберегал — не от природного холода, а от холода той истории, которую пришлось бы рассказать. О Лариных говорил только в общих чертах: Ждановы с Малиновским старшим кинули моих родителей, те ушли. И на их место пришли Воропаевы… Он придумал для неё это, чтобы она не впадала в грустную историю. Она тяжело вздохнула. — Не хотел, чтобы она знала всю правду. Грустные истории — не для её ранимого сердца. Она так испугалась в машине, узнав, что я Ларина, даже не зная всей истории...Как бы она перепугалась, если бы знала всё. — А в ресторане… — в глазах Саши мелькнуло медленное, как рассвет, понимание. — Почему он мне не сказал, что вы знакомы? — Он не знал, что я пришла в «ЗимаЛетто». — Пауза. — Думаю, был в глубоком шоке. Что мы вместе. Что я под чужим именем. И не знал, как себя вести. — А во-вторых? — А во-вторых, возможно, поэтому и отправил Рому к моему отцу. — Она чуть склонила голову, и в её глазах снова зажглась знакомая, хитрая искра, игривая. — Проверить его «мужское начало» и… помочь тебе узнать правду. Или подтолкнуть к тому, чтобы наша правда открылась. Ускорить процесс. — Вот же лис старый, — с невольным уважением выдохнул Саша. Помолчал, переваривая. Смотрел на неё — изучающе, с жадностью человека, который никак не может насытиться. А потом задал вопрос, что давно крутился на языке: — Почему ты мне сразу не сказала? В его голосе не было обиды. Только искреннее, живое любопытство. Желание понять её — до конца, до самого дна, до последней мысли. Жанна повернулась к нему. Она взяла его руку, ту самую, по которой только что водила пальцем, и накрыла её своей ладонью. Пальцы переплелись с его — медленно, осторожно. Её взгляд стал глубоким, тёплым, чуть печальным. — Зачем? — тихо спросила она, голос полон искренности. — Чтобы ты начал сомневаться в каждом его слове? Чтобы разрушить доверие, которое есть между вами? Она легонько погладила большим пальцем его костяшки — успокаивающе. — Саш, я видела, как ты к нему относишься. — Она подняла глаза, и в них было столько тепла, столько понимания, что он почувствовал, как внутри что-то переворачивается, сжимается, болит сладкой болью. — С каким теплом. С каким уважением. С какой любовью. Не хотела давать тебе причин не доверять человеку, который дорог тебе. Который для тебя — семья. Она сжала его пальцы — нежно, заботливо. — Поставила себя на твоё место и поняла: мне бы не понравилось, если бы кто-то посеял сомнения в том, что я считаю надёжным. В том, во что верю. — Голос стал тише, интимнее. — Я не хотела разрушать твой мир. Я и так его разрушаю. Лучше бы он сам рассказал. Сам объяснил…Если бы мой крёстный знал тебя и молчал, мне бы не понравилось. Я хотела бы услышать объяснения от него, а не от тебя. Пауза. Тяжёлая, наполненная невысказанным. — А сейчас деваться некуда было. Пришлось немного тебя расстроить. Она сказала это низким тоном, прикрыла глаза на несколько секунд — и открыла их плавно, будто ресницы вспорхнули бабочками. Он замер, зачарованный. Она чуть повела плечом, давая ему возможность насладиться этим мгновением. В его глазах бушевало что-то огромное, растущее с каждым её словом, жестом, вздохом. — Ларина… — прошептал он, голос дрогнул. — Что ты за женщина? Даже не могу сделать вид, что недоволен тем, что ты не рассказала мне лично…А должен быть недоволен! Она приподняла подбородок, и в глазах зажглись дерзкие искры. — Это ты мне скажи… что же я за женщина… Он усмехнулся — медленно, со смаком. — Давай я покажу. Они замерли в нескольких сантиметрах. Она чувствовала его дыхание на губах — горячее, неровное. Он видел, как расширяются её зрачки, как приоткрываются губы, как пульсирует жилка на шее. Ещё мгновение... — Саш? — М? Её рука легла ему на колено. Просто. Естественно. Будто отрепетировано годами. Пальцы медленно, лениво поползли вверх по бедре. Останавливались. Дразнили. Рисовали круги, от которых у него всё сворачивалось в тугой узел. — Ты знаешь, — голос её стал ниже, тягучее, как тёмный шоколад, тающий на языке, — что я сейчас чувствую? — Что? — выдохнул он. Горло перехватило спазмом. Пальцы сжались — чуть-чуть. Он вздрогнул, и по спине прокатилась волна жара. — Как сильно я хочу, чтобы ты перестал быть таким… правильным. Таким далёким. — Ноготь провёл по ткани его брюк. — Жанна… — Я знаю, — перебила она с абсолютной уверенностью. — Знаю, что ты хочешь меня так же. — Губы коснулись его уха, дыхание обожгло кожу. — Чувствую это. Каждой клеткой. Всем телом. — Тогда зачем ты… — Затем, — она отстранилась ровно настолько, чтобы встретиться взглядом, и в её глазах полыхал огонь, — что ожидание значит ожидание. Не сегодня. Он замер. Зрачки расширились. — Что? Она улыбнулась — медленно, победно, с кошачьей грацией. — Ты должен подождать. Захотеть меня так сильно, чтобы забыть обо всём на свете. Не спать ночами. Видеть меня в каждом сне, в каждой мысли. — Пальцы скользнули выше. — И чтобы больше никогда не сделать так, чтобы я подумала о наказании. — А потом… когда я решу, что ты готов… я приду к тебе сама. — Ты издеваешься, — выдохнул он. — Немного. — Она мурлыкнула. — Но тебе же нравится. Признайся. Он рассмеялся — хрипло, сдавленно. — Ларина… ты невозможная женщина. — Знаю. — Ты сведёшь меня с ума. — Надеюсь. Он смотрел долго. А потом взял её лицо в ладони — резко, властно. Большие пальцы прошлись по скулам, заставляя сердце замереть, а потом забиться в два раза быстрее. — Слушай меня. — Голос звучал низко, с хрипотцой, от которой внутри всё плавилось. — Я буду ждать. День. Неделю. Месяц. Год. Его губы почти касались её. — Но когда ты придёшь… я заставлю тебя пожалеть о каждом дне ожидания. Пожалеть, что ждала так долго. — Он усмехнулся — медленно, обещающе, опасно. — Потому что я компенсирую это всё. С лихвой. У неё перехватило дыхание. Она смотрела на него — мужчину, который не ломался под её игрой, а принимал правила. Который был ей под стать. Её зеркало. — Договорились, — прошептала она. Уже собираясь встать, услышала: — Но пригласить тебя завтра на кабаре можно? — в голосе скользнула непривычная, почти мальчишеская неуверенность. — Или твои правила запрещают? Она замерла. В глазах зажглось любопытство. — Ну попробуй. — «Аполло». Маленький зал на Арбате. Живая музыка, шампанское в антракте. Никаких деловых разговоров. Никакого «ЗимаЛетто». Только ты, я и старый Париж в центре Москвы. — Ты билеты достал, — утвердила она, не спросив. Он промолчал. Только улыбнулся чуть шире. — Представление раз в три месяца. В открытой продаже нет. — Она изучала его лицо. — Ты продумал это заранее. Знал, что пригласишь. Он не отрицал. Просто смотрел на неё с этой улыбкой, от которой у неё всё переворачивалось. И ей это… понравилось. Очень. Она даже подумала — откуда он знает, что ей нравится кабаре? Но решила оставить вопрос на потом. Пусть будет загадкой. — Хорошо. Я согласна. Снова собралась встать — и тут телефон в кармане зазвонил. Громко. Назойливо. — Когда-нибудь заберу у тебя все телефоны, — пообещал он. — И увезу тебя подальше. Чтобы никто не дозвонился. — Звучит заманчиво, — улыбнулась она. Она осталась на скамейке и откинулась на спинку, подняла трубку, а его пальцы накручивали локоны её волос — медленно, задумчиво. Потом распускали и вновь закручивали... — Да? — ответила она, стараясь, чтобы голос был ровным. — Ничего не беспокойся. Я всё решила. — Пауза. — В следующий раз обращайся ко мне Катерина. И не упивайся до болезненного похмелья. Ладно? Лёгкий смех. Пауза. — Пока. Она убрала телефон и подняла глаза. Он ухмылялся. — Милко? — спросил он. — Кстати, о нём. Голос — низкий, с хрипотцой. Взгляд хищный — но в этой хищности было столько тепла, что опасности она не чувствовала. — Ты серьёзно? Она ухмыльнулась. — Мне нужен был ручной дизайнер в компании, — сказала она ровно. — Он не подходил под эту роль. А так — он даже в выигрыше. Раскроет крылья. — Может прогореть его ателье, не переживаешь? — сказал Саша. — Да и тебе не нравится его творчество. Помню твои глаза на презентации. — Инвестиция — всегда риск, — она повела плечом. — У меня просто высокое чувство прекрасного. Не у всех оно есть. Его люди покупают… Он наклонился ближе. Губы почти касались кожи на шее. Она чувствовала его дыхание — горячее, неровное. — Ты мне одно скажи. Ты хотя бы что-то не продумала? Хотя бы одну деталь? Жанна замерла. На одну бесконечную секунду с лица исчезла маска, которую она носила уже не первый день. В глазах мелькнуло живое, настоящее, уязвимое — то, что берегла только для себя. — Я продумала всё, — сказала она тихо. — Кроме одного. Она подняла глаза. Ни игры. Ни расчёта. Только правда — обнажённая, трепетная. — Кроме тебя, Саша. Он молчал. Ждал. — Я не могла подумать, что попаду в такую ситуацию. — В какую? — В сумасшедшую. Где нет контроля. Где нет плана Б. Тишина. Густая, тягучая, наполненная током. — Я привыкла раскладывать всё по полочкам, — продолжила она. — Людей — по типажам. Ситуации — по сценариям. Всё просчитано, всё под контролем. — Она провела пальцем по лацкану его пальто — медленно, задумчиво. — А ты не вписываешься ни в одну моих классификаций. Я смотрю на тебя и понимаю: голова говорит «осторожно, опасность». А внутри… — она коснулась рукой его груди, там, где билось сердце, — всё переворачивается и требует: ближе. Саша смотрел, не дыша. — Ты — мой риск, — сказала она просто. — Очень приятный риск. Он выдохнул. Медленно. Сквозь зубы. — Знаешь, — голос его стал хриплым, — я ведь тоже не планировал. Совсем. Взял её руку и поднёс к губам. Поцеловал в запястье — туда, где бился пульс. — Не планировал, что ты войдёшь в мою жизнь как ураган, который сносит всё на пути. Как стихия, от которой невозможно спрятаться. Моя любимая стихия... — И как теперь быть? — А никак, — усмехнулся он. — Просто жить с этим. — Большой палец провёл по её скуле — невесомо, едва касаясь. — С тем, что мы — неизбежность друг для друга. Что мы: главный риск друг для друга и самая большая авантюра. — Он наклонился ближе, лбом коснулся её лба. — И я совершенно не хочу этого избегать. Хочу нырнуть в это с головой. — Жан? — позвал он после тишины. — М? — У меня не было планов. Ни А, ни Б. Была пустота, которую я заполнял чем попало. — Он взял её лицо в ладони. — А теперь есть ты. И я вдруг понял: всё, что было до — просто тренировка. Чтобы не разбиться, когда упадёшь настоящая бомба. Когда упадёшь ты. Они улыбнулись друг другу. Той самой улыбкой, которую видят только самые близкие. Она оставила на его губах нежный поцелуй. Когда отстранилась, его губы ещё тянулись за ней. Она провела большим пальцем по его губам, стирая след. Он взял её руку и поцеловал её. — Спокойной ночи, Саша. — Спокойной ночи, Жанна. Она пошла к подъезду. Медленно. Грациозно. Каждый шаг на шпильках отдавался цоканьем — обещанием, растворяющимся в ночи. У двери обернулась. Встретилась с ним взглядом — долгим, говорящим о многом — и подмигнула. Скрылась в тёплом свете подъезда, бросив через плечо: — Доброй ночи, парни. — Спокойной ночи, Жанна Борисовна, — отозвались охранники в унисон. Саша остался сидеть. С лёгкой, почти рассеянной улыбкой смотрел на дверь, за которой она исчезла, и не мог заставить себя подняться. В груди разгоралось что-то огромное, тёплое, живое — то, чему он не мог подобрать названия, но что уже знал наверняка. Он влюблён. Осознание пришло не сейчас — оно зрело все эти недели, в каждом взгляде, каждом прикосновении. Просто сегодня, в тишине опустевшего двора, под мерный шёпот фонтана, он перестал от него прятаться. Жанна зашла в лифт и прислонилась спиной к холодной стене. Двери сомкнулись. Но отрезать от неё Сашу не смогли. Сердце колотилось где-то в горле. Перед глазами стоял он. Его взгляд, от которого внутри всё переворачивалось. Его голос, низкий, с хрипотцой: «Я буду ждать». Она влюблена. Знала это уже не первый день. Знала с той секунды, когда увидела его в прихожей. Он пришёл, чтобы оправдаться: уверять, что не повёл бывшую к себе. Стоял и смотрел на неё не с хищным голодом, не с расчётом, а с чем-то другим. С чем-то, от чего внутри всё оборвалось и начало складываться заново — уже с ним в центре. Они оба это знали. Но молчали. Слова делают чувство реальным. После них пути назад нет. Она привыкла контролировать всё, а это чувство контролю не поддавалось — оно росло само, разрушая все выстроенные барьеры. Они привыки побеждать, а здесь не было ни победителей, ни побеждённых — только они двое в ловушке собственных сердец. Поэтому молчали. Играли. Дразнили. Откладывали. Но знали. Они осмелятся — только когда стихнут бури, улягутся шторма. Когда можно будет просто быть — без масок, без ролей, без этой вечной дуэли. А пока они ждали. Им обоим хватало на это смелости, но не хватало духа сказать «люблю» открыто. Степан и Пётр стояли в двадцати метрах, старательно изучая архитектуру соседнего дома, делая вид, что их здесь вообще нет. Степан смотрел на балкон третьего этажа с таким видом, будто там вот-вот высадятся инопланетяне или случится что-то невероятное. Пётр делал вид, что проверяет количество плиток около подъезда на земле, считает их. Степа подошёл поближе к Пете и шепнул ему на ухо, прикрывая рот рукой: — Петь, я что-то пропустил в жизни. — Голос его звучал растерянно. — Уехал по семейным обстоятельствам на полгода, вернулся — меня к ревнивому маркетологу приставили. А наш шеф… он что, переродился? Встретил женщину и стал… человеком? Живым? Пётр ухмыльнулся, не поднимая глаз от плиток. — А ты мне говорил, что в любовь не веришь. Мол, выдумка. Сказки для дурачков. — Он повернул голову, встречая взгляд Степана. — Вот она, брат, не выдумка. Во всей красе. Живьём. — Она… она колдунья, что ли? — Степан скептически хмыкнул, оглядываясь на две фигуры на лавочке около подъезда. — Приворожила его? — Ты же её видишь, — Пётр фыркнул, с трудом сдерживая смех. — Зачем ей магия? Она и так может склонить к чему угодно одним взглядом. Одним словом. — Петь, мы о нашем шефе говорим! — Степан повысил голос, но всё ещё шептал. — Он же не влюбляется! По определению! Я, когда ещё в милиции работал, вёл одно дело… Там женщина через колдунью мужа приворожила. Он бросил пить, семью, а потом и вовсе эту самую колдунью зарезал. Я это дело расследовал! Кровища была… Пётр с трудом сдержал смех, прикрывая рот рукой. — Боже мой. То есть в любовь ты не веришь, а в деревенскую магию — запросто? — Он покачал головой. — Кстати, эта твоя история была до того, как ты в реку наркомана в «целях лечения» скинул? Его еле откачали, а тебя уволили. — Не уволили! Попросили уйти! — возмутился Степан. — И да, была до… Я говорю, Воропаева приворожили! Иначе как объяснить? — Объясняется всё просто, друг, — он подмигнул, и в глазах засветилось понимание. — Он встретил свою пару. Такую же сумасшедшую, умную, опасную, как он сам. И всё встало на свои места. — Пётр сделал паузу. — Никакой магии. Только химия. Взрывоопасная. Та, от которой искры летят. В этот момент они услышали, как шпильки постучали в подъезде, и прекратили говорить, вежливо попрощались уже, походу, с будущей женой своего шефа… А потом не могли понять, что же он там сидит столько времени, раз она ушла. Но, услышав шаги, оба синхронно повернулись. Шеф прошёл мимо, буквально забыв про них. — Александр Юрьевич… Он остановился и повернул к ним голову. — А… парни… Степан открыл рот, собираясь что-то спросить, но Пётр так выразительно кашлянул, что тот передумал и сглотнул вопрос. — Поехали, парни… поехали, — голос Саши был мягким, мечтательным. Он с лёгкой улыбкой, всё ещё не сходившей с лица, шагнул к парковке, где Пётр припарковал машину. Шёл медленно, будто плыл по воздуху, будто ноги не касались земли. Степан и Пётр переглянулись, пожали плечами и последовали за ним, сохраняя почтительную дистанцию. Степан нарисовал в воздухе что-то, что должно было дать понять напарнику: речь о ведьмах и магии. Пётр закатил глаза и легонько стукнул кулаком по руке напарника. Петя работал в паре со Степой около двух лет. Когда на Сашу совершили покушение, он взял ещё одного охранника. Потом эта история осталась в прошлом, виновного посадили, но Стёпа остался при нём. Правда, Саша часто отправлял его по личным поручениям или, когда друзья просили надёжного человека, приставлял к ним Стёпу. Петя же всегда был рядом, был, буквально, левой рукой. А полгода назад Стёпа взял отпуск за свой счёт и уехал к больной бабушке. К сожалению, она умерла. Он вернулся в Москву, приступил к работе и застал на привычном месте совсем другие времена. Петю забавляло то, как Степа отказывается верить в любовь. Ведь он же видел его влюблённым и знал, что Степа верит в это капризное существо — в чувства. Он только ухмыльнулся и направился следом за шефом. Следующая неделя и вправду была как кабаре. В лучших его традициях — словно под музыку Money, Money из одноимённого мюзикла, где всё блестит, всё движется в бешеном ритме, и никто не знает, чем закончится следующий акт. Вечер в «Аполло» они провели именно так — легко, искристо, с той особенной магией, которую создают только старые стены, живая музыка и воздух, пропитанный предчувствием чего-то важного. Маленький зал на Арбате встретил их теплом софитов и запахом духов, смешанным с ароматом шампанского. Она была в тёмно-синем платье, которое мерцало при каждом движении, он — в идеально сидящем пиджаке, с той расслабленной уверенностью, которая заставляет женщин оборачиваться. Они сидели за столиком у сцены, пили игристое, и когда певица затянула что-то тягучее, французское, Жанна положила руку ему на колено — просто так, без намёка, скорее как напоминание о том, что произошло вчера. Он перехватил её пальцы, поднёс к губам, поцеловал — и отпустил. Игра продолжалась. В антракте она дразнила его, глядя сквозь ресницы и медленно потягивая шампанское. Он улыбался в ответ, но в глазах горело обещание: «Я помню. Я жду». — Откуда ты знал, что мне это нравится? — спросила она, когда они вышли в фойе. — Кабаре не самый очевидный стиль... Он усмехнулся, помолчал, а потом наклонился к её уху: — Скажу, когда ты перестанешь меня мучить. Когда буду восстанавливать дыхание после того, как ты наконец перестанешь держать дистанцию. Тогда же и скажу, как я узнал, что Жаннет тебя иногда называють из-за того, что ты играла в кабаре... Она ухмыльнулась и поиграла бровями. Было неожиданно. — Было дело. Немного. В студенческие годы. — Я хотел бы увидеть тебя на сцене, — сказал он тихо. — Но зрителем буду только я. Никаких аншлагов. Жанна посмотрела на него долгим взглядом, в котором смешались удивление и что-то тёплое — нежность, которую она считала привилегией и показывала только достойным людям. — Может, когда-нибудь я станцую для тебя, — сказала она задумчиво. — Но это должен быть особенный номер. — Какой? Она улыбнулась — медленно, загадочно. — Есть одно кабаре, которое считается самым чувственным в мире. Там нет ничего лишнего — только свет, тени и тело. Танец, в котором женщина растворяется в музыке, сбрасывая с себя всё — одежду, защиты, границы. Остаётся только она и тот, для кого она танцует. — Она сделала паузу. — Это не стриптиз. Это исповедь. Там важна каждая секунда ожидания, каждый вздох, каждое движение, которое говорит больше, чем слова. — Ты серьёзно? — Посмотрим, — она подмигнула. — Ты же любишь ждать. Он рассмеялся. — Ларина, ты меня в могилу сведёшь. — Главное, чтобы не раньше, чем станцую, — парировала она. — Бестия, — он поцеловал её руку, и она немного прикусила губу. Домой он отвёз её ровно к подъезду. Поцеловал в щёку — невесомо, почти церемонно, хотя в глазах горело всё, что он не говорил вслух. Она подмигнула и скрылась в дверях, оставив его стоять с той самой улыбкой, которая теперь не сходила с его лица.

А в «ЗимаЛетто» тем временем разворачивалось своё кабаре — куда менее изящное, но не менее драматичное.

Фёдор всё это время ходил сам не свой. Жанна видела: он сомневается, мечется, не спит ночами. Внешне держался уверенно, но в глазах читалась та самая тревога, которая бывает у людей, стоящих на распутье. Он уже согласился продать акции — сделка должна была быть оформлена через офшор, чисто, тихо, без лишних подписей. Жанна получила бы пакет, но в совете директоров об этом не знал никто. Фёдор бы получил доверенность на право голосования — для внешнего мира он оставался полноправным акционером, просто теперь за его спиной стояла бы Жанна. Но сам Фёдор колебался. Они остановились на том, что сделают это после показа, и Жанна видела: он ещё думает. Она не спешила на него, знала, что он всё-таки решится на это. Ему нужно было последнее подтверждение, что он поступает правильно. И Марго сама обеспечила ему это подтверждение. Павел, который давно пытался наладить отношения в семье, позвал на ужин всех: Фёдора, Андрея и Марго. Хотел, как говорил, «обсудить будущее компании за хорошим столом». Жанна узнала об этом от Фёдора на следующее утро, когда он пришёл с подписанными документами, которые собирался подписать после показа… На вопрос, почему решился сейчас, он рассказал, что случилось, и она только грустно усмехнулась — такие ужины редко заканчиваются миром, она это знала и не ошиблась. Марго, выпив лишнего, зашлась в привычном капризе. Сначала критиковала еду, потом обслуживание, потом перешла на мужа. А когда Павел попытался её успокоить, она взорвалась окончательно: — Не смей мне указывать! Ты и твой выродок! — кричала она на весь зал. — Я никогда не приму этого пасынка! Никогда, слышишь?! Тем более в таком возрасте! Притащил в дом чужого мальчишку и думаешь, я буду с ним нянчиться?! И как он сказал ей, он смотрел на Марго, на Андрея, который молчал, опустив глаза, и в этот момент что-то в нём щёлкнуло окончательно. Утром он стоял на пороге кабинета Жанны с папкой в руках. Вид у него был решительный, без тени сомнения, которое он отрицал ранее, но она видела. — Всё подписано, — сказал он, протягивая документы. Жанна пробежала глазами по строчкам. Всё верно. Все подписи. Все печати. Она подняла на него взгляд и протянула ему другую бумагу — доверенность на право голосования в совете директоров. На производстве тем временем назревал бунт. Модернизация, которую Жданов младший запустил в первые недели, давала о себе знать. Новое оборудование требовало новых навыков, старые мастера ворчали, молодые не справлялись с нагрузкой. Сроки горели, нервы — тоже. Одним утром разразился скандал. Закройщица, проработавшая в ателье двадцать лет, устроила разнос в цехе. Швы не те, ткани не те, подход не тот, раньше было лучше, вы, молодые, ничего не понимаете… Кира пыталась её успокоить, но женщина уже вошла в раж. На крик сбежалась половина цеха. Кто-то поддерживал закройщицу, кто-то пытался её утихомирить. Кира всё пыталась её успокоить: — Мы сошьём коллекцию, которую никто в этой стране не сможет повторить, — сказала она ровно. — На новом оборудовании. С новыми технологиями. И ваши руки, — она взяла женщину за руку, подняла её, показывая всем, — будут вписаны золотом в историю этого дома. Потому что без вас ничего не выйдет. Закройщица смотрела на неё как на наивного ребёнка. — Деточка… модернизация — это совсем другое. Не галопом, а по-степенно. Мы не сделаем то, о чём ты говоришь. Вот увидишь. Это плохо закончится. Для модернизации нужно время, а не спешка. В её словах была правда, и Кира начинала это понимать… — Время? — переспросила она тихо. — Времени нет, Марья Ивановна. Есть только мы и эта коллекция. И мы её сделаем. Женщина покачала головой, но спорить не стала. — Это моя последняя коллекция в этой компании… Кульминацией этого кабаре стал аудит. Никто в «ЗимаЛетто» не ожидал, что за четыре дня до выпуска коллекции одно утро может начаться именно так — без скандала, без предупреждения, без телефонного звонка накануне. Без намёка на то, что привычный мир сейчас даст трещину. Утро было обычным, хаотичным — как это бывает в преддверии новой коллекции. Модели примеряли пальто из новой коллекции в примерочных, залитых холодным светом софитов. В переговорной обсуждали поставщиков тканей — голоса звучали ровно, без эмоций, как всегда перед дедлайном. Секретарь сортировала приглашения на показ, раскладывая их по стопкам: VIP, пресса, звезды. Кто-то в коридоре смеялся. Кто-то нёс кофе. Москва медленно входила в зиму, и за окнами висел тот самый серый свет, в котором город кажется вырезанным из холодного металла — красивым, но безжалостным. Когда в холле появились двое мужчин в тёмных пальто, на них почти не обратили внимания. Они не выглядели угрожающе — скорее официально. Люди в таких пальто приходят в офисы каждый день: проверить счета, согласовать договоры, вручить повестки. Спокойные лица, папки с документами, выверенные движения — ничего лишнего. Они представились сотрудниками Федеральной налоговой службы. Показали распоряжение о выездной проверке. Мария, почувствовала, как внутри всё сжалось. Она работала в «ЗимаЛетто» шесть лет и знала: налоговая просто так не приходит. Никогда. Но голос её прозвучал ровно, когда она набрала внутренний номер президента. Только тише обычного: — К вам… из налоговой. Андрей слушал молча. Он не побледнел и не повысил голос. Он только закрыл глаза на секунду дольше, чем нужно. Одну секунду, за которую перед внутренним взором пронеслось всё: кризис, падение спроса, кассовые разрывы из-за провала с франшизой и тот разговор с инвестором, который пообещал спасти компанию. Он боялся этого дня. С того самого момента, как подписал договор с инвестором и решил скрыть это от совета директоров. С того самого вечера, когда активы, находящиеся в хедж-фонде «ЗимаЛетто», были заложены — тихо, юридически чисто, без единого упоминания в протоколах. Тогда это казалось единственным способом удержать компанию на плаву. Он убеждал себя, что спасает «ЗимаЛетто». Что совет всё равно не узнает. Что время всё расставит по местам. Время расставило иначе. Проверка шла методично и без лишних слов. Инспекторы запрашивали банковские выписки, договоры займа, протоколы совета директоров, решения об одобрении крупных сделок. Бухгалтерия сначала держалась уверенно — цифры сходились, отчётность была аккуратной, все бумаги на месте. Но они нашли перевод. Крупный транш, оформленный как заём. Процент — выше рыночного. Срок — короткий, граничащий с нереальным. Назначение платежа — расплывчатое, как пятно на чистой скатерти: «финансирование оборотного капитала». — Что это? — инспектор поднял глаза на Андрея. Взгляд спокойный, даже скучающий. — Что за транзакция? Андрей надеялся, что это сон. Что он сейчас откроет глаза и окажется в своей постели, а за окном будет обычное московское утро — без людей в тёмных пальто и папок с грифом «налоговая тайна». Без этого запаха казённой бумаги и тоски, которая уже поднималась откуда-то из живота к горлу. — Залог активов хедж-фонда, — ответил он. Голос прозвучал глухо, будто из-под воды. Будто говорил не он, а кто-то другой, со стороны. — Одобрение совета есть? — инспектор даже не поднял глаз от бумаги. Просто ждал. Ручка замерла в воздухе. Тишина. В протоколах одобрения не было. Андрей впервые почувствовал не тревогу — обречённость. Где-то на краю сознания всплыл голос Жанны: «Рано или поздно это всплывёт. Всё тайное становится явным. И это может закончиться тюрьмой. Не делайте этого!». Тогда он отмахнулся — она слишком драматизирует, она не понимает всей ситуации. Сейчас эти слова звучали как приговор, зачитанный вслух. Формально всё выглядело как незаконное использование активов хедж-фонда компании — резервного пакета, созданного «на чёрный день», — переданных в залог без уведомления совета директоров. Ситуация перестала быть просто налоговой. В акте проверки появились формулировки о нераскрытии крупной сделки и признаках нарушения законодательства о рынке ценных бумаг. Казённые фразы, за которыми стояли годы тюрьмы. Материалы могли быть направлены в Федеральную службу по финансовым рынкам. А это означало, что история выйдет за пределы стен компании, попадёт в новости, станет достоянием общественности. — Андрей Палыч… у вас был протокол? Вы здесь? Инспектор провёл ладонью перед его лицом. Андрей моргнул. На секунду он действительно увидел решётку, серый коридор, металлическую койку, на которой придётся провести не один месяц. Картинка была такой яркой, такой реальной, что захотелось зажмуриться. — Совет был уведомлён лично, — раздался спокойный голос. Жанна стояла в дверях. Идеально собранная, в строгом тёмном костюме, с папкой в руках. Ни тени суеты. Ни тени страха. Она вошла в кабинет так, будто заходила сюда каждый день с папками для налоговой, будто это было самым обычным делом в мире. — Я финансовый директор, — сказала она ровно, проходя к столу, — и готова пояснить структуру сделки. Она положила перед инспектором ещё одну папку — аккуратно прошитую, с закладками, с идеально ровными строчками цифр. — Инвестор изначально настаивал на более жёстких условиях, — произнесла она, глядя инспектору прямо в глаза. — Рассматривался даже вариант перехода прав требования при малейшем нарушении ковенант. Нам удалось смягчить формулировки. Залог носит обеспечительный характер и не предполагает автоматического отчуждения пакета без судебной процедуры. Все риски минимизированы. Она говорила спокойно, чуть нараспев, как лектор, объясняющий сложную тему студентам. Ни одной лишней эмоции. Только факты, только цифры, только логика. Андрей почувствовал, как к нему постепенно возвращается дыхание. Она не отрицала. Она структурировала. Делала ситуацию управляемой. Из обвиняемого он превращался в человека, который просто плохо оформил бумаги. Инспектор листал документы, задерживаясь на страницах с пометками. Лицо его оставалось непроницаемым. — Это конечно меняет дело, — признал он наконец. — Но у нас остаются вопросы по экономической обоснованности процентной ставки и порядку одобрения. Он посмотрел на Андрея пристально. Взгляд был тяжёлым, оценивающим. — В течение 48 часов вы предоставляете подтверждение, что совет директоров был уведомлён о ключевых условиях сделки. Если подтверждения не будет — материалы будут переданы в Федеральную службу по финансовым рынкам. Дальше — регулятор и, возможно, суд. Вы понимаете? Андрей кивнул. Говорить он не мог. Тишина в кабинете была тяжелее любых слов. На столе перед Андреем лежали документы. Пара штрафов — некритично, компания потянет. Бумаги о том, что резервный капитал компании, тот самый «чёрный день», заложен. И главное — распечатки, из которых совет директоров теперь узнает о существовании инвестора. Не просто узнает — увидит все детали: проценты, сроки, условия, залоги. Всё, что он так тщательно скрывал, вывалят на стол перед людьми, которые доверяли ему. Жанна мельком взглянула на листы. Внутри всё ликовало, но лицо оставалось бесстрастным. — А кто… — Андрей запнулся. Голос сорвался, пришлось прокашляться. — Кто инициировал проверку? Жанна перевела взгляд на инспектора. Тот пожал плечами, собирая бумаги в папку. Жест был почти ленивым, будто вопрос не стоил внимания. — Обычное дело, господин Жданов. Анонимное обращение. Конкуренты, скорее всего. Сами понимаете, модный бизнес — сфера нервная. — Он усмехнулся уголком рта. — Ищите, с кем идёте нога в ногу. Те, кто дышит в спину, обычно и пишут. Андрей побледнел ещё сильнее. В глазах мелькнуло что-то дикое. — Конкуренты… Инспектор ушёл. Дверь закрылась с тихим щелчком, отрезав их от коридора, от обычной жизни, от всего, что было до. В кабинете повисла тишина. Густая, вязкая, как патока. — Что теперь? — спросил он тихо. Голос звучал глухо, безжизненно. Жанна повернулась к нему. Посмотрела долгим, спокойным взглядом. — Теперь? — переспросила она. — Теперь вы готовитесь к совету. Завтра утром они увидят всё это. И будут задавать вопросы. Она помолчала, давая словам осесть. — Главное — чтобы подписали протокол. Иначе вас будут судить. Андрей сжал голову руками. Пальцы дрожали. Жанна смотрела в окно. За стеклом плыл серый московский день, равнодушный к чужим драмам. Она почти физически ощущала, как всё движется по плану. Как шестерёнки сцепляются одна с другой. Как механизм, который она так долго собирала, работает и близится к окончанию своего цикла. Конкуренты. Конечно, конкуренты. Кто же ещё? Завтра совет узнает правду. И начнётся настоящее кабаре. Совет был похож на похороны. Не те похороны, где плачут и причитают — нет. Те, где молчат. Где каждый знает, что умерший сам виноват в своей смерти, но говорить об этом вслух — неприлично. Где воздух густой от невысказанного, где тишина давит на барабанные перепонки сильнее любого крика. Воздух в переговорной загустел, превратился в кисель — вязкий, липкий, его невозможно было глотать, невозможно вдыхать полной грудью. Он застревал в горле, комом оседал в лёгких.За окнами плыл серый московский день, равнодушный к чужой катастрофе, моросил мелкий дождь, размазывая город в акварельные разводы. А здесь, за полированной поверхностью стола — длинного, безжалостного, отражающего лица сидящих, как зеркало отражает правду, — решалась судьба людей, которые ещё вчера считали себя неуязвимыми. Андрей сидел в центре, как подсудимый на скамье перед оглашением приговора. Взгляд его был прикован к одной точке на столе — туда, где полированная поверхность отражала холодный свет ламп, превращая дерево в чёрную бездну. Он не смотрел на документы, разложенные перед каждым участником совета. Не смотрел на родителей, сидящих напротив. Не смотрел ни на кого. Просто сидел и смотрел в эту точку, будто надеялся провалиться в неё, исчезнуть, испариться, раствориться в воздухе, как дым. Руки его лежали на подлокотниках кресла — неподвижные, мёртвые, будто чужие. Только желваки на скулах предательски вздрагивали в такт учащённому пульсу. По правую руку от него — Жанна. Ни одной лишней эмоции на лице — оно было похоже на фарфоровую маску, безупречную и холодную. Руки сложены на столе, пальцы переплетены — спокойно, уверенно, без малейшего напряжения. Она смотрела прямо перед собой, и в её глазах не читалось ничего. Абсолютно ничего. Ни торжества, ни злорадства, ни даже удовлетворения. Пустота. Идеальная, выверенная, профессиональная пустота. Рядом с ней — Саша, откинувшийся в кресле с видом человека, который пришёл в театр на премьеру и был уверен, что ему понравится это спектакль. Одна нога закинута на другую, пальцы постукивают по подлокотнику — медленно, ритмично, гипнотически. Он смотрел на Андрея с тем особым выражением лица, которое у хищников бывает, когда добыча уже поймана, но ещё жива. Когда можно не спешить. Когда можно смаковать момент. Возле него — Рома, сидящий неподвижно, как статуя, но внутри бурлящий от эмоций. Когда их взгляды с Сашей встретились — на долю секунды, случайно, — оба поняли друг друга без слов. Ошеломлённые и довольные одновременно. В глазах обоих плясали одинаковые искры восхищения. Рома вдруг осознал, как молния ударила в темени: Жанна не посвящала Сашу в детали. Не говорила ему, как именно будет разворачиваться этот спектакль. Иначе откуда бы в его глазах этот живой, неподдельный шок, смешанный с восхищением? Откуда это едва сдерживаемое изумление? Значит, она играла в одиночку. Дальше — две сестры Воропаевы. Контраст разительный, как день и ночь. Кристина с трудом скрывала улыбку, прикрывая губы ладонью, делая вид, что поправляет волосы, но в глазах её горел торжествующий огонь. Плечи её были расправлены, подбородок приподнят — поза победительницы, которая знает, что партия разыграна правильно. Только Кира держалась за переносицу, зажмурив глаза, словно пыталась унять мигрень, которая пульсировала в висках. Ей было искренне жаль Андрея, несмотря ни на что. Несмотря на все его грехи, на всю боль, которую он ей причинил. Ей было больно, что ему больно. По левую руку от Андрея сидел Фёдор, тихий, как мышь, вжавшийся в кресло и старавшийся не привлекать внимания, стать невидимым. Он смотрел в стол, на свои руки, на что угодно — только не на людей вокруг. Только не на эту драму, разворачивающуюся на его глазах. Рядом с Федей сидели Павел и Марго. Те, кто должны были защищать, оберегать, прощать. Но сейчас они смотрели то на документы, разложенные перед ними, то на Андрея, и во взглядах их читалось что-то страшное: смесь ужаса, неверия и того особенного, выжигающего душу отчаяния, которое бывает только у людей, вдруг осознавших, что их ребёнок — не тот, кем они его считали. Что он оказался слабее. Глупее. Опаснее для самого себя. — Андрей? — голос Марго взвизгнул, сорвался, как струна, натянутая до предела, срываясь на истерические ноты. — Что это? Как это понимать?! Объясни мне! Она трясла в воздухе распечаткой — документом, который должен был остаться тайной, секретом, похороненным глубоко, — будто это могло изменить напечатанное, стереть цифры, переписать реальность. Жанна сидела неподвижно. Ни один мускул не дрогнул на её лице. Внутри неё ликовал целый оркестр — трубы играли победный марш, скрипки пели торжественную арию, барабаны отбивали ритм триумфа. Но лицо оставалось спокойным, как зеркальная гладь озера в безветренный день, на которой не дрогнет ни одна рябь. «Ну да, волнуешься, Марго. Ещё бы не волноваться. Столько сделала, столько лет строила, плела интриги, чтобы этот бизнес присвоить, стать королевой этой империи, а сын взял и всё на кон поставил... Обидненько, правда? Когда твой идеально выстроенный замок рушится из-за того, что наследник оказался идиотом». — Это тюремный срок вашего сынка, — вклинился Саша, и голос его прорезал тишину, как нож — шёлк. Звучал он ровно, спокойно, почти равнодушно, но в глазах плясали черти, радовались, пировали. — Статья 159 УК РФ. Мошенничество в особо крупном размере. Если докажут умысел — до десяти лет. Колония общего режима. Представляете? Он выдержал паузу, давая словам осесть, впитаться, отравить воздух ещё сильнее. — Правда, красиво? Павел молча взял стакан с водой, налил дрожащей рукой — вода плескалась, грозя пролиться на стол, — и выпил залпом, даже не поморщившись. Только кадык дёрнулся, проглатывая жидкость, которая не могла утолить жажду, не могла смыть горечь во рту. Стакан он поставил на стол с таким звуком, будто захлопнул крышку гроба. — А что это за деньги? — спросил он глухо, почти беззвучно, буквально кидая перед сыном бумагу с цифрами. Она упала на стол с шелестом, громким в тишине, как выстрел. — Откуда они? — Это инвестор, — выдавил Андрей. Голос сел, превратился в хрип, в шёпот умирающего. — Просто... инвестор. — Инвестор? — Павел почти кричал, и это было страшнее любого крика — он никогда, никогда в жизни не повышал голоса, считал это ниже своего достоинства. — Инвестор?! Ты берёшь миллионы у незнакомого человека, закладываешь акции компании и даже не ставишь в известность совет директоров?! Ты понимаешь, что ты сделал?! Жанна сделала глоток воды из своего стакана. Каждый жест — театральный, отточенный до совершенства. — В папках вы найдёте всю информацию, — сказала она спокойно, и голос её прозвучал как колокол среди хаоса. — Договор с инвестором, условия залога, график платежей, штрафные санкции. Всё задокументировано. Руки родителей зашуршали бумагами — нервно, судорожно перелистывая страницы, пытаясь найти хоть что-то, за что можно зацепиться, хоть какую-то зацепку, хоть намёк на спасение. Павел читал, и с каждой строчкой лицо его становилось всё более каменным, неживым, словно плоть превращалась в мрамор. Губы сжались в тонкую линию. Вены на висках вздулись. Наконец он откинулся на спинку кресла и выдохнул так, будто только что поднял штангу непомерного веса, будто на его плечи легла вся тяжесть мира. — Так вот где ты нарисовал все эти деньги на модернизацию... — проговорил он медленно, отчеканивая каждое слово, как приговор. — Я же говорил тебе. Сколько раз говорил. Если дело требует нескольких кредитов — отлично. Бери, работай, развивайся. Но если ставишь на кон всё, если закладываешь последнее — не берись. Никогда не берись. Это правило номер один. Он помолчал, собираясь с мыслями, массируя переносицу. — Станки ты купил за деньги инвестора. Это я понял из документов. Но где деньги, которые были у компании? — Голос его стал тише, опаснее. — Их было немного, но они же были. Куда они делись, Андрей? — Я попал на недобросовестного продавца, — буркнул Андрей, не поднимая глаз, глядя в стол как в пропасть. — То есть тебя кинули? — вмешался Саша, и в голосе его прозвучала такая ехидность, такая насмешка. — Отлично. Замечательно. А совету сказать? Позвонить, предупредить? Нет, зачем? Пускай узнают постфактум, когда уже всё рухнет. Андрей вскинул голову — резко, как зверь, загнанный в угол, — и в глазах его полыхнула такая злоба, такая ненависть, что, казалось, воздух вокруг заискрил, нагрелся на десять градусов. — Помолчи, — прошипел он сквозь зубы. — О, молчать — это твоё хобби, — Саша не сдерживал довольной ухмылки, и она расползалась по его лицу, как масло по горячей сковороде. — Молчать о долгах, молчать о сделках, молчать о проблемах. Идиот. Законченный идиот. Павел провёл ладонью по лицу, словно стирая усталость, старость, разочарование. Взялся за переносицу, зажмурился на секунду — так крепко, что в уголках глаз появились морщины, — потом открыл глаза и посмотрел на Жанну. В его взгляде читалась последняя надежда. Надежда утопающего, который увидел спасательный круг. — Катя... — голос его дрогнул. — Какие у нас выходы? Вы ведь наверняка всё просчитали, пока готовили документы. У вас всегда есть план. Жанна выдержала паузу ровно настолько, чтобы создать нужное напряжение, чтобы каждый в комнате ощутил его физически, как давление перед грозой. — Первое, что нужно сделать, — начала она, и голос её был спокойным, методичным, как у хирурга, объясняющего ход операции, — подписать протокол заседания совета, подтверждающий, что все члены совета были уведомлены о сделке. — Она сделала паузу. — Задним числом, разумеется. Тишина стала абсолютной. — И отправить документы в налоговую в течение сорока восьми часов. — Её пальцы постучали по столу — раз, два, три. — Иначе Андрея Павловича будут судить. По полной программе. Без скидок. — Но это же... — начал Федя, и голос его сорвался. — Это фальсификация документов, — перебила Жанна спокойно, как будто говорила о погоде. — Да. Абсолютно верно. Но альтернатива — уголовное дело. Суд. — Она посмотрела на Андрея прямо, без эмоций. — Выбирайте. У вас есть ровно три секунды. Павел снова выпил воды — жадно, судорожно, как будто она могла смыть весь этот кошмар. — Я планировал выкупить акции с продаж коллекции... — пробормотал Андрей, и голос его звучал жалко, по-детски. — Я же думал... я рассчитывал... — Молчи! — рявкнул Павел так, что даже Марго вздрогнула, отшатнулась, как от удара. — Замолчи немедленно! Стены переговорной, казалось, содрогнулись от этого крика. Жанна продолжила ровно, невозмутимо, будто ничего не произошло: — Как говорит Андрей Павлович, с продаж коллекции планировалось выкупить активы хедж-фонда и постепенно закрывать задолженность перед инвестором. — Она перелистнула страницу в папке. — График погашения прилагается. Как вы видите, он... оптимистичный. — А деньгами инвестора можно выкупить активы? — спросил Павел, цепляясь за последнюю соломинку. — Нет, Павел Олегович. — Голос Жанны был твёрд, как сталь. — В договоре с инвестором прописано, что все средства идут исключительно на модернизацию производства и не могут быть использованы в других целях. Мы не можем потратить их даже на выплату зарплаты работникам без ведома инвестора. — Она постучала пальцем по соответствующему пункту. — За нарушение этого пункта — штрафные санкции и возможное требование немедленного возврата всей суммы. С процентами. С пенями. Павел пробежал глазами по договору, и лицо его вытянулось ещё больше, посерело, как у покойника. — То есть этот контракт для нас — кабала? — Он говорил медленно, с трудом выговаривая слова. — Проценты выше рынка, короткие сроки, жёсткие условия... Андрей, ты вообще читал, что подписывал? Ты хоть один пункт прочитал? — Там срочно нужно было, — попытался оправдаться Андрей, и голос его звучал как блеяние овцы перед забоем. — Деньги нужны были позарез. Времени не было. — Нужны были позарез — и ты подписал кабальный договор, не поставив в известность совет? — Павел уже не кричал. Он говорил тихо, и это было страшнее любого крика, страшнее рёва, страшнее проклятий. — Ты понимаешь, что теперь любой шаг компании будет под контролем этого инвестора? Любое наше решение? Мы превратились в марионеток! — Я думал, мы быстро расплатимся... — Голос Андрея становился всё тише, всё жалобнее. — Ты не думал. — Павел провёл рукой по лицу. — Ты вообще не думал. Ты никогда не думаешь. Он снова взялся за переносицу, зажмурился. Потом открыл глаза и посмотрел на Жанну — взглядом человека, который ищет спасения, зная, что его нет. — Катя, какая сумма залога акций? — Три миллиона, — спокойно сказала Жанна, и в голосе не дрогнула ни одна нотка. — Рублей. Из-за спешки мы знатно уступили. Можно было получить в два раза больше. — Мы выкупим их сразу после выхода коллекции, — вставил Андрей, пытаясь хоть что-то исправить, хоть как-то оправдаться. — Я специально уступил, чтобы дешевле было выкупать. Это был мой расчёт. Марго взялась за лоб, закрыла глаза. Документы стоили больше, она это знала. Но Андрей сказал: пускай, нужно срочно. И она поверила. Как всегда поверила своему сыну. — То есть, когда я спрашивал тебя, сын, будут ли деньги на коллекцию после проблем с франшизой, ты мне говорил, что да, — медленно, по слогам проговорил Павел, и каждое слово было как гвоздь, вбиваемый в крышку гроба. — То есть ты просто лгал мне в глаза? Смотрел мне в глаза и врал? И решил сыграть с нашими активами, как в казино? Молодец. Он помолчал, собираясь с мыслями — словно складывал осколки разбитой веры в сына, пытаясь найти среди них хоть один целый. Марго посмотрела на Жанну долгим, тяжёлым взглядом, сощурилась. — А может, Дима был прав на твой счёт? Жанна медленно перевела взгляд на Марго. На её лице не дрогнул ни один мускул, только уголки губ тронула лёгкая, почти незаметная ухмылка. Саша и Рома одновременно напряглись. Оба чуть подались в креслах, стараясь не подать виду, но в их позах читалась готовность — к чему? К защите. К прыжку. — А может, ты вправду Жанна? — голос Марго звенел, как натянутая струна. — И ты подтолкнула его к этим идиотским, глупым деяниям? А? Она буквально испепеляла Жанну взглядом. Андрей не поднимал глаз от стола. Его голос прозвучал глухо, устало: — Мама... я не понимаю, о чём ты, но Катя меня отговаривала всю дорогу. Предупреждала пару раз, чем закончится история с инвестором, с акциями. — Он помолчал. — И буквально спасла меня вчера от инспектора налоговой. — Может, сама всё подстроила и сама спасла? — Марго перевела взгляд на Сашу. — Может, закрутила с тобой роман, чтобы усыпить твою бдительность? Саша откинул голову и рассмеялся — открыто, почти издевательски. — Я вам напоминаю какую-то дочь каких-то врагов... — он всё ещё улыбался, но в глазах появился стальной блеск. — Как мило: страхи прошлого всё ещё гоняются за вами. А я тут при чём? Это ваша фантазия! — Слышал, дорогой? — Жанна обратилась к Саше с лёгкой, дразнящей интонацией, поднимая бровь. — Ты, походу, спишь с дочерью Славика Морозова или кого там? Кто там тот скелет в шкафу... Она ухмыльнулась — дерзко, открыто, с тем самым огоньком, которым обладала. Рома кашлянул, привлекая внимание: — Маргарита Рудольфовна, я не знаю, когда вы слышали врачей, но отец совсем плох. Не стоит принимать за чистую монету то, что он говорит. — Мама, — Андрей наконец поднял глаза, и в них была такая усталость, что даже Марго на секунду сбавила обороты, — если бы я слушал её, я бы не был сейчас в такой ситуации. Я виноват. Прекрати. Пауза. Тяжёлая, вязкая. — Ладно, Катя... извините, — бросила Марго. От того, как она это сказала, можно было ножи точить — настолько фальшиво, настолько сквозь зубы, настолько ледяно прозвучало это «извините». Жанна лишь снисходительно кивнула — коротко, по-королевски, давая понять, что услышала, но не принимает близко к сердцу. Павел, всё это время молчавший, будто вообще не замечал этой перепалки, продолжил говорить, как только она закончилась. Его голос звучал ровно, деловито, словно ничего не произошло. — Я думаю, что надо скинуться и закрыть долг перед залогодержателем. — Голос его окреп, стал деловым. — Выкупить акции. Вернуть контроль. А с инвестором потом постепенно разбираться. Пересмотреть условия, если получится, или искать варианты рефинансирования. Но первое и главное — вернуть контроль над нашими акциями. Это приоритет номер один. Он обвёл взглядом собравшихся — медленно, тяжело, как приговор. — И ещё одно. — Пауза. — Я предлагаю освободить Андрея Павловича от должности президента компании. До выяснения всех обстоятельств и стабилизации ситуации. Андрей побледнел так, что губы стали синими. — Отец, давай не будем спешить... — Он подался вперёд, руки его дёрнулись, схватились за край стола. — Я исправлю все свои ошибки, дай мне шанс. Один шанс. Павел проигнорировал сына. Даже не посмотрел на него. Его взгляд был прикован к Саше. Он смотрел внимательно, не отводя глаз, изучающе, и медленно поднял бровь — скептически, оценивающе, с надеждой. — Что, хочешь кресло отдать своему новоиспечённому сыну Феде? — фыркнула Марго, и в голосе прозвучало презрение. — А погодите, у него ведь даже университета нет. Какое там управление компанией? Она перевела недовольный взгляд на Павла и вдруг замерла. Поняла, что он смотрит совсем не на Федю. Совсем не на него. — Я вижу единственный выход, — сказал Павел медленно, и голос его прозвучал торжественно, как объявление приговора. — Саша... — Он выдержал паузу. — Ты хочешь возглавить компанию? Жанна не пошевелилась. Ни один мускул не дрогнул на её лице. Дыхание не участилось. Пульс не сбился. Но внутри что-то оборвалось и замерло, повисло в пустоте, как оборванная струна. Она понимала, что такое может случиться. Предвидела этот вариант. Просчитывала его. Но надеялась — тайно, где-то в самом укромном уголке сердца, — что Павел сам возглавит компанию, чтобы закрыть долги сына, чтобы исправить его ошибки. А он предложил компанию Саше. Это знатно мешало её планам. Это ломало её расчёты. И она не знала — не могла знать, не могла предугадать, — что он сейчас скажет. Саша откинулся в кресле и засмеялся. Звонко. Открыто. Искренне. Так, что Жданов-младший не то что скрежетал зубами — он скрежетал скулами, челюстями, всем существом от этого смеха, который звучал как насмешка судьбы. — Какой аукцион невиданной щедрости! — Саша развёл руками, и жест его был театральным, почти издевательским. — Отдать компанию, которую твой сынок привёл к кризису, к краху, к пропасти, а я вытягиваю её из затяжного пике. Прекрасно. Замечательно. — Он наклонился вперёд. — А как вытяну — он поплачет у вас на плече, и вы скажете: «Саша, ты молодец, ты герой», — и опять его вернёте к управлению? Правду ведь говорю? — Саша... — начал Павел, но голос его был слабым, неуверенным. — Это тебе, братец, они такой подарок к завтрашнему дню рождения готовят, — вклинилась Кристина, и в голосе её прозвучала насмешка, смешанная с яростью. — Разваленная компания и кресло на руинах. С днём рождения, дорогой. Вот тебе подарочек. Она тоже откинулась в кресле, копируя позу брата — зеркально, синхронно, как близнецы. — Что же вы бунтуете на пустом месте? — Марго ухмыльнулась, и улыбка её была кривой, неприятной. — Как будто Андрей хочет оставлять своё кресло. Это его кресло по праву. По праву рождения. — По праву? — в унисон спросили Саша и Кристина, и голоса их слились, как хор. Они переглянулись с одинаковыми ухмылками — зеркальными, хищными, торжествующими. — Я за то, чтобы мы дали Андрюше шанс всё исправить, — добавила Марго и постучала папкой по столу, бросив её перед собой. — Он заслуживает второго шанса. Каждый заслуживает. Рома посмотрел на Жанну. Она сидела абсолютно спокойно. На лице — ни одной эмоции, как будто она вообще тут ни при чём. Как будто это не её партия. Не её игра. Он ухмыльнулся про себя, едва сдерживая уважение. — Саша, я спрошу ещё раз, — Павел говорил тихо, но твёрдо, и в голосе прозвучала мольба. — Может, ты всё же попробуешь? Я прошу тебя подумать. Серьёзно подумать. Саша оскалился — медленно, как волк перед атакой: — Наделал дел твой сын, Паша. Хороших дел. Красивых. — Он постучал пальцем по столу. — Пускай решает их сам. Или ты решай за него. Я тебе не скорая реанимационная помощь. Не спасатель. Всё, что я могу сделать, — подписать протокол, что знал о сделке, чтобы твой идиот не закончил в тюрьме. Из человеколюбия. Из жалости. Жанна на мгновение улыбнулась — едва заметно, только уголками губ, призрачно — и посмотрела в глаза Саше. Он увидел в её взгляде одобрение, тёплое и искреннее. Увидел гордость. И сам остался доволен собой, почувствовал, как внутри разливается тепло. Он знал одно: Жанна — бульдозер. Сила природы. Ураган. И он хотел быть под этим бульдозером в личном плане, хотел, чтобы она катком прошлась по его сердцу, по его жизни. Но не в рабочем. В рабочем он хотел быть с ней по одну сторону баррикад. Плечом к плечу. Спиной к спине. Павел тяжело выдохнул, и плечи его опустились, как у человека, принявшего поражение. Он перевёл взгляд на Кристину. — Кристина... — голос его звучал устало. — Может, ты попробуешь? Она подняла бровь и усмехнулась — холодно, презрительно: — Даже не заканчивай предложение, Паша. Даже не пытайся. Он перевёл взгляд на Киру, и в глазах его мелькнула последняя надежда. — Кир? — Голос стал мягче, почти умоляющим. — Ты хочешь попробовать? Ты справишься, я знаю. Саша и Кристина напряглись одновременно, сев в креслах ровнее, выпрямив спины. Руки их сжались в кулаки под столом. Кира поправила волосы — нервным жестом, несвойственным ей. — Я даже не знаю... — голос её дрогнул. — Может... может, я попробую... Кира не смогла закончить. Кристина буквально озверела — инстинкт защитить сестру включился безотказно и бесповоротно, как рефлекс, как дыхание. — Я вот понять не могу, — сказала Кристина сквозь зубы, и каждое слово было пропитано ядом, — вы, Ждановы, обнаглели в край? Совсем крышу снесло? — Кристина... — Павел попытался смягчить её тон, поднял руку примирительно, но получилось только хуже. — Послушай меня внимательно, — отчеканила Кристина, наклоняясь вперёд, и голос её стал тише, опаснее, как шипение змеи перед броском. — Вы вовремя вспомнили о наличии Воропаевых в совете. Ровно в момент, когда ваш наследничек наделал дел. Когда всё рухнуло. Вы вспомнили: погодите, мы тут не сами. Эта компания не только ваша. Тут есть ещё люди. Удобно, правда? — Ты забываешься, Кристина, — вставила Марго, и в голосе её прозвучала угроза. — Не тебе мне говорить, забываюсь ли я. — Кристина буквально впилась в неё взглядом, и в глазах её горел огонь, который мог испепелить. — Это ты забылась уже много лет назад, Марго. Много-много лет. — Крис... — Кира осторожно взяла её за руку, сжала пальцы. — Не надо... Кристина прикоснулась к руке сестры, погладила её костяшки, но не отвела взгляда от Ждановых, сидящих напротив. — Как вы удобно вспомнили. Как вовремя. — Голос её был полон презрения. — Будь всё нормально, вы бы в жизни не предложили нам кресла. Ни в жизни. Мы для вас не существовали бы. — Я ведь голосовал изначально за Сашу, — тихо сказал Павел, и в голосе прозвучала боль. — На первом совете. Помнишь? Ты и я... мы голосовали за Сашу, Кристина. — Ты просто знал, что Андрей не сможет руководить, — отрезала она, и слова её были как удары хлыста. — И так ты успокоил свою совесть. Сделал вид, что пытался спасти компанию… Но ты ведь понимал: все проголосуют за Андрея. Что твоя жена это организует. Что она давно уже всё решила. — Она сделала паузу, набирая воздух. — А теперь вам недостаточно того, что этот мерзавец морочил голову моей сестре кучу лет? Мало того, что он обещал жениться и водил её за нос, как дуру? Вы решили заставить её решать проблемы, которые он наворотил? Где ваша совесть вообще? Где? Она перевела дыхание, и голос её стал тише, но каждое слово резало сильнее крика: — Смотри сюда, Паша. Внимательно смотри. — Она наклонилась через стол. — Никто из Воропаевых не будет подчищать за твоим сынком. Или пускай сам чистит, или ты чисти, или пускай твой новый сын чистит. — Она указала на Фёдора, который сжался ещё сильнее. — Мы тебе не чистильщики. Ты понял? Ясно говорю? Рома смотрел на Кристину и не мог понять, что происходит, откуда эта лава, этот вулкан. Она буквально излучала злость и обиду — волнами, пульсирующими, обжигающими. Он никогда не видел её такой. Никогда. — А то что? — спросила Марго, и в голосе её прозвучал вызов. — Что ты сделаешь? И лучше бы она этого не делала. Лучше бы промолчала. — А то я расскажу всему миру один маленький ваш секретик, — процедила Кристина, и голос её стал ледяным. — Очень интересный секретик. — А ты уверена, что хочешь, чтобы его узнали? — Марго попыталась блефовать, но в глазах мелькнул страх. — Ты о том, что твой муж — мой биологический отец? — Кристина усмехнулась, и улыбка её была страшной, как улыбка палача. — Кто от этого больше пострадает? Я? Или вы? Воздух в комнате застыл. Марго округлила глаза так широко, что белки заблестели. В них был неподдельный шок — она не ожидала, что Кристина скажет это при всех, выбросит эту бомбу прямо здесь, в переговорной. Даже Павел замер и поднял на неё глаза. Андрей случайно выпустил стакан с водой из рук. Тот с глухим стуком упал на стол, покатился, вода залила документы, растекаясь лужей, но никто даже не пошевелился, чтобы вытереть. Никто не дышал. Кира сжала руку сестры так сильно, что побелели костяшки, что ногти впились в кожу. Рома открыл рот и перевёл взгляд на Жанну. Та только закрыла и открыла глаза — короткий, красноречивый жест. «Да. Это правда». Он прикрыл рот рукой, стараясь не выдать шока. Фёдор, который и сам недавно узнал, что у него есть брат, только что осознал, что у него есть и сестра. Ещё одна сестра. Он закрыл глаза и тяжело выдохнул, плечи его задрожали. — Этот факт моей биографии я выбросила навсегда, — голос Кристины звучал ровно, но в нём чувствовалась сталь, закалённая в огне. — Ошибка моей матери ничего не значит. С каждым могло случиться. Люди слабы. Мой отец — Юрий Воропаев. Мать — Ольга Воропаева. Я с Ждановыми — чужие люди. Совершенно чужие. Она наклонилась через стол, обратилась к Марго. — Но если вы не перестанете сбрасывать проблемы вашего сына на головы Воропаевых... — Она сделала паузу, и в тишине было слышно, как кто-то сглотнул. — Весь мир узнает, что твой муж сделал ребёнка бизнес-партнёру. Мне плевать на свою репутацию, я давно в потоке и ресурсе. Я выживу. А вот для вас она так важна. Для вас репутация — это всё. Сами решайте свои вопросы. Мы вам не запасной парашют. Она откинулась в кресле, но взгляда не отвела. Кира посмотрела на брата и увидела, как он с нежностью и поддержкой смотрит на Крис. Глаза его были полны любви, защиты. Поняла: он знал. Давно знал. Она вернула взгляд к Кристине, взяла её за руку, сжала, и по её щеке потекла слеза — горячая, солёная, тяжёлая. Кристина вытерла слезу сестры большим пальцем — нежно, заботливо — и крепко сжала её руку. Павел прокашлялся. Голос его дрожал, когда он заговорил, слова давались с трудом: — Я возьмусь за восстановление компании. — Он сглотнул. — И подучу всем деталям Фёдора. Может, когда компания выйдет из кризиса, он её возглавит. Если захочет. — А я, папа? — спросил Андрей, и голос его звучал жалко, по-детски. — Что со мной? — Будешь мне помогать. — Павел не посмотрел на него. — Учиться. Работать. Исправляться. Жанна подняла руку, и все взгляды устремились на неё: — Если хотите, я могу сложить с себя должность вице-президента и остаться только в роли финдиректора. — Голос её был спокойным. — А Андрей Павлович сядет на должность вице-президента. Если совет сочтёт это целесообразным. Павел только отрицательно покачал головой — медленно, тяжело. — Нет. — Голос его окреп. — Вы, Катя, остаётесь при своих должностях. Полностью. Андрей поработает моим помощником. А сейчас, мы с советом должны решить вопрос с акциями хедж-фонда. Можем выкупить их из личных сбережений. С долгами перед инвестором разберёмся с продажей новой коллекции. — Он выдохнул. — А сейчас надо собрать документы для налоговой, чтобы у компании не было проблем касательно этой сделки. — Чтобы проблем не было у Андрея, — добавил Саша, и в голосе прозвучала насмешка. — Да, — с трудом сохраняя спокойствие, повторил Павел. — Чтобы проблем не было у Андрея. Думаю, мы все понимаем: он не хотел присвоить акции. Он делал это для компании, хоть это и было максимально безответственно и глупо. Преступно глупо. По кругу все акционеры подписывали документы. Молча. Механически. Ручки царапали бумагу, оставляя автографы — свидетельства лжи, которая должна спасти одного идиота. Последним был Саша. Он держал папку и крутил в руках ручку, глядя на Андрея. Медленно. Смакуя момент. Наслаждаясь им. Тот не поднимал взгляда, смотрел в стол, как в пропасть. Сейчас он зависел от решения своего злейшего врага, и это заставляло Андрея буквально ненавидеть себя за это решение, за эту слабость, за эту зависимость. Саша черкнул подпись — небрежно, размашисто — и буквально кинул папку перед Андреем — туда, где только что вытирали воду салфетками. — Не благодари, — бросил он, и в голосе прозвучало столько презрения. — Я не для тебя стараюсь. В этих нескольких словах было столько снисходительности и высокомерия, столько яда, что Андрей с трудом сглотнул ком, подступивший к горлу, сдавивший дыхание. Он взял папку дрожащими руками — пальцы тряслись, как у алкоголика после запоя, — и протянул Жанне, не поднимая глаз, не в силах встретить её взгляд. Она взяла папку — уверенно, как берут оружие киллеры перед заданием. Пальцы легли на картон ровно, без дрожи, без лишних движений. Только тот, кто смотрел бы очень внимательно, мог заметить, как на секунду сжались кончики пальцев, сминая край — всего на мгновение, слишком короткое, чтобы кто-то успел это осмыслить. — Я немедленно отправлю это в налоговую, — сказала она ровно, методично, будто диктовала расписание на день. — И вернусь к вам сразу. Она поднялась, поправила пиджак — и вдруг остановилась. Медленно, очень медленно повернула голову к Марго. В этом движении не было угрозы. Было нечто другое — спокойное, уверенное, почти ленивое. Кошка, которая не сомневается, что мышь никуда не денется. — Я могу это сделать, — произнесла Жанна, и голос её звучал так ровно, так бархатисто, что от этого тона по спине побежали мурашки, — или вы сомневаетесь, что я отправлю их в налоговую? Хотите, чтобы меня проконтролировала Кристина Юрьевна? Или Фёдор Михайлович? Или Роман Дмитрич? — Она сделала паузу, смакуя каждое имя. — Ему вы тоже очень доверяете... настолько, что даже не предложили ему кресло. Единственному из акционеров, кто не отказался, — потому что и не получал приглашения возглавить компанию. В кабинете повисла тишина. Та самая, которая бывает перед грозой. Кристина прикрыла рот ладонью, делая вид, что поправляет макияж, но плечи её мелко дрожали. Фёдор уткнулся в документы, но уголки его губ предательски поползли вверх. Рома поднял папку и спрятал лицо, но по тому, как дёргались его лопатки, было ясно — он давится смехом. Саша даже не пытался скрывать улыбку. Широкую, открытую, почти мальчишескую. Ему физически хотелось шепнуть ей что-то, дотронуться, прикоснуться — она стояла как раз к нему спиной, всего в полуметре, и этот полуметр жёг его адским огнём. Марго побелела. Её губы сжались в тонкую нитку, скулы заострились, на шее вздулась вена. Она смотрела на Жанну с такой ненавистью, с такой злобой, что любой другой на месте Жанны уже испарился бы под этим взглядом. Но Жанна стояла, даже не пошевелилась. Улыбалась. Ждала. — Работайте, Катя, — процедила Марго сквозь зубы. Каждое слово давалось ей с таким трудом, будто она выплёвывала битое стекло. Жанна улыбнулась шире. Победно. Спокойно. — Я вернусь через полчаса, — сказала она, уже направляясь к двери. — Начну со звонка человеку, который взял наши акции под залог. Скажу, что компания готова выкупить их… Я попрошу Викторию, чтобы она принесла вам чего-нибудь горячего. Она сейчас зайдёт. Она взялась за ручку двери, но на секунду задержалась, услышав голос за спиной. — Спасибо, Катя, — тихо, но отчётливо сказал Павел. Жанна кивнула — коротко, по-деловому. Жанна отстукивала шпильками ритм по мраморному полу коридора — чеканный, уверенный, чуть замедленный, будто у неё было всё время мира. Где-то на половине пути к своему кабинету она услышала за спиной голос: — Жанна... Бровь поползла вверх — быстрая, едва заметная реакция, которую никто не успел бы уловить. Но она не сбавила шаг. Ни на миллиметр. Чтобы он не подумал, что она останавливается. Чтобы не дать ему этой власти. — Вы ко мне обращаетесь? — спросила она невинно, обернувшись уже у самых дверей своего кабинета. Павел ухмыльнулся. Посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом, подошёл ближе. Его рука легла поверх её на дверную ручку — так близко, что она почувствовала тепло его пальцев. Он открыл дверь. Она не отпускала ручку. Они стояли в миллиметре друг от друга, и она прищурилась — спокойно, без страха, без вызова. Просто ждала. Он пропустил её в кабинет. Она вошла, поставила папку на стол и обернулась. — Всё-таки Маргарита Рудольфовна попросила вас проследить за мной? — В её голосе звучала лёгкая насмешка. — Вы единственный, кому она доверяет? Павел прислонился к столу — точнее, припёрся, устраиваясь поудобнее, и смотрел на неё с высоты своего роста. — Марго мне сказала, что закрыла Диму после того, как он начал твердить, что Света жива, — произнёс он медленно. — Я промолчал. Хотя я знаю, что Света жива. Она подняла бровь и скептически повела уголками губ. — Так что за Света? Ваша любовница? Он ухмыльнулся. — Да нет... Твоя тётя. Ну та, что мать Ромы. — Рома — ваш сын? — спросила она с тем же невинным выражением. — Что? — он удивился, сведя брови. — Что за глупость? У меня ничего не было со Светой. — Ну понимаете, — она развела руками, — за последний месяц я узнала, что у вас двое внебрачных детей. Кто знает, что ещё в вашей личной жизни происходило. Он ухмыльнулся, но в глазах мелькнуло что-то тёмное. — Я не понимаю, о чём вы говорите, Павел Олегович. — Ну понимаешь, — он смотрел на неё внимательно, а она не шевелилась — всё так же уверенно стояла возле стула, — потом Марго мне сказала, что Дима уверен: Катя Пушкарёва — это Жанна Ларина. И что её отправила в компанию Марго, чтобы спасти сына от расплаты. И отдаст за это она Боре своего горе-братца... — Он помолчал. — Я уверил свою жену, что это бред сумасшедшего. Но подумал... Дима бы в жизни не додумался до такого. Его кто-то напугал. — Эта история ещё долгая, — Жанна вздохнула с лёгкой скукой. — Если да, я закажу кофе. Я, знаете, знатно так устала. И ваша сказка клонит меня в сон. Он встал от стола и подошёл к ней вплотную. Она не сделала ни шагу назад. Подняла голову и смотрела прямо в его глаза — спокойно, с вызовом, с той самой уверенностью, которая пугает сильнее любой агрессии. — Ты знаешь, что Жанна Ларина — буквально привидение? — произнёс он тихо. — Известная, богатая, безумно богатая. Но ни одного фото в прессе или в сети. Ни один детектив ничего не может найти. Парадокс. Она молчала. Ждала. — Но я попросил одного друга из Гарварда... — Есть друзья в Гарварде, — перебила она с лёгкой усмешкой. — А ваш сын его закончил? А нет... Возможно, если бы закончил, не заложил бы акции хедж-фонда за копейки. Он ухмыльнулся, но продолжил: — Я попросил своего друга, который преподаёт в Гарварде, найти мне фото выпускников одного курса. Он достал из кармана сложенный лист и развернул перед ней. Её фото. В шапке выпускника. — Не говори мне, что в мире полно похожих людей, ладно? — Он спрятал фото обратно. — Я испугался и позвонил своему сыну. — Которому? — Жанна не теряла возможности его уколоть. — Старшему. — Это не меняет вопроса. Кто знает, кто у вас старший... — Я позвонил Андрею. — Павел проигнорировал её выпад. — Сказал, что мой друг просит посоветовать хорошего финансиста в банк, на должность директора банка. Спросил, можем ли мы предложить это Кате на полгода — помочь старым друзьям. — Он сделал паузу. — Он ужаснулся. Буквально начал кричать, что не отпустит тебя. Что ты его надёжный человек. Что ты всегда оберегала его от дурных решений. Он посмотрел на неё в упор. — А сегодня на совете я услышал, что он повторил то же самое. — Пауза. — Вот у меня дилемма: что дочь моих старых врагов делает в моей компании? Да настолько глубоко, что мой сын готов сражаться за неё? Ты правда не подталкивала его к этим решениям? Что ты делаешь? И зачем? — Вы закончили? — спросила она спокойно. Он ухмыльнулся. Она сделала шаг вперёд. Потянулась к его уху — так близко, что он почувствовал её дыхание. — Если вы так уверены, что я шпионка или кто я там... сделаем следующим образом. Она шагнула к столу, и ему пришлось отступить, чтобы пропустить её. Села, взяла ручку, написала заявление об уходе. Протянула ему. — Подписывайте. Я уйду. Она смотрела на него с заявлением в руке и непоколебимым лицом. — Давайте. Он взял лист. Посмотрел на неё. Медленно, с нажимом, разорвал пополам. Она подняла бровь. — Ты мне поможешь решить то, что ты тут начала, — сказал он тихо. — Поможешь. — Слышишь, — она усмехнулась, — ты случайно не попутал желаемое с действительным? Он ухмыльнулся. — Я могу сказать в милиции, что ты под чужой личностью тут находишься. — Да что вы говорите, — в её голосе зазвенела насмешка. — Вы меня милицией будете пугать? Как мило... — Жанна. — Он вдруг стал серьёзным. — Ты стала уроком для моего сына. И я тебе даже благодарен за это. Он должен думать своей головой, а не идти за соблазном. Я даже верю, что ты его останавливала — потому что бизнес-метру сложно смотреть на то, как кто-то гробит что-то просто иррационально. — Он сделал шаг ближе. — Но я не дам тебе компанию. Давай договариваться. Что ты хочешь? — Машины времени у вас нет? — усмехнулась она. — Я серьёзно. Что ты хочешь в обмен на что бы ты закрыла всё, что тут начала, и ушла? Она ухмыльнулась. — После обеда сюда придёт инвестор. И вы должны у неё спросить, что она хочет от вас. Я тут не при чём. — Ты — инвестор? — в его глазах мелькнуло понимание. — Скрытый инвестор? — Ваш инвестор вписан в документы. Разве это я? — она пожала плечами. — Нет. Спрашивайте у инвестора. — Ты останешься рядом со мной, и мы решим это по-дружески, Жанна. — Он говорил тихо, но твёрдо. — Я не дам компании обанкротиться. И дам тебе то, что ты хочешь. Но это не может быть компания. «Мой наивный... Твоя компания уже не твоя». — Я отправлю документы, чтобы ваш сын не сел в тюрьму, — сказала она вслух. — Или после того, как обрели кучу детей, старшенького не жаль? — Когда придёт инвестор, поговорим втроём и разойдёмся, — отрезал он. — Уйдёшь, как пришла — Пушкарёвой. Я дам тебе, что ты захочешь. Мне ни к чему, чтобы все узнали, что такие крупные люди, как Ларины, воюют с моей компанией. Завтра с утра мы решим этот вопрос и закончим эти игры. — Он помолчал. — Иначе я расскажу Саше, кто ты. Он же явно не знает. «Ну конечно не знает». — У вас, кстати, серьёзно? — спросил он, меняя тон. — Или ты его просто используешь? — Использовать людей — это не обо мне, — ответила она холодно. — А вот об вас, Павел... — Ну вот, — перебил он. — Ты же не хочешь, чтобы он узнал, кто ты. После обеда сядем за стол переговоров. Раз мой сын идиот, я готов за это поплатиться. — Что мне делать сейчас? Спасать вашего сына от тюрьмы или идти уже за стол переговоров? — спросила она с лёгкой насмешкой. Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом развернулся и вышел из кабинета. Дверь закрылась. Жанна стояла неподвижно. Потом медленно опустилась в кресло, откинула голову на спинку и закрыла глаза. Тяжело выдохнула. В висках стучало. Внутри клокотала буря, которую она не могла позволить себе выпустить наружу. Но здесь, в пустом кабинете, перед лицом тишины, она позволила себе одну минуту слабости. Одну минуту. Жанна собралась с мыслями после того, что случилось десять минут назад в её кабинете, и уже даже успела позвонить Алёне и договориться об изменениях в некоторых её репликах сегодня. Алёна, словно актриса перед спектаклем, записала несколько изменений в своих словах и даже порадовалась лёгкому экспромту. Жанна поправила локоны и взялась сканировать документы, параллельно сортируя всё в электронное письмо для налоговой. Дверь в её кабинет открылась после короткого, робкого стука. Она подняла взгляд и увидела на пороге Федю. Он стоял, держась за ручку, словно не решаясь войти до конца, словно боясь, что его прогонят. — Жанна... — голос его был тихим, почти шёпотом. Он вошёл, закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной. — Кристина — дочь Жданова? Слова прозвучали как выдох, как признание, как что-то, что он боялся произнести вслух. — Ну ты же сам всё слышал, — ответила она спокойно, не отрываясь от документов. Перевернула страницу. Положила на стекло сканера. Нажала кнопку. Жужжание. — То есть она моя единокровная сестра? — Он сделал шаг вперёд, и в голосе его прозвучало что-то между удивлением и болью. — Да. — Жанна закончила сканировать документ и ухмыльнулась, наконец подняв на него глаза. — Большая у вас семейка, Федь. Очень большая. Она вернулась к сканеру, взяла следующую страницу. — Она хорошая женщина, — добавила она, не глядя на него. — Если хочешь пообщаться, попробуй. Она зла на Павла, но не на тебя. Ты ни в чём не виноват. — А Андрей... — Федя подошёл ближе, остановился в паре шагов от неё. — Почему она так зла на него? Я видел её глаза. Там была ненависть. — Он заслужил. — Голос Жанны был спокойным, но твёрдым. — Она знает его всю жизнь. Если так себя ведёт — значит, он заслужил каждое слово. Каждый взгляд. Федя помолчал, переваривая. Потом сказал тихо, почти себе под нос: — Вокруг Ждановых нет ни одного настоящего друга... Все плетут против них интриги. Все. Жанна перестала сканировать. Повернула голову, посмотрела на него — изучающе, оценивающе. — Как ты думаешь, почему? — спросила она тихо. Федя встретил её взгляд и сглотнул. — Они настолько плохие люди, что у них нет ни одного друга? — Это прозвучало как вопрос, но и как утверждение одновременно. — У них были друзья, — сказала Жанна, и в голосе её прозвучала печаль. — Были. Много друзей. Хороших, верных людей. Но они ушли и отвернулись. — Она сделала паузу. — И всё по вине Ждановых. Они сами сожгли все мосты. Сами оттолкнули всех, кто был готов стоять рядом. Федя кивнул — медленно, понимающе. Она в знак согласия кивнула в ответ и продолжила сканировать документы. Звук сканера снова наполнил кабинет — монотонный, убаюкивающий. Федя сел на стол — в паре шагов от сканера, рядом с ней. Устроился удобно, скрестил ноги, и смотрел на неё, пока она сканировала бесконечное количество документов. Смотрел на то, как свет от окна падает на её лицо, как пальцы переворачивают страницы, как она прикусывает нижнюю губу, когда концентрируется. — Жан, — позвал он наконец, когда тишина стала слишком тяжёлой. — Чем это закончится? Она не подняла взгляда. — Подожди ещё немного и увидишь. — В голосе не было интриги — только спокойная уверенность. — Совсем скоро. — А что мне потом делать? — В его голосе прозвучала растерянность. — Когда всё закончится... что мне делать? Жанна наконец остановилась. Положила документ на стол, повернулась к нему всем корпусом. — Мы же говорили с тобой об этом, Федь. — Голос её был мягким, но серьёзным. — Денег, которые тебе заплатили за акции, хватит на хороший старт. На своё дело, на жизнь. — Она сделала паузу. — А с Ждановыми, если хочешь общаться, то скажешь, что я тебя подговорила, что я манипулировала тобой. И помиришься с ними. — Я не хочу с ними общаться, — сказал он быстро, почти перебивая. — Совсем не хочу. — Тогда к чему твой вопрос? — Она приподняла бровь. Федя смотрел на неё долго. Очень долго. Пальцы его сжались в кулаки на коленях, разжались, снова сжались. — Мы не будем видеться после того, как всё закончится? — Голос его дрогнул на последних словах. Жанна смотрела на него спокойно, изучающе. — Ну почему, — сказала она мягко. — Может, будем пересекаться. Если тебе нужен будет совет по работе, ты всегда сможешь мне позвонить. — Она наклонила голову. — К чему такие мысли, Федя? Я не делаю ничего незаконного, чтобы оказаться в тюрьме. Да и ты тоже. — Я не об этом, — он улыбнулся — грустно, обречённо. — Просто грустно, что я не буду видеть тебя каждый день. Жанна смотрела на него, и лицо её выражало искреннее удивление. Коля и Маша твердили ей, что Федя в неё влюблён. Она откидывала это — думала, он просто благодарен, попутал восхищение с влюблённостью. Он начал вести себя как раньше, иногда позволял себе смотреть дольше позволенного, но отводил взгляд, стоило ей это заметить. Она думала: может, она ему симпатична, но это пройдёт быстро, как и пришло. Она минимизировала общение до минимума и надеялась, что этого разговора, который он сейчас заводит, просто не случится. — Федь... — начала она мягко. Он подошёл ближе. Совсем близко. Теперь их разделял только сканер, методично пропускающий через себя лист за листом. — Послушай меня, — сказала Жанна, и голос её звучал ровно, но в нём проступила та особенная, сестринская мудрость, которая появляется только у женщин, прошедших через многое. — Ты сейчас находишься в очень уязвимом положении. Вся твоя жизнь перевернулась за последние недели. Ты узнал, что у тебя есть отец, что у тебя есть брат, что весь мир, который ты считал стабильным, — на самом деле карточный домик. И в этом хаосе я оказалась рядом. Я помогла тебе, поддержала. Это естественно — почувствовать ко мне что-то тёплое. Это нормально. — Жанна... — Дай мне закончить. — Она подняла руку, останавливая его. — То, что ты чувствуешь сейчас, — это благодарность. Это желание быть рядом с тем, кто даёт чувство защищённости. Но это не то, что ты думаешь. Она посмотрела ему прямо в глаза. — Как только ты перестанешь видеть меня каждый день, как только у тебя появится своя жизнь, своя работа, своя женщина, — ты поймёшь, что это было просто временным убежищем. Не путай убежище с домом, Федь. Дом тебе предстоит построить самому. Он смотрел на неё. В глазах его плескалась боль, смешанная с разбитой надеждой. Он улыбнулся — грустно, но светло. И просто продолжал смотреть на неё, будто пытался запомнить каждую черту. В этот момент дверь в кабинет открылась. На пороге стоял Саша. — Так и думал, что найду тебя здесь, младший Жданов, — процедил он, и глаза его недовольно сверкнули. — Саш... — мягко начала Жанна. — Тебя, моя королева, нельзя оставлять одну. — Он шагнул внутрь, и в голосе его зазвенела сталь. — Сразу появляются те, кого надо от тебя отгонять. — Он перевёл взгляд на Федю. — Шмель, этот цветок не для тебя. Улетай отсюда, пока можешь летать. Жанна поставила папку на стол и подошла к Саше. Встала напротив, посмотрела в глаза. Легко улыбнулась и повела глазами — короткий, красноречивый жест: «Прекрати». Он закрыл глаза на секунду, открыл — и улыбнулся ей в ответ. Той самой, тёплой улыбкой, которая предназначалась только ей. Потом перевёл взгляд на Федю. — Выйди. Оставь нас. Голос его звучал уже спокойнее. Жанна посмотрела на него — и этого хватило. Саша взял себя в руки. Федя направился к двери. Проходя мимо них, он остановился на секунду и бросил через плечо: — Жаль, что самые прекрасные цветы иногда достаются совсем не тем садовникам... когда рядом есть те, кто готов за ними ухаживать всю жизнь. Жанна закрыла глаза. Она знала, что сейчас случится. Саша схватил Федю за воротник пиджака и рывком развернул к себе. — Ты что ли подходящий?! — Голос его был тихим, но в нём клокотала ярость, которую он едва сдерживал. — Что ты крутишься возле занятой женщины? — Он притянул его ещё ближе, так что их лица оказались в нескольких сантиметрах. — Ты вообще что из себя представляешь?! Жанна положила свою руку поверх руки Саши — мягко, но уверенно. Погладила его по кулаку большим пальцем — медленно, успокаивающе, как гладят раненое животное. — Отпусти его, — сказала она тихо, и в голосе не было мольбы — только спокойная уверенность. — Прекрати. Она мягко произнесла это, и этого хватило. Он отпустил пиджак Феди — резко, так резко, что тот пошатнулся, едва не упав. В этот момент дверь открылась, и на пороге появился Роман. Он удивлённо поднял бровь, окинув взглядом сцену: Федю, поправляющего воротник, Сашу, всё ещё дышащего тяжело, Жанну между ними. — Что тут происходит? — Да так, недоразумение, — мягко сказала Жанна. — И если это недоразумение позволит себе ошиваться возле тебя, — Саша смотрел на Федю в упор, — он вообще нигде не сможет ошиваться больше. Я ясно излагаю? Рома перевёл взгляд с одного на другого. На Жанну — невозмутимую. На Федю — бледного, но с каким-то упрямым огоньком в глазах. На Сашу — готового испепелить этого мальчишку одним взглядом. Потом присвистнул от удивления и посмотрел на Жанну с немым вопросом: «Да ну? Федя?» Она закатила глаза. Медленно, выразительно, всем своим видом показывая: «Не начинай». Рома ухмыльнулся. Ситуация начинала его забавлять. — Ребята, — сказал он, разряжая обстановку, — там дизайнер пришёл. В шоке. Говорит, коллекция конкурентов — один в один наша. Я пришёл всех позвать. Он посмотрел на Жанну с вопросом: «Не без твоих рук, правда?». Она только ухмыльнулась в ответ. Саша буквально испепелял взглядом Федю. В воздухе между ними искрило так, что, казалось, ещё немного — и вспыхнет пожар. Жанна же вела немой диалог с Ромой: короткие взгляды, едва заметные движения бровей, тени улыбок — всё то, что понимают только свои. — Я пойду в зал, скажу, что вы на подходе, — сказал Федя. Он с трудом отвёл взгляд от Воропаева — в этом взгляде смешалось всё: обида, упрямство и что-то ещё, чему он сам не мог подобрать названия. Жанна кивнула в знак согласия. — Там увидимся... Федя вышел. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком. Жанна подошла к компьютеру, отправила последние документы в налоговую, взяла со стола свою папку и обернулась. Саша и Рома стояли у дверей и о чём-то переговаривались мимикой — тот самый мужской язык без слов, когда брови и скулы говорят громче любых фраз. Жанна готова была поспорить на что угодно: они обсуждали, что Феде конец. Она только ухмыльнулась своим мыслям: «Вы когда так спелись?..» Но вместо того чтобы озвучить вопрос, она кашлянула. Оба синхронно повернули головы. — Твоих рук дело? — спросили они в унисон. Жанна выдержала паузу. Медленно обвела их взглядом — Рому, Сашу, снова Рому. Потом улыбнулась — той самой улыбкой, которая не оставляла сомнений, но и не давала ответов. — Пойдём, посмотрим, — сказала она уклончиво. — Ещё надо сказать, что, как оказалось, в договоре с кредитором, которому мы заложили акции хедж-фонда, прописано: при досрочном выкупе акций он может позволить этому случиться только при условии обмена акций не на деньги, а на какое-то имущество. Посмотрим, что они выберут: отдать часть имущества или подождать конца срока и заплатить за них. Мне даже интересно. И подмигнула. — Ещё, парни, Паша догадался, что я — Жанна, и сказал мне об этом. После обеда у нас с ним будет битва... Рома и Саша переглянулись и ужаснулись, а Жанна сохранила спокойное лицо, подмигнула и шагнула из своего кабинета.