Ходячее бедствие!

Жанна открыла дверь и вошла в конференц-зал. Нет, не вошла — явилась. Как на царский приём, где опаздывать позволено только коронованным особам. Следом, словно свита, появились Рома и Саша — двое мужчин, которые в любой другой компании скорее соперничали бы за право командовать парадом. Но рядом с Жанной оба удивительным образом превратились в гвардию. Причём настолько слаженную, что со стороны их можно было принять даже за друзей. Картина, открывшаяся им, достойна была кисти какого-нибудь сюрреалиста. Кира явно была заплаканной — они с Кристиной только что выходили поговорить и вернулись, держась за руки. Кира вытерла слезы, но красные глаза и припухшие веки выдавали её с головой. Кристина сжимала её ладонь с такой силой, будто боялась, что сестру унесёт сквозняком. Марго сидела, прижав пальцы к вискам, словно пыталась удержать черепную коробку от неминуемого взрыва. Андрей нависал над бедным дизайнером, как коршун над раненой добычей. Тот, Фаталис, сидел с таким видом, будто его только что вытащили из-под обломков рухнувшего небоскрёба. В одной руке он театрально сжимал стакан с водой, другой прижимал ко лбу холодный компресс — явно заранее припасённый для этого драматического момента. Павел перевёл взгляд на Жанну и прищурился. В этом прищуре читалось слишком много всего, чтобы игнорировать. Саша заговорил первым — и заодно сделал шаг, перекрывая Павлу вид на Жанну. Встал между ними, как живой щит. — Что происходит? — Дело в том, братец, — Кристина сощурилась, и в её голосе зазвенела сталь, — что нам с Кирой надо было тебя послушать и требовать разделения активов. А не быть частью этой компании. Зря мы с ней тебя не послушали. — Ты к какому брату обращаешься, Кристина? — Андрей медленно выпрямился и перевёл на неё тяжёлый взгляд. — Может, ко мне, сестричка? Кристина, не отпуская руки Киры, спокойно взяла со стола стакан с водой. И прежде чем кто-то успел моргнуть, вылила его содержимое прямо в лицо Андрею. Вода эффектно разлилась по столу, образовав миниатюрный водопад, но главная порция достигла цели — лица Жданова-младшего. — Тамбовская волчица тебе сестричка, — процедила Кристина, ставя стакан обратно с такой небрежностью, будто только что совершила самое обыденное дело. — Остынь. В конференц-зале повисла тишина. Та самая, когда все присутствующие синхронно перестают дышать. Кира испуганно посмотрела на сестру, но вида не подала — только молча забрала стакан из её руки, убирая подальше от греха. — В следующий раз полетит не вода, а стакан, — пообещала Кристина ледяным тоном. — Тебе в голову. — Сумасшедшая... — Андрей вытирал лицо рукавом пиджака, но вода уже успела намочить воротник рубашки и теперь стекала за шиворот. Фаталис, сидевший рядом, тоже пострадал от разлетевшихся брызг. Он театрально промокнул лицо своим компрессом, который секунду назад лежал у него на лбу, а потом вдруг схватил каталог, который принёс с собой, и резко стряхнул его, отправив новую порцию воды прямиком на ноги Андрею. — Это каталог новой зимней коллекции «Фонтаны»! — выпалил он драматическим шёпотом. — Они сегодня вечером делают презентацию и выпустили каталог с утра... Эскизы один в один наши! Саша взял в руки каталог. Рома подошёл сзади, заглядывая через плечо. Они начали листать и одновременно подняли брови — синхронно, будто репетировали этот жест годами. На лицах обоих заиграли едва сдерживаемые ухмылки. — Я вот понять хочу, — Андрей вдруг ожил и снова навис над Фаталисом, стукнув кулаком по столу перед дизайнером так, что подпрыгнули разбросанные бумаги, — ты у нас крыса или кто-то другой крыса?! Фаталис от такого напора буквально вжался в спинку стула. Его глаза округлились до размера блюдец, он прижал компресс к груди, как щит, и затараторил с нарастающим пафосом: — У меня украли эскизы! УКРА-ЛИ! Понимаете?! Мои детища, мои идеи, мои ночные бдения! — он театрально воздел руки к потолку. — А вы на меня кричите! Как вам не стыдно?! Мне, художнику, с тонкой душевной организацией! Я теперь вообще творить не смогу! У меня творческий кризис! Травма! Посттравматическое стрессовое расстройство! Он вскочил со стула и начал метаться по конференц-залу, размахивая руками, как дирижёр перед оркестром безумцев. — Я буду жаловаться в Союз дизайнеров! В министерство культуры! В ЮНЕСКО! Пусть весь мир знает, как здесь обращаются с гениями! Андрей рванул за ним, пытаясь поймать за рукав: — Стоять! Ты мне сейчас объяснишь, как эскизы утекли! — Не трогайте меня! — взвизгнул Фаталис, уворачиваясь и прячась за спину Ромы. — Он меня убьёт! Вы видели?! Он хочет меня убить! Рома поднял руки, показывая, что не участвует в этом цирке, но с трудом сдерживал рвущийся наружу смех. Фаталис сорвался с места и понёсся вокруг стола. Андрей рванул следом — и через секунду они уже наматывали круги вокруг переговорного стола. — Никто тебя не убьёт! Мне нужно знать, кто продал эскизы! — Я ничего не знаю! Я невиновен! — Фаталис буквально запрыгнул в отверстие посередине круглого стола. — Это всё интриги! Заговор! Тёмные силы! — Какие тёмные силы, идиот?! — Андрей споткнулся о ножку того же стула и едва удержал равновесие. — Масоны! Иллюминаты! Конкуренты из «Фонтана»! — Фаталис вновь выпрыгнул из середины стола и намотал круг почёта вокруг стола для переговоров. — Они охотятся за моими идеями! Я гений, за мной следят! Кристина, наблюдавшая за этим спектаклем, взяла со стола салфетку и демонстративно протёрла место перед собой, словно отгораживаясь от происходящего безумия. — Если ты гений, — рявкнул Андрей, настигая Фаталиса у дверей, — то почему твои эскизы лежат у конкурентов?! — Потому что гениев не ценят при жизни! — выпалил Фаталис, эффектно развернувшись и ткнув Андрея компрессом в грудь. — Меня поймут только потомки! Через сто лет! — Через сто лет ты мне здесь не нужен, мне сейчас коллекцию выпускать! — Ах, вам сейчас?! — Фаталис прижал свободную руку к сердцу. — А обо мне вы подумали? О моей тонкой душевной организации? — Да плевать я хотел на твою душу! — Грубиян! Невежда! Филистер! Павел всё это время сидел неподвижно, как статуя командора. Только глаза его были прикованы к Жанне. Он смотрел на неё не отрываясь и медленно покачал головой — почти незаметно для остальных. Жанна ухмыльнулась. Она села на своё место, предварительно смахнув со стула капли воды, оставшиеся после водных процедур Кристины. В её движениях читалась такая невозмутимость, будто вокруг не носились два обезумевших человека, а шла рядовая планёрка. — ХВАТИТ! — рявкнул Павел так, что стёкла в окнах, кажется, жалобно звякнули. Андрей замер на месте. Фаталис, уже готовый к новому забегу, сел за стол так быстро и ровно, будто в школе за парту — спина прямая, руки сложены. — Это уже не изменить, — Павел говорил жёстко, чеканя каждое слово. — Выпускаем коллекцию и посмотрим, у кого будут покупать лучше. Иначе мы не выйдем из кризиса. Он обвёл взглядом присутствующих. — Надо сделать масштабную проверку сотрудников. Кто-то из цеха продал эскизы или с административного этажа. Надо найти шпиона. Для этого надо связаться с «Фонтаной», найти человека, который продастся и всё расскажет. А такой найдётся! — Он перевёл взгляд на Жанну. — Катя... вы слышали кредитора, который взял в залог наши бумаги? Жанна выдержала паузу. Ровно столько, чтобы создать нужное напряжение. — Да. Я с ним говорила, — сказала она ровно. — Он сказал: если вы хотите выкупить их раньше срока, он не согласен на стандартную сделку. Досрочный выкуп не предусмотрен договором, но он готов обсуждать альтернативу. Обмен на часть имущества компании. Или ждать конца срока — через месяц заплатить полную сумму с процентами и забрать бумаги. Павел чертыхнулся сквозь зубы. — В контракте это прописано? — спросил он, хотя, кажется, уже знал ответ. — Да. Пункт 14.3, — подтвердила Жанна. — Досрочное погашение только по соглашению сторон с возможностью пересмотра условий. Кредитор имеет право потребовать дополнительные гарантии или компенсацию. — Мы можем с ним поговорить? — Павел подался вперёд. — Конечно. Он готов к встрече. — Жанна говорила спокойно, будто обсуждала заказ обеда. — Хотите организовать встречу сегодня? Только надо быть аккуратнее: если инвестор узнает, что мы ведём переговоры с кредитором без его участия, это может вызвать вопросы. Устроить вам ужин с ним? Павел смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Да. Буду я и вы. — Паша, а как же Андрей? — вмешалась Марго. Взгляд, которым Павел одарил жену, мог бы заморозить Атлантический океан. Марго поняла, что лучше замолчать. — Я сообщу совету, о чём мы договоримся с кредитором, — закончил Павел, не сводя глаз с Жанны. Она кивнула — коротко, по-деловому. — Я всё организую. Саша и Рома переглянулись. В их взглядах читалось одно и то же: «Ну и представление». А Фаталис, сидящий с прямой спиной и прижатым к груди компрессом, тихонько всхлипнул: — Я всё ещё в творческом кризисе... Мне нужен отпуск... И компенсация морального ущерба... — Закрой рот, — сказали ему одновременно Андрей и Павел. Хоть в этом они были согласны. Рома листал каталог, медленно переворачивая страницы, пока не дошёл до последней. Там, на глянцевом развороте, красовалось интервью главного дизайнера «Фонтанов» — молодого, амбициозного парня с идеальной укладкой и фамилией, которая ничего не говорила собравшимся. Рома прокашлялся. И начал читать вслух — с той интонацией, с какой в школе читают сказки, делая театральные паузы и выделяя голосом ключевые моменты. — «Вопрос: Марк, откуда вы черпаете вдохновение для своих коллекций? — Рома поднял бровь. — Ответ: Знаете, я давно вынашивал идею этой линейки. Ещё два года назад, когда путешествовал по Италии, я сделал первые наброски в маленьком блокноте. А через месяц зарегистрировал их в Бюро регистрации интеллектуальной собственности. Это моя привычка — каждую идею, каждый эскиз я сразу фиксирую официально. Потом, когда коллекция созревает, у меня уже есть доказательства авторства». Саша усмехнулся. Фаталис, сидевший с прямой спиной, вдруг напрягся и начал бледнеть. — «Вопрос: То есть у вас есть официальные свидетельства? — Рома сделал драматическую паузу. — Ответ: Разумеется. Вот регистрационные номера», — он назвал ряд цифр. — «Любой желающий может проверить в открытом реестре. Я так делаю с каждой коллекцией. Это защищает от плагиата и недобросовестной конкуренции». Кристина присвистнула и посмотрела на Жанну. Та сидела спокойно, но между ней и Павлом словно шла безмолвная дуэль взглядов. Она подняла бровь, не понимая, что происходит. Кира прикрыла рот ладонью. — «Вопрос: Но уже появились слухи, что ваши эскизы подозрительно похожи на разработки другого дома моды... — Рома выделил это “подозрительно” с особым смаком. — Ответ: О, вы про “ЗимаЛетто”? — усмехается дизайнер. — Знаете, я слышал, и, возможно, это забавное совпадение. Но мои эскизы зарегистрированы два года назад. Пусть предъявят свои регистрационные свидетельства с более ранней датой. Или докажут, что я мог украсть то, чего у них тогда ещё не существовало». Рома закрыл каталог и обвёл взглядом присутствующих. — Браво, — сказал он тихо. — Аплодисменты. В конференц-зале повисла тишина. Фаталис сидел белый как мел. Его губы беззвучно шевелились, будто он пытался что-то сказать, но слова застряли где-то в горле. А потом он вдруг вскочил, выпрямился во весь рост и... совершенно неожиданно для всех заговорил. Спокойно. Уверенно. Без тени той истерики, что была минуту назад. — У меня тоже есть регистрация. Все головы повернулись к нему. — Что? — переспросил Андрей. — У меня есть регистрация, — повторил Фаталис. Он поправил пиджак и достал из внутреннего кармана сложенный лист. — Я, знаете ли, тоже не лыком шит. — Он запнулся, но быстро поправился: — Я так же делаю. Всю свою карьеру регистрирую свои эскизы. Все эскизы — в Бюро. На всякий случай. Для защиты авторских прав. Он развернул бумагу и положил на стол. — Вот. Регистрационные номера, — он назвал ряд цифр. — Дата — за неделю до того, как я вам их показал. Я их раньше придумал и в тот же день зарегистрировал. В комнате повисла новая тишина. На этот раз — растерянная. Кира подошла ближе, всмотрелась в бумагу. — Это правда, — сказала она тихо. — Вот печать. Вот подпись. — То есть... — Андрей медленно поднялся. — У нас есть доказательства, что мы придумали это раньше, чем они выпустили каталог? — Не совсем. У меня есть доказательства, что мои эскизы — мои... У него доказательства, что его эскизы — его, — кивнул Фаталис. В его голосе появились нотки торжества. — Их эскизы зарегистрированы два года назад, но это не имеет значения, потому что они не выпускали коллекцию. А мы выпускаем сейчас. И наши эскизы зарегистрированы до выхода их каталога. Это значит, что если они попробуют предъявить претензии, мы можем оспорить. Но если мы попробуем предъявить им — у них есть более ранние даты. — Патовая ситуация, — резюмировал Саша с довольной ухмылкой. — Никто никому ничего не докажет. — Именно, — кивнул Фаталис и сел обратно на стул, приняв горделивую позу. — Поэтому я предлагаю не устраивать войну, а выпускать коллекцию и работать с тем, что есть. А все эти разборки оставьте юристам, если хотите... Но правых тут нет. Суд скажет: эскизы просто похожи, они в разных цветах и из разных тканей. Такие ситуации уже были в Париже и Лондоне. Смысла нет — надо надеяться на лучшее. Проблема в том, что они сегодня вечером выходят на рынок, аж на три дня раньше нас... Для модного мира три дня — это очень важно... У нас упадут продажи, это точно... А сейчас, извините, у меня, между прочим, творческий кризис на почве стресса. Мне нужно вдохновение, а не скандалы. Андрей посмотрел на Фаталиса с новым выражением лица — смесью удивления и уважения. — Ты это сам придумал? Зарегистрировать эскизы? Фаталис на секунду замялся. Потом бросил быстрый взгляд на Жанну — и встретил её спокойный, чуть прищуренный взгляд. — Я, — сказал он твёрдо. — Я же профессионал. Должен думать о защите своих идей. Жанна едва заметно кивнула. Павел, наблюдавший всю эту сцену, чертыхнулся сквозь зубы. Он перевёл взгляд с Фаталиса на Жанну — медленно, почти лениво. Но в этом взгляде уже не было усталости. Только холодное понимание. Он всё понял. Он знал, чьих это рук дело. Теперь знал. Он знал, кто подсказал Фаталису зарегистрировать эскизы. И он знал, что эта женщина сейчас сидит с абсолютно невинным лицом, будто она тут вообще ни при чём. Жанна даже не отвела глаз. Она встретила его взгляд спокойно, почти равнодушно. Словно они обсуждали погоду, а не только что провернули шахматную партию на несколько ходов вперёд. И это бесило сильнее всего. Павел медленно провёл языком по зубам и отвернулся первым. — Так, — сказал он устало, потирая переносицу. — Все готовятся к выпуску коллекции. Надо будет опустить цены, чтобы привлечь клиентов. Для нас это сейчас тяжело, но без этого не обойдёмся... Он снова посмотрел на Жанну. На этот раз — прямо. И его скулы заметно напряглись. — Катя, когда у нас инвестор будет в офисе? — Ровно в два. — Организуйте нам ужин. С кредитором... Жанна кивнула. Павел несколько секунд смотрел на неё, будто хотел что-то добавить — или сказать совсем другое. Но передумал. Он только нервно постучал пальцами по столу.

***

Совет разошёлся на обед. Всем нужно было проветрить головы, переварить информацию и хотя бы на час забыть о том, что инвестор держит их за горло — и не только в переносном смысле. Саша и Кира укрылись в её кабинете. Им надо было поговорить — по-настоящему, без свидетелей, без масок. Кристина выскользнула из офиса, чтобы покурить не в прокуренной курилке, а на свежем воздухе. Она задыхалась в этих стенах. Буквально. Разговор с сестрой дался тяжело. Признаться, что у них только мать общая, а отцы — разные... Это разрывало сердце, но одновременно освобождало. Секрет, который она носила в себе столько лет, наконец вышел наружу. Кире стало легче. И Кристине — тоже. Она подходила к зоне для курения около офиса и увидела Жанну. Та стояла чуть поодаль, прислонившись к ограждению, и выпускала в серое небо тонкие струйки дыма. Тоже сбежала. Тоже искала тишины. Кристина легонько присвистнула — по-хулигански, по-свойски. — Львица... Где бы мы ещё встретились? Жанна повернула голову. В её глазах мелькнуло что-то тёплое. — Ты как? — спросила она искренне. Без дежурных интонаций, без светского любопытства. По-настоящему. Кристина улыбнулась. Выдохнула дым. — Тяжко. Но знаешь... мне даже легче стало. Кире теперь смогу в глаза смотреть спокойно. — Я думала, ты подождёшь с этим, — Жанна покачала головой. — Немного фальстарт. — Красотка, — Кристина затянулась и выпустила дым колечком, — когда этот мерзавец начал бросать Киру в эту мясорубку, я не сдержалась. И это даже к лучшему. Я переродилась, сказав это вслух. — Она помолчала. — Вот только его старшенький наследничек явно нарывается. Я ведь и по лицу могу съездить. — Я думаю, он это знает, — усмехнулась Жанна. — Чувствует. Как собака перед грозой. — А что этот мерзавец так на тебя смотрел? — Кристина прищурилась. — Я заметила. Взгляд у него был... такой знающий... Жанна выдохнула дым медленно, смакуя. — Он понял, кто я. Нашёл моё фото через друга в Гарварде. — Чёрт, — выдохнула Кристина и даже поперхнулась дымом. Жанна легонько похлопала её по спине. — Выдыхай. Разберёмся. Он собрался со мной договариваться. Они переглянулись — и обе расхохотались. Громко, искренне, от души. Кристина даже вытерла слезу, выступившую в уголке глаза. — Договоримся, — отсмеявшись, сказала Жанна. — Да так, что пожалеет, что сразу всему совету не сказал, кто я. Переговорщик херов. — Идиот, — покачала головой Кристина. — Зря он тебя недооценивает. — Может, и недооценивает, — Жанна затушила сигарету, — но себя переоценивает. А это хуже. — Мудро. — Философски, — подмигнула Жанна. В этот момент из-за угла буквально вылетел Степан. Он мчался к ним с таким видом, будто за ним гнались, и сжимал в руках какое-то письмо. — Жанна... — выпалил он на бегу и тут же осёкся, вспомнив вчерашний инструктаж от Петра. Ему буквально пришлось записывать, где и как обращаться к Кате... или Жанне... — Ой, Катерина Валерьевна! Добрый день! Он перевёл дух и уже спокойнее добавил: — Извините... А где я могу найти Александра Юрьевича? Мне нужна его подпись для курьера. Письмо очень важное, срочное. И тут он увидел, кто стоит напротив Жанны. Замер. Сглотнул. Кристина медленно повернулась, выпуская струйку дыма, и прошлась взглядом по Степану — с ног до головы, не торопясь, смакуя каждую секунду. Воздух между ними вдруг стал плотным, как кисель. Тот самый, в котором ложка стоит. — Стёпа, — сказала Кристина, и в её голосе появились те самые нотки, от которых у мужчин подкашиваются колени. — Ты вернулся. — Кристина Юрьевна... — он прикусил губу изнутри — жест, который выдавал его с головой. — Да. Пару недель назад. — Думала, ты остался в Казани навсегда. — Больше не было причин оставаться. — О... — в её глазах мелькнуло понимание. — Мне жаль, Стёпа. Он кивнул. В благодарность. В принятие. В тихое согласие. Между ними повисла пауза. Не пустая — наполненная. Тягучая, как карамель, в которой увязают слова. Искры, которые никто не видел, но обе чувствовали кожей. История, которая не закончилась, а просто взяла паузу. — Так... извините, — Степан с трудом оторвал от неё взгляд и перевёл на Жанну. — Где можно найти Александра Юрьевича? Парниша ждёт, подпись важна. — Десятый этаж, — Жанна улыбнулась уголками губ. — Спроси, где кабинет Киры Юрьевны. Он там. — Спасибо. Степан ещё раз посмотрел на Кристину. Долго. Так, что стало ясно — всё. Поезд ушёл, но, кажется, на этой станции делает остановку. Он развернулся и пошёл к офису. Кристина проводила его взглядом. Так провожают не просто знакомого, а того, кого ждали. И не дождались. И снова увидели. Как только он скрылся за дверью, Жанна повернулась к Кристине. Медленно. С ухмылкой, от которой у нормальных людей мурашки по коже. — Ты трахнула охранника брата? — спросила она с непередаваемой интонацией. — Мать моя женщина... Ты серьёзно? Кристина поперхнулась дымом так, что закашлялась на полминуты. — Нет! Ты что... Я и он... Нет... Не... Глупости! Откашлялась. Посмотрела на Жанну. Встретила её понимающий, насмешливый взгляд — и сдалась. — Так видно? — Есть такое. — Это было давно и неправда, — вздохнула Кристина. — Был у нас романчик. То, как она облизала губы, сказало Жанне больше, чем любые слова. Романчик был очень даже хорош. — И что пошло не так? — Он работает на Сашу. — И? — Он моложе. — Кристина замялась. — На два года. — Слишком мало моложе, — фыркнула Жанна. — Я помню, ты любишь куда больше моложе. Кристина перевернула глаза и они ухмыльнулись в унисон. — Я уехала в Индию, — продолжила Кристина. — Я не могла тут жить. Мне надо было куда-то уехать. Он не мог уехать — у него семья. Но если он вернулся из Казани... значит, скорее всего, потерял кого-то. — Жаль, — искренне сказала Жанна. Кристина кивнула в знак согласия. — А сейчас... — Жанна посмотрела на неё хитро. — Ты тут. Может, попробуете? Между вами явно что-то есть. Я ещё вчера подумала, что ты не могла пройти мимо него. Слишком уж он твой типаж. Кристина закатила глаза. — Да и то, как он заёрзал, когда твоё имя услышал... — добила Жанна. — Приукрашиваешь, — отмахнулась Кристина, но щёки её предательски порозовели. — Я завязала с мужиками. Ну, точнее, секс — сексом, но не отношения. — А когда говорим о нём, сразу отношения в голову приходят, — подмигнула Жанна. — К тому же почему завязала? Один неудачный развод — ещё не повод завязывать с серьёзными отношениями. Я тоже разведена. И что мне теперь — закрыться от всего мира? — О нет, — Кристина покачала головой. — У нас разные истории. У тебя — ранний глупый брак, который распался из-за ориентации мужа. У меня был осознанный брак с альфонсом. — Тебе было двадцать восемь, ему двадцать, — парировала Жанна. — Это не альфонс. Это просто скотина. Не надо закрываться от всех, давай. Оседлай блондинчика. Кристина расхохоталась — звонко, по-девичьи, откинув голову. — Ты меня засмущала. — Воропаеву невозможно засмущать? — А Ларину? — Кристина прищурилась. — Её ведь тоже нельзя. Или уже можно? Жанна замялась ровно на секунду. Но Кристина эту секунду поймала. — Нельзя, — сказала Жанна, и в голосе её появилась та самая тёплая нотка, — но есть один, которому можно. — Тот, ради кого ты проверочку подстроила в датах? — О чём ты? — Жанна хитро улыбнулась. — Сделала подарок на день рождения? — Я не понимаю, о чём ты, — она подмигнула и затушила сигарету, достала из кармана крем, который щедро нанесла на руки после курения, и капнула его на ладони Кристины. Они улыбнулись друг другу. — Пошли, — Жанна кивнула в сторону офиса. — А то нас хватятся искать. МЧС вызовут... — Пусть ищут, — фыркнула Кристина. — Им полезно. Они направились ко входу, плечом к плечу, оставляя за спиной серое небо и недосказанные истории.

Дверь лифта открылась, выпуская в холл Кристину и Жанну.

Обе шли с лёгкими, почти неуловимыми улыбками — такими бывают у людей, которые только что провернули что-то грандиозное и теперь несут это в себе, как тихий огонь. Павел стоял у ресепшена. По тому, как он нервно перебирал пальцами по стойке — ритмично, почти механически, — было ясно: он ждёт. Мария за стойкой ёрзала в кресле, уставившись в монитор с видом человека, который очень хочет стать частью мебели. Она явно чувствовала: что-то происходит. Что-то важное. И очень хотела не иметь к этому никакого отношения — но при этом стать тенью, которая будет знать обо всём и потом поделится с девочками в туалете. Увидев выходящих из лифта, Павел расправил плечи. Прищурился. Сделал шаг вперёд. В этот момент в коридоре появился Малиновский. Рома шёл, уткнувшись в телефон, на губах — та самая мягкая, почти мечтательная улыбка, которая бывает, когда тебе пишет человек, которому ты рад. Поднял глаза — и замер, мгновенно считав напряжение в фигуре Павла. Павел уже подходил к Жанне. Слегка склонил голову: — Катя, нам нужно поговорить. Можно вас на минутку? Дверь лифта за их спинами снова открылась. Оттуда вышел Федя. Жанна на мгновение закрыла глаза. В голове само собой заиграло: «Арлекино, Арлекино...». Судьба-насмешница выводила на сцену одного персонажа за другим, и остановить этот карнавал было совершенно невозможно. Федя, не обращая на Павла ни малейшего внимания, шагнул к Жанне и галантно приобнял её за талию, уводя чуть в сторону. — Катерина Валерьевна, мне нужно спросить у вас одну вещь. Очень важную. Рома материализовался буквально из воздуха. Аккуратно, но совершенно непреклонно взял Жанну за плечи. — Федь, извини. У меня — дело жизни и смерти. — Кивок в сторону Павла. — Павел Олегович, простите, нам срочно. И прежде чем кто-то успел возразить, он мягко, но настойчиво увлёк Жанну в сторону приёмной. Федя проводил их взглядом — растерянным, но таким тёплым, таким откровенно нежным, что Павел, поймав этот взгляд, замер. Медленно перевёл взгляд на сына. Потом снова — на то, как тот смотрит вслед Жанне. Потом снова — на Федю. Закрыл глаза. Тяжело, почти болезненно выдохнул. — Федя. Только не это. — В смысле? — Ты понял. — Павел открыл глаза и посмотрел на сына с выражением человека, которому Господь посылает испытание за испытанием, и он всё ещё не понял, за что. — Ты всё понял. Кристина, стоявшая в паре шагов, ухмыльнулась. Широко, открыто — с тем самым воропаевским оскалом, который читался как фамильная черта. — Что такое, Павлюша? — пропела она. — Боишься, что твой сын не в силах отбить девушку у Воропаева? Она сделала несколько шагов в сторону, оставляя мужчин переваривать это в одиночестве. Рома и Жанна шли в ногу. Его рука всё ещё лежала на её плечах — придерживая, будто ограждая её от людей за спиной. Паша посмотрел на них и наклонил голову набок. — А когда они так подружились? — спросил он, глядя вслед Жанне и Роме. Следом шла Кристина. — Они хорошо подружились, когда Андрей бушевал... — Бушевал? — Да, было что-то. Он на всех кричал. Вот тогда и подружились они... Рома ещё тут работал, — сказал Федя и посмотрел вслед уходящим. Рома нагнулся к уху Жанны, шепнув: — Этот парень... наш Федька, — тихо сказал Рома, косясь назад, — явно хочет закончить в реанимации. — Пройдёт, — отмахнулась Жанна. — Глупенький он. — Бесстрашный, — поправил Рома. Он потянулся к дверной ручке — и не успел. Дверь распахнулась сама. На пороге стоял Андрей. Щека подозрительно красная. Взгляд — тот самый, который Жанна мысленно называла «режим грозовой тучи»: на вид страшно, а по факту — фикция. Чем больше туча, тем меньше дождь. — Катя! — рявкнул он. — Вот вы где! Где вас носит целый час?! — Я выходила на десять минут... — Почему мне не сказали?! Жанна открыла рот — но Кристина, подошедшая сзади, опередила её. — Слышь, дядя... — голос её звучал сладко, как мёд с перцем. — А ты забыл? Ты теперь у нас человек подневольный. Не тебе тут командовать. — О, сестрёнка! — Андрей скривился в ухмылке. — Какая прелесть. Бомбу ты уже сегодня скинула — может, домой? — Я ещё ничего не сбрасывала, — Кристина прищурилась. — И прекрати так ко мне обращаться. — А то что? Всем правду расскажешь? Она улыбнулась. Медленно. Со вкусом. С тем выражением, которое у людей бывает прямо перед тем, как они переворачивают стол. — Ты о какой правде? — голос её вдруг стал громким, почти театральным — так, чтобы слышал весь этаж. — О том, что Федя — твой единокровный брат? Тишина упала мгновенно. Та самая тишина — плотная, звенящая, как воздух перед грозой. Весь женсовет, который до этого момента старательно делал вид, что занят своими делами, замер. Танечка из кадрового выронила папку — та шлёпнулась на пол с громким звуком, но никто даже не обернулся. Павел и Федя, как раз подходившие к эпицентру, застыли в паре шагов, переглянувшись — в глазах у обоих плескалось одинаковое выражение человека, которого только что окатили ледяной водой. — О том, — продолжала Кристина, и голос её звенел на весь этаж, — что Фёдор Коротков — новый наследник этой великой империи! Андрей закрыл глаза. Выдохнул так, как выдыхают после удара в солнечное сплетение — медленно, с усилием, пытаясь собрать себя обратно. Рома и Жанна застыли. Он всё ещё придерживал её за плечи, и они переглянулись — в глазах Жанны плескался такой неподдельный шок, что Рома понял: этого даже она не ожидала. — Стерва... — прошипел Андрей, оглядываясь по сторонам и натыкаясь взглядом на десятки прикованных к нему глаз. — Какая же ты стерва, Кристина. — Да, я стерва, — она не отступила ни на шаг. — Кто знает — может, после того как Павел спасёт компанию после твоего правления, к рулю придёт Фёдор? Будешь у младшего братца на побегушках? — Ты злишься на меня, — Андрей перешёл на шёпот, опасный, почти интимный, — а давай лучше поговорим о том, что ты — моя единокровная сестра? — Ты мне не брат, — отрезала Кристина. Ледяно. Окончательно. — Запомни это. — Не забыла ещё, как умоляла меня оставить в покое твою сестру? Что-то в лице Кристины дрогнуло — едва заметно, на долю секунды. Но она не отступила. — А давай поговорим о другом, — голос её стал тихим, и эта тишина была страшнее любого крика. — Как я умоляла твою любовницу Миру оставить ребёнка. Как предлагала ей деньги — лишь бы уехала, лишь бы родила, лишь бы ребёнок был жив. — Она сделала шаг к нему. — Как ты так напугал её, что она всё равно сделала аборт. Как она потом плакала мне в трубку ночью и говорила, что не было выбора. Что ты сказал ей такое, после чего она поняла: у неё нет выбора. Она перевела дыхание. — О том, как моя сестра страдала, когда её лучшая подруга уехала, не сказав ни слова. Как она думала, что сама её чем-то обидела. А на самом деле это вы её обидели... Вот об этом — поговорим? В глазах у неё стояли слёзы. Злые, сухие — те, что не падают. — А ты тогда защищала единоутробную сестру или единокровного брата? — тихо спросил Андрей, и в голосе его было что-то похожее на боль. — Ситуация дерьмо, согласись? Звонкая пощёчина разнеслась по этажу, как выстрел. Все головы синхронно повернулись. Андрей держался за щёку. Кристина стояла с горящими глазами — не торжествующими, нет. Просто опустошёнными. Как бывает, когда наконец говоришь вслух то, что носил в себе годами. — Ух... какая экспрессия, сестрёнка... — хмыкнул Андрей. — В последний раз ты так съездила мне по лицу, когда подслушала мой разговор с Романом о том, что я планирую сделать Кире предложение, чтобы получить её голос на совете. Ты даже просила меня не делать этого, чтобы не ранить её сердце... как мило. Он усмехнулся. — Ты даже рассказала ей, когда я отказался признаться сам. Но я настолько ей дороже тебя, что она поверила мне, а не тебе. Настолько я дороже для неё, чем ты и Саша... Обидно, правда? — Был дороже, — тихо сказала Кристина. — О нет... — Андрей ухмыльнулся. — Я сейчас был у неё. Она согласилась со мной поужинать. Поговорить по душам. Потому что любит она меня... больше, чем вас. Кто знает — может, я снова смогу её уговорить сойтись со мной. Следующая пощёчина была куда громче. Настолько сильная, что кольцо царапнуло губу. Из неё выступила кровь — немного, но достаточно, чтобы оставить след. Жанна и Рома переглянулись — и удивлённо перевели взгляд на тех, кто стоял напротив. Жданов пошатнулся от удара. Очки слетели с его лица и упали на пол. Кристина стояла неподвижно. Потом снова подняла руку — чтобы ударить ещё раз. Но её запястье мягко перехватила Жанна. Она аккуратно потянула Кристину к себе. Та оказалась рядом с ней и Ромой. Жанна легонько провела пальцами по её запястью — успокаивающе — и отпустила. Кристина выдохнула и посмотрела в потолок, пытаясь не сорваться. Из коридора вышли Саша и Стёпа — и как раз увидели последнюю пощёчину. Саша подошёл к Андрею. Медленно. Голос — низкий, почти без интонации, и это было страшнее крика: — Что ты ей сказал? Толчок в грудь. Андрей пошатнулся, но устоял. Рома встал между ними: — Саш, стоп. Не стоит. Ты же знаешь его — язык работает быстрее головы. — О, — Андрей вытер разбитую губу и невесело усмехнулся, — Рома Малиновский. Был подстилкой Ждановых, теперь — Воропаевых. Карьерный рост, ничего не скажешь. Рома ударил его — быстро, чётко, без предупреждения. По скуле. — Да прекратите вы все! — голос Павла прокатился по холлу так, что казалось — стены слегка дрогнули. Стало тихо. Дверь лифта открылась. Оттуда вышла Алина Михайловна. Элегантная, в светлом пальто, с лёгкой улыбкой человека, который вошёл в середину спектакля и совершенно не удивлён происходящим. Она обвела взглядом поле боя — Андрея с разбитой губой, Кристину с нервным взглядом, Рому, потирающего костяшки, застывшего в шоке Федю — и мягко вздохнула, почти с удовольствием. — Как не приду к вам в офис... — пропела она, — всегда так весело. Андрей Палыч, не стоит так стараться к нашим встречам. Драки, ссоры, семейные тайны... — лёгкая улыбка. — Всё для меня? Она подошла к Павлу и протянула руку. — Алина Михайловна. — Очень приятно. Павел Олегович. — Он пожал руку, сохраняя достоинство с усилием, которое было почти физически заметным. — Катя, — сказал он, поворачиваясь к Жанне. — Пройдёмте с нами в конференц-зал. Жанна чуть улыбнулась — той самой неуловимой улыбкой, которую невозможно прочитать до конца. — Конечно. Он повернулся к Андрею, который шагал с ними. — Подождите. Я поговорю с инвестором с глазу на глаз. Потом соберу совет.

Они зашли в конференц-зал.

Жанна и Алина вошли первыми — две женщины, которые умели появляться так, что воздух вокруг них начинал вибрировать. Алина Михайловна — элегантная, с лёгкой, почти загадочной улыбкой, словно она уже знала финал этой пьесы и наслаждалась каждым актом. Жанна — хищная, грациозная, с той особенной походкой, от которой каблуки отбивали ритм, похожий на барабанную дробь перед казнью. Павел зашёл следом. Он пригласил всех присесть — жест вежливости, за которым пряталась попытка вернуть контроль над ситуацией. Алина села первой — как королева, которой подали стул. Жанна скинула пальто одним плавным движением, повесила его на спинку кресла и опустилась на своё место. Руки легли на подлокотники — уверенно, почти царственно. Она улыбнулась и подняла бровь. Павел смотрел на неё. Скулы его ходили ходуном — желваки перекатывались под кожей, выдавая ярость, которую он пытался задавить. — Что ты хочешь, Жанна? — выдохнул он. Алина Михайловна сидела спокойно, как статуя Будды в дорогом костюме от Шанель. Уголки её губ дрогнули. В ушах всплыли слова Жанны из утреннего разговора: «Он явно будет говорить с нами наедине. Как только услышишь, что он назвал меня Жанной — включай всю свою харизму. Не сдерживайся...» — А кто тут Жанна? — Алина изобразила искреннее удивление, приподняв идеально выщипанную бровь. — У вас, Катерина Валерьевна, есть псевдоним? Вы пишете? — О, пишу тут явно не я, — Жанна усмехнулась. — Есть у нас тут писатель один. И это отнюдь не я. Павел Олегович хочет выпустить мемуары, я посоветовала ему стиль детектива. — О, детектив? — Алина подалась вперёд, изображая живой интерес. — Если бы вы знали половину жизни этого человека, вы бы пришли в восторг, — Жанна говорила лениво, растягивая слова. — И поняли бы, почему я советую детектив. Ну, точнее, детектив с уклоном в психиатрический триллер. — О, даже так? — Алина прижала руку к груди. — Знаете, я тоже увлекалась писательством. — Да что вы говорите? Павел стукнул ладонью по столу. Звук получился глухим, но выразительным. — Прекратите немедленно! — рявкнул он. — У меня бизнес рушится из-за вас обеих! Что тебе надо, Жанна? Скажи мне, иначе у тебя будут проблемы! Жанна закрыла глаза. Медленно открыла. Чуть повела головой влево — жест, который Алина знала с её юности. Он всегда значил одно: собеседнику пришёл конец. — Катерина Валерьевна, — Алина наклонилась к ней с беспокойством, — я вижу, вам нехорошо. Может, хотите выйти? «Иначе нехорошо станет ему», — подумала Алина про себя. Жанна окинула Павла ледяным взглядом. Ухмыльнулась. Он сглотнул. Явно не ожидал такого «тёплого и нежного» взгляда. Этот человек, прошедший огонь, воду и медные трубы, вдруг понял, что не может выдержать зрительный контакт с молодой женщиной, которая сидела напротив. Она встала. Каблуки ударили по полу — цок, цок, цок. Каждый шаг отдавался в тишине конференц-зала, как стук молотка судьи, выносящего приговор. Жанна обошла Павла. Подошла к Алине, взяла со стола папку, которую та принесла, и буквально швырнула её перед Павлом. Бумаги внутри жалобно шлёпнулись о полированную поверхность. Потом она обогнула его стул, опёрлась одной рукой на спинку за его спиной, другой — на стол. Нависла над ним, как скала над ущельем — величественно и неумолимо. Ухмыльнулась. — Давай посмотрим, Павлюша, — голос её звучал низко, бархатно, с той особенной интонацией, от которой мороз по коже, — как дела в твоей компании? Открывай папочку. Он поднял на неё взгляд — и тут же опустил обратно в папку. Руки дрогнули, когда он потянулся к обложке. Он злился на себя за эту дрожь, за то, что не может посмотреть ей в глаза. Он, выдерживавший взгляды самых опасных людей этого города, сейчас не мог встретиться глазами с женщиной, которая могла быть ему дочерью. Папка открылась. Жанна начала комментировать. Медленно, смакуя каждую строчку, каждую цифру, каждую подпись. Она стояла над ним, почти касаясь его плеча, и её голос лился, как патока — сладкий, тягучий, убийственный. — Страница первая, Павел Олегович. Договор займа на модернизацию производства, подписанный твоим сыном Андреем. Обрати внимание на дату и на условия. Она ткнула пальцем в нужный пункт. — Процентная ставка — выше рыночной в два раза. Срок погашения — жёсткий, без права пролонгации. И самое вкусное — пункт 7.4. Читай вслух, не стесняйся. Павел пробежал глазами по строкам. Лицо его вытягивалось. — «В случае невыполнения обязательств по модернизации в установленные сроки займодавец имеет право требовать передачи в собственность оборудования, приобретённого на средства займа, а также...» — он запнулся, — «...а также прав аренды на производственные площади, занимаемые указанным оборудованием». — Браво, — Жанна прошипела это почти издевательски. — Твой сынок, спасая компанию, подписал договор, по которому, если модернизация идёт недостаточно быстро... — она сделала паузу, — всё оборудование переходит инвестору. А вместе с ним — право сдавать в аренду ваши цеха, чтобы вернуть деньги, вложенные в производство. Павел побелел. — Переверни страницу, — скомандовала Жанна. Он перевернул. Руки уже не просто дрожали — ходуном ходили. — Дополнительное соглашение, — продолжила она. — Подписано тем же Андреем месяц спустя. Видишь этот пункт? «В случае досрочного расторжения договора по инициативе заёмщика все права на результаты модернизации, включая технологические карты, обучающие программы и документацию, переходят займодавцу безвозмездно». Павел сглотнул. Кадык дёрнулся. — И это ещё не всё, — голос Жанны стал ещё тише, ещё опаснее. — Листай дальше. Там приложение о правах на интеллектуальную собственность. Алина Михайловна тихо хмыкнула. Она сидела, откинувшись на спинку кресла, и наблюдала за этим спектаклем с явным удовольствием. — Видишь этот пункт? — Жанна ткнула пальцем в новую страницу. — «Все результаты интеллектуальной деятельности, созданные в процессе модернизации, включая дизайны, лекала, техническую документацию и готовые коллекции, выпущенные с использованием модернизированного оборудования, являются совместной собственностью сторон с правом преимущественного выкупа займодавцем». Павел поднял на неё глаза. В них плескался ужас. — То есть, — продолжила Жанна, наклоняясь к самому его уху, — те коллекции, что вы сейчас выпускаете? Те самые, за которые надеялись получить деньги, чтобы расплатиться с долгами? Они уже не совсем твои. Формально — совместная собственность. А если инвестор решит, что модернизация идёт не по плану... — она сделала паузу, давая ему осознать, — он может потребовать свою долю. Прямо сейчас. Прямо с прилавков. Павел побелел ещё сильнее. Если это вообще было возможно. — Открой последнюю страницу... давай, — мягко шепнула она. Он перевернул лист. — Теперь о фонде. Резервном. Созданном «на чёрный день». Акции крупных публичных компаний. Ликвидная подушка безопасности. Единственный актив, который в случае кризиса можно было быстро реализовать. Вы заложили его, не предупредив своего инвестора. Так не делают. Ваш сын должен был это знать... И он знал. Я предупреждала дважды. Павел напрягся. — Это личный резерв. Алина мягко покачала головой. — В отчётности он отражён как актив, влияющий на финансовую устойчивость группы. При расчёте ковенант он учитывался в показателях ликвидности. После передачи доли в залог банк зарегистрировал обременение. Актив перестал считаться свободным. Жанна склонилась ближе. — Андрей заложил долю в фонде, чтобы не выносить вопрос на совет. Он хотел закрыть кассовый разрыв быстро. Без шума. Павел сжал пальцы. — После обременения фонда коэффициент ликвидности опустился ниже установленного в договоре уровня. Это автоматически считается нарушением финансового ковенанта. Кроме того, вы не уведомили вашего инвестора в течение пяти рабочих дней — это отдельное нарушение. — Мы вернём залог, — глухо произнёс Павел. — Погасим. Заплатим штраф. — Вопрос не в штрафе, — спокойно ответила Алина. — Сработал механизм защиты инвестиций. В соответствии с пунктом 12.3 договора при наступлении события дефолта инвестор вправе ввести режим финансового контроля до полного урегулирования задолженности. Павел медленно поднял голову. — Что это значит? Алина говорила ровно, без угрозы, почти буднично: — Это означает, что с сегодняшнего дня все крупные платежи, сделки, запуск новых коллекций, заключение контрактов и распределение прибыли осуществляются только с письменного согласия инвестора. Мы назначаем финансового контролёра и получаем доступ к казначейству. Совет директоров собирается внеочередно. Формально вы президент — или ваш сын президент... Но стратегические решения теперь принимаются под контролем инвестора. До полного восстановления финансовых показателей. — Это из-за фонда… — тихо произнёс он. — Из-за спешки, — ответила Жанна. — Фонд был последней подушкой. Когда её заложили, компания стала уязвимой. Договоры написаны именно для таких моментов. Алина аккуратно закрыла папку. — Наша цель — возврат вложенных средств и стабилизация компании. Мы не враги компании. Мы его кредитор. Павел резко встал и ударил рукой по столу. На Алину он даже не посмотрел. Его взгляд был прикован к Жанне. — Что ты хочешь? Что тебе надо? Жанна не шелохнулась. Только улыбнулась — медленно, хищно, великолепно. — Ты думал, я приду торговаться? Нет. Я здесь, чтобы поставить тебя перед фактом. Она чуть наклонила голову. — Или Алина входит в компанию полностью. Финансовый контроль вступает в силу немедленно. Счета компании заморожены. Павел поднял бровь — Или... Жанна сделала короткую паузу. — Ты отдаёшь инвестору права на бренд. Продай бренд. Оставь себе свою компанию и играйся дальше... Строй имя заново. Своё имя. На этот раз. Павел тяжело выдохнул и закрыл глаза. Он сжал кулаки так, будто пытался сдавить в них всю свою злость. — Ты думаешь, я сдамся? — А что ты сделаешь? — усмехнулась Жанна. — Пойдёшь в суд? Проиграешь. Расскажешь прессе? Я сама подготовлю релиз. «Сын Жданова заложил резервный фонд. Компания под внешним управлением». Она тряхнула волосами, откинув их назад, и подняла голову. — Но это ещё не всё. Павел поднял на нее глаза — Потому что в день презентации ты объявишь, что коллекция создана при финансовом участии инвестора, а значит, является совместной собственностью. И половина прибыли уходит вашему новому партнёру... Она сделала паузу, написала короткое смс, и через минуту в дверь постучали. Вошла Вика с ноутбуком, поставила его на стол и тактично вышла. Этой тактичности удивился даже побледневший Павел. Жанна развернула экран к Павлу. — И это очень здорово дополнило картину... На экране, на новостных порталах, одна за другой всплывали статьи с громкими заголовками. Час назад. Десяток изданий. Документы. Факты. Даты. Имена. Всё то, что тридцать лет хранилось в пыльных архивах и мёртвых сердцах. Все грязные дела и схемы, которые он с Марго, Димой и Юрой проворачивали годами, теперь стояли у всех перед глазами. «Как строилась империя “ЗимаЛетто”: расследование» «Скандал в мире моды: Ждановы и тёмное прошлое бренда» «Документы подтверждают рейдерский захват бизнеса у семьи Лариных» «Налоговая, где ты была столько лет? Посмотрите на схему отмывания денег — этой водой можно залить высохшее озеро» Павел смотрел на экран, и лицо его серело с каждой секундой. — И если ты думаешь, что это чёрный пиар, который можно пережить, — ты ошибаешься, — голос Жанны звучал ровно, почти участливо. — Посмотри на последний сайт. Она ткнула пальцем в открытую вкладку. Там был форум потребителей, где набирало обороты обсуждение. Стартом этих обсуждений стали документы о том, что в конце восьмидесятых годов все ткани закупались контрабандой из Китая, а покупатели переплачивали в четыре раза больше себестоимости. Люди писали: «Больше никогда не куплю у Ждановых» «Бойкот» — Это не репутационный удар, Павел. Это похороны вашей репутации. К концу недели — отказ всех партнёров от сотрудничества. Завтра будут проверки откуда только можно... Она захлопнула ноутбук. — Я не отдам тебе компанию. Она пойдёт на дно вместе со Ждановыми. Павел стоял, вцепившись в край стола. Костяшки побелели. — А может, спросим Воропаевых? — добавила Жанна. — Что скажешь? Она направилась к двери, чтобы открыть и позвать их, но Павел вдруг рванул следом и захлопнул дверь, стоя за ее спиной. Алина напряглась, дёрнулась было встать, но Жанна бросила ей короткий взгляд — и женщина медленно опустилась обратно в кресло. Жанна повернулась к Павлу. Медленно. Встала с ним лицом к лицу. В глазах его полыхала ярость — дикая, загнанная в угол. — Убьёшь меня? — спросила она спокойно, почти с любопытством. И ухмыльнулась. Павел дышал тяжело, как загнанный зверь. — Я не убийца, — выдавил он. — Мерзавец, но не убийца. Она хохотнула — коротко, скептически, будто услышала неудачную шутку. Он закрыл глаза. Будто от пощёчины. Будто она ударила его сильнее любой руки. — Давай компромисс, Жан, — выдохнул он. — Я и Марго уйдём из компании. Полностью. А вы с Андреем и Сашей займётесь ею. Я признаю, что Ларины были у истоков. Публично. — Он сглотнул. — Ты уже опубликовала документы, что мы отжали бизнес... Я отдам тебе свои акции. И Марго отдаст. Она сделала шаг к нему. Он отступил. — Ты думаешь, я так глупа? — в её голосе зазвенела сталь. — Я что — тебе твой сын? Слушай, ты, наверное, не до конца понял, что происходит. Мне не нужна твоя компания... Мне нужен бренд. Она помолчала, давая словам впитаться. Он стоял перед ней в открытом, глубоком шоке. — Поехали. Прокатаемся. — Куда? — растерялся Павел. — Тебе интересно, у кого твои акции? — Жанна прищурилась. — Ну, те самые, которые уже не твои? Акции хедж-фонда, заложенные твоим гениальным сыном? Поехали, познакомлю. Она подмигнула — быстро, дерзко, победно. Павел смотрел на неё, и в глазах его мелькнуло что-то страшное: понимание. Он проигрывает не бой — войну. Но отступать он не собирался. — Пальто, Павел Олегович, — напомнила Жанна, уже накидывая своё. — Не заставляйте человека ждать. Он послушно взял пальто. Как сомнамбула. Как человек, который понял, что сопротивление бесполезно. Они вышли в коридор. У ресепшена собралась целая делегация. Андрей и Федя стояли поодаль друг от друга, старательно не встречаясь взглядами. Саша и Кристина — плечом к плечу, с одинаковыми выражениями хищного ожидания на лицах. Кира держалась за руку сестры — бледная, но спокойная. И несчастная Мария за стойкой, которая, кажется, мечтала провалиться сквозь землю вместе со своим креслом. Увидев выходящих, Андрей и Кира шагнули к Павлу. — Ну что там? — спросил Андрей с плохо скрываемой тревогой. — У нас важная встреча, — отрезал Павел. — Ждите меня тут. Он отмахнулся и шагнул за Жанной, которая уже шла к лифту. Она обернулась только раз — чтобы коротко подмигнуть Саше. В этом подмигивании было всё: «Не волнуйся. Я знаю, что делаю». Саша усмехнулся и кивнул. Лифт открылся. Жанна вошла первой. Павел — следом. Двери сомкнулись, отрезая их от всех. В тишине кабины было слышно только гудение механизмов и дыхание двух людей, которые только что подписали приговор — один компании, другой самому себе. Жанна стояла, глядя на отражение Павла в зеркальной двери. Он смотрел в пол. — Не переживай, — сказала она буднично. — Дорога недолгая. А человек, к которому мы едем, — очень интересный собеседник. Особенно когда речь заходит о справедливости. Павел молчал. Лифт опускался. Этаж за этажом. К развязке. Они сидели в машине. Жанна вела уверенно, спокойно, будто ехала не на встречу, которая решит судьбу многомиллионного бизнеса, а на обычную деловую встречу в пятницу вечером. Руки на руле лежали расслабленно, взгляд скользил по дороге, не задерживаясь на мелочах. Только иногда, на поворотах, она бросала короткий взгляд в зеркало заднего вида — контролировать пространство. Привычка, въевшаяся в кровь. Павел сидел рядом и с каждой секундой чувствовал, как внутри затягивается узел. Он старался держать лицо. Прямая спина, сцепленные в замок руки на коленях, взгляд устремлён в лобовое стекло. Но пальцы выдавали — они то сжимались, то разжимались. Костяшки белели, когда он пытался унять дрожь. Он несколько раз сглотнул, хотя в горле было сухо, как в пустыне. Кадык дёргался. Дыхание сбивалось: он ловил себя на том, что задерживает воздух, а потом выдыхает слишком шумно, слишком заметно. Он не понимал, куда они едут. Не понимал, кто этот человек, который держит в руках активы его компании. Он понимал, почему Жанна так спокойна. И это понимание душило сильнее любых фактов. — Знаешь, Жан, — выдохнул он, не глядя на неё. Голос звучал глухо, с хрипотцой. — Не каждый ребёнок решился бы на такое... грязное дело ради своих родителей. Жанна повела плечом — чуть заметно. На губах мелькнула тень усмешки. — Грязное дело? — переспросила она задумчиво. — Грязным делом занялись вы много лет назад. А не я. Она сделала паузу, давая словам впитаться. — Но я поняла, о чём ты. — Она повернула голову, на секунду встретилась с ним взглядом и снова вернула глаза на дорогу. — Ты уверен, что твой сын не сделал бы для тебя того же? Павел дёрнулся, будто от удара. — Андрей? — выдохнул он и горько усмехнулся. — Андрей сделал бы для меня? Да он даже для себя ничего сделать не может без маминой подсказки. — Ты так думаешь? — Жанна говорила спокойно, без насмешки, скорее с любопытством. — Я знаю, — отрезал Павел. — Ты же видела его в деле. Он подписал кабальный договор, потому что сам не умеет принимать адекватные решения. Это всё из-за нашего с Марго воспитания. Он заложил фонд, потому что не слушает никого, кроме себя самого. Он вляпался во всё это, потому что привык, что мама за ним подчищает. — И это ты позволил ему так вырасти. Павел замер. Слова упали в тишину салона, как камни в стоячую воду. — Я... — начал он и запнулся. — Я работал. Я строил компанию. Я думал, что Марго занимается им... — Ты думал, — эхом отозвалась Жанна. — Удобная позиция. Думать, что кто-то другой занимается самым важным. Павел сжал челюсть так, что скулы заходили ходуном. — Ты не имеешь права меня судить, — выдохнул он. — Я и не сужу, — пожала плечами Жанна. — Я просто констатирую факт. Твой сын вырос с убеждением, что за ним всегда приберут. Что ошибки можно исправлять чужими руками. Что ответственность — это для других. Она помолчала. — И знаешь, что самое страшное? Он действительно верит, что делал всё правильно. Что спасал компанию. Что он герой, а не тот, кто привёл её к краху. Павел молчал. Смотрел в окно, но ничего не видел. — Если бы ты попросил его сейчас, — продолжила Жанна, — если бы сказал: «Сын, мне нужна твоя помощь, я в беде», — что бы он сделал? Павел горько усмехнулся. — Он бы позвонил матери. И сделал бы то, что она скажет. — Именно, — кивнула Жанна. — А теперь представь, что было бы, если бы ты растил его по-другому. Если бы он умел принимать решения. Если бы он мог посмотреть тебе в глаза и сказать: «Я с тобой, отец. Разберёмся». Павел закрыл глаза. — Я не хочу это представлять. — Потому что больно? — Потому что поздно. Жанна сбросила скорость, пропуская машину, которая вклинилась в ряд. — Знаешь, мои родители тоже могли бы сидеть и думать, что поздно. Что тридцать лет прошло, что ничего не вернуть, что справедливость — это для наивных, — сказала она спокойно. — Но они умеют прощать долги. Павел повернулся к ней. — Ты правда думаешь, что после всего этого Андрей станет другим? — Нет, — ответила Жанна просто. — Я думаю, что он останется таким же. Но, может, теперь это будет не твоя проблема. Она свернула в какой-то переулок. Фонари здесь горели реже, тени стали гуще. — Ты не жалеешь его? — спросил Павел тихо. — Жалею, — неожиданно ответила Жанна. — Он жертва. Жертва вашего воспитания, ваших амбиций, вашей слепоты. Но это не отменяет того, что он сделал. И не отменяет того, что теперь придётся отвечать. Она остановила машину около уютного бара в спальном районе. — А ты? — спросила она, поворачиваясь к нему. — Ты жалеешь себя? Жалеешь, что всё так вышло? Павел посмотрел на неё. Долго. Очень долго. — Я жалею, что не видел, как растёт мой сын. Что позволил жене вырастить из него то, что выросло. Что думал, будто бизнес важнее. — Теперь поздно жалеть, — сказала Жанна. — Теперь надо решать. Она кивнула на здание. — Мы приехали. Там человек, который держит твои акции. Смелее, Жданов старший! Она открыла дверь и вышла, а Павел медленно выдохнул и последовал за ней. Снаружи бар выглядел как любое другое заведение спального района — вывеска без излишеств, несколько ступенек вниз, массивная деревянная дверь. Но стоило переступить порог, как пространство словно делало глубокий вдох и раскрывалось навстречу — неожиданно просторное, обволакивающее полумраком медового цвета, пропитанное запахом старого дерева, кожи и чего-то сладко-горького, что бывает только там, где люди приходят не просто выпить, а по-настоящему выдохнуть. Высокие кирпичные стены были увешаны зеркалами в латунных рамах, которые множили и дробили свет десятков маленьких ламп — не люстр, нет, а именно ламп, каждая на своём кронштейне, каждая со своим характером — так что весь зал мерцал, как будто его кто-то наполнил янтарём и забыл вынуть. В центре, точно корабль посреди тихой гавани, стоял огромный чёрный рояль — неприличной красоты, с приоткрытой крышкой, лак которой отражал силуэты людей и огни. Он не казался здесь чужеродным — напротив, именно вокруг него, как вокруг сердца, выстраивалось всё остальное: барные стойки тёмного ореха, бархатные диваны цвета бургундского вина, высокие табуреты, за которыми сидели люди с таким видом, будто именно здесь, именно сегодня вечером решается что-то важное в их жизни. И над всем этим — музыка. Это был бар друга её крёстного, Севы. Он был барменом и владельцем. Это место было его местом силы. Вот и его сестра Наталья решила праздновать свой третий развод именно в этом баре — ведь это было местом силы и для неё. Весёлая, почти хулиганская мелодия рвалась из-под пальцев пианистки с такой искренней, незащищённой радостью, что невозможно было не улыбнуться — хочешь не хочешь. За роялем сидела Света, и улыбка у неё была такая, на все тридцать два зуба, что, казалось, она освещала зал не хуже всех этих ламп вместе взятых. Она играла «Заразу» — ту самую, укупниковскую — и играла с таким наслаждением, будто эта песня была написана специально для этого вечера, для этой комнаты, для этой женщины в белом. Женщина в белом стояла у рояля. Ей было лет сорок, и она была прекрасна той яростной, выстраданной красотой, которая достаётся не в юности, а после. На голове у неё красовалась атласная лента с надписью, от которой Жанна на секунду остановилась: «Удачно разведена». Золотые буквы. Ни тени смущения — один только торжествующий смех. Она смеялась и танцевала, и кричала что-то гостям, разводя руками, как будто обнимала весь бар сразу — и бар отвечал ей взаимностью. Чужие люди чокались в её честь, кто-то аплодировал, кто-то подпевал. А рядом с роялем, с бокалом безалкогольной «Кровавой Мэри» в руке, стоял Жора — крёстный Жанны — и пел. Пел громко, самозабвенно, слегка переиначив слова на свой лад: Татуировку сделает небесной красоты, На ней большими буквами напишет он, что ты, Ты отказала ему два раза — «Не хочу», — сказала ты. Вот такая вот зараза, Девушка его мечты… — Трижды! — перебила его женщина в белом, воздевая бокал к потолку. — Трижды отказала мерзавцу! Зал взорвался. Жанна ухмыльнулась — тихо, для себя — вспомнив собственный развод: как они с бывшим мужем напились, похоронив свой брак, поехали кататься по ночному Осло, и в тот день никому не сказали, что развелись. Она думала, что они расстались по-человечески, но ему не хватило смелости рассказать правду о разводе своим родителям. Но она не держала на него обиды. Отпустила ещё тогда. Она почувствовала, что Паша остановился. Обернулась — он стоял и смотрел на Свету с выражением человека, которого внезапно ударило что-то тёплое и давно забытое. Смотрел, как она играет — запрокинув голову, смеясь собственной музыке — и на его лице происходило что-то тихое и почти незаметное, что-то вроде того, как сходит лёд: медленно, без драмы, просто становится чуть светлее. А потом Жора шагнул к роялю, поцеловал Свету в висок, и они, не сговариваясь, положили руки на клавиши — в четыре руки, в два голоса. Паша прищурился, наблюдая за ними, и медленно кивнул, будто получил ответ на вопрос, который не решался задать вслух. — Что застыл? — мягко сказала Жанна. — Пошли. В глубине зала, там, где свет становился совсем уж бархатным и необязательным, были отгорожены несколько ниш — тех уютных, почти интимных закутков, которые в хороших барах называют бутами, — с высокими спинками диванов, способными отгородить от всего мира и при этом оставить тебя в самом его центре. Жанна выбрала крайний. Паша опустился в кресло — тёмно-зелёный бархат, старое дерево подлокотников — и на секунду прикрыл глаза, как будто просто давая себе разрешение выдохнуть. Жанна устроилась напротив, перекинув ногу на ногу, и смотрела на него с тем спокойным, чуть насмешливым вниманием, которое бывает у людей, давно научившихся читать другого человека быстрее, чем тот успевает открыть рот. — Хочешь выпить? — спросила она. — Ларина сегодня угощает. — Яду мне нальёшь? — А ты думаешь, тебя возьмёт? — она чуть склонила голову, и в уголке её губ появилась улыбка. — Наивный. Зараза к заразе не липнет. Да и кто тебе сказал, что я не пробовала тебе насыпать яду? Он усмехнулся. — Лучше на трезвую. — Он огляделся, будто ищет кого-то взглядом, и вернулся к ней. — Где твой человек? И не говори мне, что это Света. Я уже понял, что вы общаетесь. Мне интересно, знает ли об этом Рома — но сейчас о другом. — О чём? — Это Света держит акции резервного фонда в залоге? — Нет, — сказала Жанна просто. — Тогда кто? За её спиной тихо открылась дверь. Жанна не обернулась — она следила за его лицом. И увидела всё: как он замер, как что-то прошло по нему — не узнавание даже, а что-то более раннее, более глубокое, из тех слоёв памяти, куда обычно не заглядывают, потому что больно — и как он медленно поднялся с кресла, словно его подняла невидимая рука. — Меня ждёшь, Павлюша? Голос был низкий, ровный — и в нём было что-то от яда, который не торопится, потому что знает, что своё возьмёт. Его имя в её устах прозвучало не как обращение — как точный, выверенный удар. Он шагнул вперёд — один только шаг — и остановился. Тридцать лет. Тридцать лет он не видел её. И за эти тридцать лет она почти не изменилась. И это было несправедливо и одновременно совершенно закономерно — такие женщины не меняются, они просто становятся более собой. Анна закрыла за собой дверь. Усмехнулась — медленно, без спешки. — Аня, — сказал он. И в этом одном слове уместилось столько всего, столько мягкости, это явно не ожидал услышать никто — даже сам Паша. — Как я рад тебя видеть. — Ух... — Анна произнесла это так, будто слово само по себе было приговором. — Ты точно не в себе, если это правда. Моя дочь держит в руках ваши крошечные яйца, а в моих руках — твой крошечный резервный фонд. Она поцеловала Жанну в щеку — и опустилась на стул рядом, закинув ногу на ногу с той же ленивой точностью, с какой это сделала дочь. Теперь они сидели перед ним обе — одна поза, один взгляд, одно молчание — и смотрели на него с таким безмятежным, почти хирургическим равнодушием, что он невольно сглотнул. Павел смотрел на Анну. И смотрел на неё иначе, чем на Жанну — не как на противника через стол переговоров, а как смотрят на старую фотографию, которую давно убрали в ящик, но не выбросили: с той осторожной нежностью, за которой прячется всё то, что так и не было сказано вовремя. Она была воспоминанием. О молодости, о чём-то тёплом и безвозвратном — потому что именно тогда, когда Аня и Боря ушли из их жизни, в ней словно выключили свет, и он знал, почему всё вдруг стало таким серым. — Я узнаю эту одежду, — сказал он наконец, и голос его прозвучал тише, чем он рассчитывал. — Ты в прекрасной форме, Аня. Прошло тридцать лет, а ты всё та же: надеваешь вещи, которые носила тогда.. — Узнал. — Она чуть наклонила голову, и в уголке её губ появилось что-то похожее на удовлетворение. — Прекрасно. Именно эту блузу и эти брюки я надела в тот день, когда пришла к тебе и к Юре. Помнишь? Я просила — не о многом, Паша: просто отдать Боре его часть вложений, чтобы он начал своё дело. Раз уж вы забрали у него его... Ему было тяжело. Я так хотела его поддержать — вернуть ему хотя бы минимальную веру в людей. Юра был согласен. А ты упёрся. — Она выдержала паузу. — И помнишь, что я тебе тогда сказала? Он опустил взгляд. — Что жизнь — бумеранг. И что когда-нибудь буду просить я вернуть мои вложения... А потом послала меня подальше... — Да, — сказала она с довольной улыбкой. — Именно так. Короткое молчание. — А раз Юра тогда был согласен — именно поэтому твоей дочери можно крутить роман с его сыном? Жанна внутри как будто натянулась — невидимая струна, которую натягивают медленно и до предела, — но ни один мускул на её лице не дрогнул. Анна же только чуть подалась вперёд, и в её глазах на секунду что-то блеснуло — острое и весёлое. — А тебе завидно, что не твой сын на его месте? Я слышала, он тоже проявлял к ней интерес... Она посмотрела на него так, что он запнулся на полуслове и буквально вдавился в кресло, словно внезапно вспомнил, как много она всегда знала и как умела этим знанием пользоваться. Анна с удовольствием откинулась назад. Жанна на долю секунды застыла — безумно, с почти физической остротой захотелось сейчас поймать взгляд матери, прочитать в нём хоть что-нибудь о том, как та на самом деле относится к этому, — но не сейчас. Не здесь. Она только ухмыльнулась. — Может, поговорим о твоём резервном фонде? — произнесла Анна с ласковой беспощадностью человека, которому некуда спешить. — Слышала, его заложили за бесценок. Как тебе такие новости? — Почему здесь нет Бори? — он попытался сменить угол. — Он свалил это на вас? — О нет. — Анна чуть качнула головой. — Он положился на дочь. Так бывает, когда дети — как бы тебе сказать — достойны своих родителей. Он появится позже, если ты решишь идти дальше, а не договориться с нами. А я здесь потому, что захотела посмотреть тебе в глаза. — Она сделала паузу и улыбнулась тихо и страшно. — Как же это прекрасно, Паша. Как прекрасно видеть тебя таким. Он отвёл взгляд. — Вы хотите бренд. — Правильно понял. Молодец, пять баллов. — Я не могу вам это отдать. — В его голосе не было злости — только та усталая твёрдость, которая остаётся, когда злиться уже незачем. — Это по факту конец компании. Всё заново. — Дело твоё. Тогда ты будешь вынужден отдать его и так — только это будет куда позорнее. Но дело твоё. — За резервный фонд — что ты хочешь? Анна выдержала паузу — не для эффекта, а именно столько, сколько нужно, чтобы слова легли правильно. — Двадцать процентов складских и швейных мощностей. Оборудование, помещения, производственные площади. — Аня... — Я за неё. — Ты просишь невозможного. — Он поднял на неё взгляд. — Как я могу отдать вам такую долю имущества, если вы заведомо не сдадите его мне в аренду обратно? — Нет, конечно, — сказали Жанна и Анна одновременно, не глядя друг на друга. Он тяжело выдохнул и склонил голову. — А если я отдам бренд... Он замолчал, давая им договорить. Он понимал, что отдать бренд — это значит остаться с производством без лица, с коллекциями без имени, выходить на рынок как новичок с нуля, объясняя каждому байеру и каждому журналисту, куда делось всё, что они знали. Это не просто потеря — это публичное признание поражения. — Именно, — подтвердила Анна. — Но если ты отдашь бренд, то резервный фонд закрывается тем, что вы вернёте мне мои деньги, а долг перед инвестором снимается, и вы начинаете всё заново. Чисто. — Она чуть склонила голову. — У меня даже есть идея для названия новой компании. «Новый путь». Как тебе? — А если нет? — Тогда через две недели я буду ждать свои деньги с процентами, а вы их не потянете: ведь коллекция точно провалится. — Голос Анны остался совершенно ровным. — А инвестор будет давить до тех пор, пока акционеры сами не проголосуют за продажу бренда — или за продажу всей компании целиком. И это уже будет не твоё решение, Паша. Это будет решение зала. — Мне надо всё обсудить. — Конечно. Поговори с акционерами. — Не с ними. С юристами. Они засмеялись обе — легко, почти одновременно, как смеются люди, которые знают конец истории. — Удачи. Он встал. Помолчал секунду. — Если есть возможность воевать — я буду воевать. Но имущество я не отдам. — Ты просто хочешь попробовать — чтобы потом не обвинять себя, что не попытался. Давай... — Мне надо в компанию. Где мы? Я вызову такси. — Подожди на улице, я отвезу тебя... Или ты всё-таки уволил меня? — Жанна улыбнулась. — Нет уж... Все поймут, что ты тут при деле. А я, повторяю, мне не к чему, чтобы все знали, что у меня война с Лариными. — Жди на улице. Он вышел, и дверь за ним закрылась тихо. Жанна медленно повернулась к матери. Они смотрели друг на друга — и в этой тишине было всё то, о чём не говорилось при нём. — Кто сказал? Света? — Она волновалась за тебя. — Анна произнесла это без упрёка. — Точнее — за твои отношения с отцом. Впрочем, мне и говорить особо не нужно было. — Она чуть улыбнулась. — После той встречи с Сашей, которую ты называла деловой, — ты так аккуратно отошла в сторону во время объяснений, явно лукавила о том, что встреча была только о делах-делишках. К тому же стала реже приезжать. Берёшь телефон в руки и улыбаешься чёрному экрану. — Анна протянула руку и провела ладонью по её щеке. — И глаза у тебя светятся, доча. Я сложила пазл. Люблю пазлы. Жанна не ответила сразу. — Отец сойдёт с ума. — Есть такое. — Разберёмся, — сказали они обе — в один голос, в одно дыхание — и переглянулись, и улыбнулись той улыбкой, которая бывает только между людьми, давно научившимися понимать друг друга без слов. — Жаль только, что это ещё потянется, — вздохнула Анна. — Этот решил повоевать. — Не волнуйся. — Жанна уже поднималась. — После новой коллекции будет совет акционеров — и я раскрою все карты. Мы на финише, осталось немного. Ему нечем воевать, он сам это понимает. После совета согласится на всё. — Саша его прижмёт? — Анна ухмыльнулась. Жанна закатила глаза. — Все Воропаевы... Мать поднялась, поцеловала её в висок — тихо, как ставят точку. — Прости, дорогая. За то, что ты всё это проживаешь. — Не извиняйся, мам. — Жанна чуть помолчала. — Это принесло мне куда больше, чем я могла ожидать. Анна улыбнулась — долго и тепло. — Иди. Вези своего воинственного пассажира в офис. Там, наверное, уже всё знают — весь интернет полнится документами, которые уничтожили репутацию этой компании куда эффективнее, чем мы с тобой. Жанна подмигнула ей и вышла — и бар встретил её снова музыкой, смехом, женщиной в белом, которая всё ещё танцевала у рояля, не зная и не желая знать, что за закрытыми дверями только что перевернулась ещё одна страница чужой жизни. Они ехали в полной тишине. Город за окном скользил мимо — фонари, витрины, мокрый асфальт — и Жанна включила музыку: лёгкий французский джаз обволакивал салон, заполняя собой то, что не нужно было говорить вслух. Павел сидел прямо, смотрел вперёд и нервно, почти машинально барабанил пальцами по колену — раз, раз, раз — как человек, который внутри уже всё подсчитал, но никак не может принять результат. — Как ты Саше это объяснишь? — спросил он наконец. — Найду что сказать. — Она не отрывала взгляда от дороги. — Ты лучше думай, как сыну расскажешь, что бизнес, которым ты тряс у него перед глазами всю жизнь и называл своим детищем, оказался твоим делом не совсем легальным способом, ладно? Он не ответил. Джаз играл дальше. В конференц-зале их ждали. Акционеры сидели за длинным столом в той особенной усталости позднего вечера, когда галстуки уже ослаблены, а разговоры стихли. Виктория заказала ужин, и люди доедали молча, каждый думая о своём. Кира вскочила, едва увидела их в дверях. — Ну как? Как всё прошло? — Человек хочет двадцать процентов имущества, — сказал Павел, опускаясь на стул и не глядя ни на кого. — Если хотим документы обратно — срочно. Если не срочно, может следовать договору, заплатим сумасшедшие проценты... Кира и Маргарита схватились за голову одновременно. — Кто этот человек? — Предприниматель. Недавно вернулся из Китая. — Паша, ты видел, что творится в прессе? — Маргарита подвинула к нему свежие журналы. — Кто слил документы? Откуда они вообще? — Сам в шоке, Марго. — Он посмотрел на стол и вдруг понял, что не ел с утра. — Там осталось что-нибудь из еды? Маргарита молча пододвинула ему половину своего недоеденного сибаса — рыбу, которую он терпеть не мог, — и он взял вилку без единого слова. Голод, обострённый стрессом, оказался сильнее принципов. Жанна села на стул, который Саша галантно отодвинул для неё, чуть улыбнувшись, без лишних слов, и обнаружила перед собой закрытую коробку. Открыла. Утка с вишнёвым соусом, ещё тёплая. Она подняла на него взгляд — он посмотрел на неё и подмигнул. Она упоминала об этом блюде один раз, мельком, в разговоре, который давно забыла. Он — запомнил. Она улыбнулась ему и взяла вилку. — Инвестор, Паша. — Маргарита не отступала. — Что сказал инвестор? Он прожевал кусок моркови — ещё одну нелюбимую вещь, которую съел без возражений, — и заговорил ровно и устало, как говорят люди, которые уже отгоревали внутри и теперь просто докладывают факты: — Дела очень плохи. Скажу правду: сейчас было бы эффективней продать компанию. Долги будут расти, контракт кабальный, коллекция провалится — всё пойдёт к чертям. Но я попробую. Поговорю с юристами. Во вторник, после выхода коллекции, соберёмся и всё решим. Он указал пальцем на Андрея и Маргариту. — За мной. Во вторник скажу, что юристы поведают. По домам. Зал начал пустеть. Ждановы вышли первыми. Федя попрощался и растворился в коридоре. Малиновский пожал руки и заторопился — у него был деловой ужин, и Жанна знала, не говоря вслух, что этот ужин состоится в том самом баре, откуда они только приехали, в компании Жоры и Светы. Кира потёрла висок, сказала что-то про таблетку от головы и поедет домой спать. Зал опустел почти до конца. За столом остались трое — Жанна, Саша и Кристина. Жанна отрезала кусок утки, обмакнула в вишнёвый соус и посмотрела на них обоих. — Ну? — спросила Кристина. — Что он сказал? — Воевать собрался. — Жанна ухмыльнулась. — Но во вторник я открою свою личность перед всеми. И тогда посмотрим, что он будет делать. Выбора не останется — вам придётся голосовать. — Значит, начнётся веселье, — сказал Саша, пригубил коньяк и протянул бокал ей. Она взяла, сделала небольшой глоток, вернула — и в этом маленьком жесте было что-то такое привычное и тёплое, что Кристина незаметно отвела взгляд. — Ещё какое. — Жанна элегантно поправила салфетку на коленях. — Последние дни вы видите перед собой Катю Пушкарёву. Кстати, реальная возвращается через месяц — познакомитесь. — А с кем ты его сегодня познакомила? — спросил Саша. — Кого поставила как держателя акций? Это ведь ты их держишь, я правильно понимаю? Но вряд ли ты ему это сказала. — С мамой. — Тётя Аня не кинула ему ничего в лицо? — немедленно уточнила Кристина. — Тётя Аня? — Саша с лёгким удивлением посмотрел на сестру — он не ожидал от неё такого обращения к этой женщине. — Сдержалась, — сказала Жанна. — Но это было непросто. Вы бы его видели — чистый школьник перед учительницей. Которого оставили после уроков за плохое поведение. — Подруга называется, — фыркнула Кристина. — Не могла снять мне видео фиаско моего — господи прости — биологического отца? — Самое интересное впереди. Во вторник будет. — Ждановы versus Ларины? — Саша улыбнулся. — Хочу видеть. Попкорн не забуду. Они переглянулись с той тихой, заговорщической усмешкой людей, которые знают финал истории и только ждут, когда он наступит, — и в этот момент в дверях послышался вздох. Кира стояла на пороге. Она смотрела на них — на то, как они сидят, как переглядываются, как замолкают при её появлении, — и на лице у неё было выражение человека, который вернулся спросить, когда завтра встречаются, и случайно услышал что-то, что его не касалось, но теперь уже касается. — О чём вы вообще? Какие Ларины? Воропаевы и Жанна переглянулись. На долю секунды все трое, не говоря ни слова, синхронно закрыли глаза — и так же синхронно открыли. Кристина встала первой. Подошла к сестре, взяла её за руку. — Кирочка. Иди сюда. Садись. — О чём тут шла речь? Я вернулась спросить насчёт завтра — день рождения Саши, мы же встречаемся, — а вы тут... — Сестрёнка. — Саша поднялся, подошёл ближе, и голос у него был мягкий, но без колебаний. — Сядь и послушай. Кира медленно опустилась на стул. — Зималето пришёл конец. Саша говорил спокойно — так, как говорят, когда заранее знают, что слова будут больными, и всё равно не ищут способа смягчить, потому что смягчать здесь нечего. Сказал, что документы, которые она видела в интернете, настоящие. Что компания всегда была совсем не тем, чем им её рассказывали с детства. Кира слушала, и с каждым словом в ней что-то гасло — не шумно, не со слезами, а так, как гаснет свет в пустой комнате: тихо, без свидетелей, и только потом замечаешь темноту. — Саша, ты... — она повернулась к нему с лицом человека, которого ударили и который ещё не решил — упасть или устоять. — Кристина... — она посмотрела на сестру. — А ты? Потом — на Жанну. — Кто ты? Что ты вообще здесь делаешь? Что происходит?

Но прежде чем Жанна успела ответить — прежде чем слова выстроились в ту единственную правильную очерёдность, которую не переиначишь, — в голове у Киры всплыло другое. Сегодняшнее. Утреннее.

Они сидели на диванчике в её кабинете — она и Андрей — и пили кофе с коньяком, как делали когда-то давно, до всего, что случилось потом. Впервые за долгое время говорили не вокруг, а напрямую — с той осторожной честностью, которая возникает между людьми, которые слишком много знают друг о друге, чтобы притворяться, и слишком много потеряли, чтобы бояться правды.

— Андрей, — сказала она тогда, держа чашку двумя руками, — как ты дошёл до жизни такой? Почему мне ничего не сказал? Мы бы нашли решение. Ты боялся, что я расскажу Саше? Он не враг тебе — поворчал бы, поддел, но мы бы разобрались вместе.

Андрей молчал секунду. Смотрел в свою чашку.

— Я знаю. Дело не в Саше. И не в том, что ты или Катя ему расскажете. — Он помолчал. — Я боялся, что вы все скажете то же, что говорила Катя. Что это плохая идея. Что эти решения уничтожат компанию. Она говорила — а я раз за разом заставлял себя верить, что делаю всё правильно. Мне надо было удержаться в кресле, Кира. У папы появился новый наследник...

Он не договорил. Но она поняла. И именно это понимание — тихое, горькое, почти сочувственное — она принесла с собой сюда, в этот вечер, в эту комнату, к этому столу.

Кира вернулась в реальность. Посмотрела на Жанну — взглядом, в котором недоверие мешалось с чем-то похожим на узнавание. — Андрей всю дорогу говорит, что ты отговариваешь его от глупых решений. Значит, это было неправдой? Ты его подталкивала? Жанна встала. Подошла. Оперлась о стол рядом с её креслом и посмотрела на неё — ровно, прямо, без извинений. — Нет. Я всегда говорила ему о последствиях. Всегда предупреждала, что не стоит. Именно поэтому я могу спокойно смотреть в глаза всем, кому угодно. — Она чуть помолчала. — Я мщу красиво, Кира. Там, где он делал ошибки — я этим пользовалась. Но он сам туда шёл. Никто его не толкал. И именно поэтому Павлу сейчас в миллион раз больнее — было бы проще, если бы его вели к провалу чужие руки. А так он сам, своими ногами, пришёл туда, где стоит сейчас. Кира молчала. Руки у неё чуть дрожали — она держала их на столе, но это было заметно тем, кто смотрел внимательно. Она и сама не сразу поняла, что дрожит — не от страха и не от злости, а от того, что слишком много всего навалилось за один день. Утром — то, что рассказала ей Кристина о матери, о её давней истории со Ждановым-старшим. О маме, которая ещё маленькой Кире говорила держаться подальше от Андрея, лучше дружить с другими мальчиками. Тогда Кира думала, что мать просто волнуется, что рановато, что она ещё ребёнок. Только сейчас она поняла: мать обожглась на Жданове и хотела уберечь её. И если бы мама не ушла так рано — может быть, всё сложилось бы иначе. Может быть. Потом был разговор с Андреем, во время которого она вдруг почувствовала, что испытывает к нему не злость, не любовь, а сожаление. А вечером, как завершающий аккорд, оказывается, компанию её родители отобрали у друзей. И компания уже не в руках ни её семьи, ни семьи её бывшего жениха. Кира молчала долго, а потом хриплым голосом заговорила. — Я понимаю, — сказала она наконец тихо. — Я бы ради родителей тоже пошла на всё. Но это не значит, что я дам тебе прибрать компанию к рукам. — Компанию прибрала не я. — Жанна выпрямилась. — Во-первых. А во-вторых — я сегодня предложила Жданову-старшему выход. — Он знает, кто ты? — Понял недавно. Я предложила ему закрыть все долги в обмен на бренд. Ждановы-старшие уходят. Остаётесь вы с Андреем и Ромой. Инвестор аннулирует требования. Начинаете заново. Кира медленно подняла взгляд. — То есть... мы отдаём бренд, имя, всё, что строилось тридцать лет — и нам оставляют компанию и имущество? — Именно. — Это почти... милосердно. — Она потёрла висок. — В глазах других будем выглядеть идиотами, но хотя бы не крахом. Почему он отказал? Мы могли бы это обсудить... — Потому что сказал: компания пойдёт на дно со Ждановыми — или устоит, но тоже со Ждановыми. — Жанна чуть помолчала. — Он не сказал вам, что такое предложение вообще существовало. Он вас спросил? Кира медленно перевела взгляд на Сашу. Потом на Кристину. Потом снова — в пространство перед собой, в то место, где нет ничего, кроме мыслей, которые не успеваешь догнать. — Я не понимаю. Почему он не спросил? Это не крах — это выход. Пусть болезненный, пусть со стыдом, но выход. — Потому что компания давно уже не в руках акционеров, Кира. — Саша произнёс это без злости, почти устало. — Пойми ты это наконец. Жанна потянулась к сумке, достала флешку, вышла к принтеру — и вернулась с несколькими листами, которые положила перед Кирой без единого слова. Тихо, как кладут цветы. Кира смотрела на страницы, и лицо у неё менялось медленно — как меняется небо перед грозой, когда ещё не понимаешь, насколько сильной она будет, и всё равно уже чувствуешь: укрыться негде. Это были внутренние протоколы совета директоров — датированные теми годами, когда Воропаевы-старшие ещё верили, что всё, что они наделали в молодости, было не зря. Юра и Оля раз за разом выходили с инициативами — расширить производство, пересмотреть контракты, направить прибыль на модернизацию, — и раз за разом наталкивались на стену: Ждановы блокировали каждое решение, которое не сулило им немедленной личной выгоды, перекрывали финансовые потоки, переоформляли активы в обход партнёров. А на полях одного из документов — рукой, которую Кира узнала мгновенно и безошибочно, рукой, которую она помнила с детства по запискам в школьный портфель и подписям на открытках — была приписка матери, короткая и страшная в своей простоте: «Они обворовали нас.». На документе, на котором было видно, что часть дивидендов, которые должны были распределить между акционерами, была отправлена на теневой счёт. Кира не шевелилась. — Эти документы я не отдала журналистам, — сказала Жанна ровно. — Посчитала не своим правом: этих людей больше нет. Но ты должна знать. Насколько я знаю, твой отец поговорил со Ждановым-старшим. Они поругались, но не стали делить активы — компания тогда выходила на биржу, процесс был запущен, и они решили не рушить всё. Просто твои родители остались акционерами. Приходили только на собрания, не работали в компании. Ты была маленькой, не помнишь. А потом они открыли обувное производство по франшизе. — Я помню, — сказала Кира тихо. — Сейчас Саша занимается тем бизнесом. Поставил там человека, мы все получаем выплаты. Но я не знала... не знала, что они открыли это потому, что ушли. Что их обокрали и они просто... ушли. Она подняла взгляд на Сашу и Кристину. И в этом взгляде было что-то такое, от чего Кристина невольно взяла её за руку. — А вы знали? Всё это время? — Недавно, — сказала Кристина. — Совсем недавно. — Я узнал не так давно, — подтвердил Саша. — И думал, как это можно использовать — аккуратно, умно, без лишних потерь. Хотел занять кресло президента и уже изнутри разобраться. Но идея Жанны оказалась куда изящней. — Почему не сказали мне? Саша посмотрел на неё — долго, с той нежностью, которую не всегда умеют показывать братья, но которая у них есть. — А это облегчило бы тебе жизнь, цветочек? Кира не ответила. Потому что знала ответ, и он ей не нравился. Жанна протянула флешку. — Здесь эти документы. Хочешь — уничтожь. Хочешь — оставь. Дело твоё. — Она помолчала секунду. — Только прежде чем ты с горячего захочешь позвонить Марго — посмотри внимательно на подпись на том документе, рядом с припиской твоей матери. Кира взяла разпечатку. Посмотрела. И замерла. Подпись была знакомой. Уверенной. Ровной — такой, какой бывает подпись человека, который никогда не сомневается в том, что делает. Маргарита. Та самая операция, во время которой часть дивидендов — деньги, причитавшиеся акционерам, деньги Воропаевых — была направлена в фонд, принадлежавший Ждановым. И внизу — её подпись. Одобрила. Знала. Подписала. Кира долго сидела неподвижно. Потом молча встала. Взяла флешку, сжала в кулаке — и пошла к выходу, глядя прямо перед собой тем взглядом, каким смотрят люди, которым нужно куда-то дойти, пока ещё держат ноги. — Кира, — тихо окликнула Кристина. — Не надо. — Она не обернулась. — Мне подумать надо. Кристина встала. Бросила взгляд на Сашу и Жанну — короткий, говорящий: это решу я — послала им воздушный поцелуй и вышла следом. — Кирочка! — В её голосе была та особая интонация старшей сестры, которую невозможно игнорировать, сколько ни пытайся. — А ну не убегать от старой сестры. Идём поговорим. Конференц-зал опустел — и тишина в нём стала другой. Не той напряжённой, заряженной тишиной, что бывает, когда люди молчат, потому что слишком многое висит в воздухе, — а той, что остаётся после грозы: чистой, немного оглушительной, пахнущей чем-то вроде облегчения. Саша подошёл — не спрашивая разрешения, не колеблясь — и обнял её за талию так, будто это было самым естественным движением из всех возможных. Жанна не отстранилась. Подняла голову, посмотрела ему в глаза — и улыбнулась той улыбкой, которую он, кажется, уже научился читать: не широкой, не демонстративной, а той, что живёт в самом уголке губ и говорит куда больше, чем любая другая. — Как ты? — спросили они одновременно. И оба ухмыльнулись своему унисону — тихо, почти смущённо, как будто даже после всего, что было сегодня, есть вещи, способные застать врасплох. — Неплохо, — первой ответила она и провела ладонью по его затылку — легко, почти невесомо, но он почувствовал это движение так, будто она убрала что-то, что давило всё последнее время. — Прекрасное зрелище наблюдала сегодня, кстати. — Это ты мне говоришь? — он чуть приподнял бровь. — Я весь день смотрел, как ты разносишь людей по одному, и думал: чёрт… лучше и не придумать. Она засмеялась — по-настоящему, не той сдержанной усмешкой, которую он видел весь день, а живо и легко, запрокинув голову самую малость. — Кстати, — сказал он, и в голосе появилась та интонация, которую она уже научилась распознавать — серьёзная, но аккуратная, — я заметил, что ты не отдала те документы журналистам. Спасибо. Она чуть прикрыла глаза. — Я сказала Кире и повторю тебе: это не моё право. Их уже нет в живых, а у меня есть кодекс касательно людей, которые больше не с нами... Ваши родители, ваша история — вам решать, хотите вы, чтобы эти документы где-то фигурировали или нет. Саша смотрел на неё несколько секунд молча. — Ты о них знала, — сказал он наконец. — Я получил их примерно полтора года назад — по почте, без подписи, без объяснений. Странная история. Очень странная. — Я не... — она начала отвечать и вдруг остановилась. Что-то промелькнуло на её лице — не растерянность, нет, а то особое выражение, которое бывает, когда разрозненные детали вдруг складываются в одну картину. Она на секунду закрыла глаза. Выдохнула. — Мама, — сказала она тихо. — Мама? — Да. — Она открыла глаза. — Когда Андрея посадили в президентское кресло, она расстроилась — как будто знала, что будет дальше. Как будто понимала: будь на его месте ты — у меня не было бы причин идти в эту компанию. — Она немного помолчала. — Я спрошу у неё, но это почти наверняка она. — Почему только сейчас? — Потому что Паша уходил на покой. Это был идеальный момент — сообщить тебе, что кресло президента ты должен забрать не столько ради амбиций, сколько потому, что тебе надо было поквитаться со Ждановыми. — Откуда у неё эти документы? — Спрошу, — улыбнулась Жанна. — Глупый вопрос задал, — сказал он после секундной паузы — с той лёгкой самоиронией, которая в нём появлялась именно тогда, когда он позволял себе не быть собранным. — Вы же Ларины. Опасные женщины. — Мы — да, — согласилась она без единой тени скромности. Он смотрел на неё — и в этом взгляде было что-то, от чего хочется одновременно не двигаться и отвести глаза. Она не отвела. — Завтра, — сказал он, и голос стал чуть тише, чуть теплее, — ты знаешь, что тебе ничего нельзя планировать. — Правда? — она чуть приподняла брови и поиграла взглядом — намеренно, с тем спокойным удовольствием человека, который умеет дразнить, не торопясь. — Да, — сказал он просто. — Я заеду в двенадцать. — Ты уверен, что мне все будут рады? — в её голосе был тот особый оттенок, который означал: я намекаю на Киру, и мы оба это знаем. — Она будет рада тем, кому рад я. — Он сказал это без колебаний, без театральности — просто, как говорят о том, в чём давно уверены. — Я её знаю. Они смотрели друг на друга и улыбались — тихо, без лишних слов, тем особенным образом, каким улыбаются люди, которые понимают: самое интересное только начинается. И в этот момент в дверях деликатно кашлянули. Потапкин стоял на пороге с видом человека, который пришёл выключить свет и обнаружил, что свет выключать рано. Он посмотрел на них, посмотрел на свои ключи, снова на них — и уставился в пол с таким усердием, будто там внезапно обнаружилось что-то чрезвычайно интересное. — Ой... извините. Я думал, уже никого нет — закрываю офис... — Мы уже уходим, Сергей Сергеевич, — сказала Жанна совершенно невозмутимо. Она скользнула из объятий Саши так же легко, как в них оказалась, подобрала пальто со спинки стула и направилась к выходу — не торопясь, с той безмятежной уверенностью, которую невозможно изобразить, можно только иметь. В дверях, не оборачиваясь, добавила: — Спокойной ночи. Саша последовал за ней. И Потапкин, глядя им вслед, медленно выдохнул — и решил, что сегодня был очень странный день. Утром субботы... Он вышел из подъезда — и она уже была там. Он не ожидал. Он должен был забрать сестёр и заехать за ней. Но он увидел её машину — и она стояла, опершись на капот, в тёмном пальто, с поднятым воротником, с тем видом человека, которому ноябрьское утро совершенно не мешает выглядеть так, будто день уже решён. И решён в её пользу. Увидев его, она оттолкнулась от капота и пошла навстречу — не торопясь, с той уверенной лёгкостью, которая бывает только у людей, точно знающих, что они делают. Она взяла его лицо в ладони — просто, без предисловий — и поцеловала его так, как не целуют при сёстрах в машине и при ноябрьском небе над головой: долго, без спешки, с той тихой серьёзностью, за которой прячется всё то, что не говорится вслух. Потом отстранилась ровно настолько, чтобы смотреть ему в глаза. — С днём рождения, — сказала она. Не громко. Не с восклицательным знаком. Просто — так, как говорят что-то, что означает куда больше двух слов. Он смотрел на неё секунду. — Спасибо, — сказал он наконец — тем же тоном, которым отвечают, когда понимают: за этим словом тоже стоит куда больше одного слова. Она улыбнулась и кивнула на машину. — А теперь в машину. — Что? — Именинник не ведёт. Сегодня веду я. — Ты знаешь, куда ехать? — Догадываюсь. Он посмотрел на неё удивлённо и улыбнулся. Она подмигнула — и кивнула на машину. — Садись. Мы кое-что организовали. — Мы? Кристина открыла окно и выглянула в серое утро в своих чёрных очках — с таким видом, будто на улице был разгар лета и у неё имелись на это все основания. — С днём рождения, братик, — сказала она. — Не задавай лишних вопросов. Во время дороги Жанна поймала на себе в зеркале заднего вида взгляд Киры и сразу прочитала его: не злость, не отторжение — что-то более сложное и, пожалуй, более честное. Растерянность человека, который хочет составить мнение, но ещё не собрал достаточно материала. Жанна не стала ни помогать, ни мешать этому процессу. Просто ехала. Они ехали по ноябрьскому городу — серому, задумчивому, пахнущему мокрым асфальтом и чем-то вроде приближающегося снега. Саша поначалу смотрел вперёд, не обращая внимания на маршрут — город есть город, пробки, светофоры. Но потом что-то в нём щёлкнуло. Он посмотрел в окно. Узнал переулок. Потом другой. — Куда мы едем, сговорщицы? — Секрет, — сказали все три в один голос. Он ухмыльнулся. Замоскворечье встретило их тишиной — той особенной, переулочной, где дома стоят так близко друг к другу, что между ними остаётся лишь узкая полоса неба, всегда чуть темнее, чем над широкими улицами. Жанна остановилась у арки — ничем не примечательной снаружи, без вывески, без украшений. Только тяжёлая дубовая дверь в глубине двора и медная ручка, отполированная до блеска тысячами ладоней. Саша не вышел из машины сразу. Смотрел на эту дверь — молча, совершенно неподвижно — и на его лице происходило что-то такое, что Жанна не стала ни комментировать, ни торопить. Она просто ждала. Это место помнило всё. Помнило, как они приходили сюда всей семьёй — отец, мать, все трое детей — и занимали столик у окна. Хозяин приносил лимончелло в конце — без предупреждения и без счёта — и никто никуда не торопился, потому что в этот день торопиться было некуда. Потом родителей не стало — и дверь с медной ручкой словно закрылась изнутри.Воропаевы заходили иногда. В любой другой день. Но только не в этот. Не в день рождения. Что-то не пускало — не снаружи, а внутри, там, где живёт то, что труднее всего объяснить словами. Сегодня пустило. Саша вышел из машины. Постоял секунду. И пошёл к двери. Хозяин — невысокий, седоватый, с манерами человека, который умеет встречать гостей так, что они чувствуют себя не клиентами, а старыми друзьями — вышел навстречу лично. Пожал Саше руку — крепко, с той теплотой, которая копится годами. Поцеловал руки сёстрам. И повернулся к Жанне — с тем выражением, которое бывает у людей, умеющих читать ситуацию раньше, чем им что-то объяснят. — Benvenuta, — сказал он просто. — Значит, в этот раз нас четверо. И провёл их к столику у окна. Они заказывали без меню — каждый своё, давно выученное, то, что здесь всегда. Жанна читала карту внимательно и молча, и Саша наблюдал за ней краем глаза: она осматривала это место так, как осматривают что-то чужое и важное одновременно — с уважением, без лишних вопросов, без попытки сразу вписать себя внутрь. — Тут ничего не меняется, — сказал он. — Это хорошо, — ответила она. — Обычно люди хотят нового. — Обычно люди не понимают, что им повезло с постоянным. Кира посмотрела на неё. Промолчала — но что-то в её взгляде стало на градус теплее. Они ели не торопясь. Говорили обо всём и ни о чём — сёстры рассказывали Жанне истории, которые начинались с «а помнишь» и заканчивались смехом, который невозможно объяснить стороннему человеку. Жанна слушала их с таким искренним вниманием, что истории становились длиннее и подробнее сами собой. Хозяин появлялся и исчезал бесшумно, подливал вино с той итальянской ненавязчивостью, которую невозможно выучить — она либо есть, либо нет. После второго блюда Кристина вышла позвонить. Кира неожиданно для себя самой втянулась в разговор с хозяином о сицилийском вине и растворилась в нём полностью. За столом стало тихо. Жанна поставила перед ним конверт — плотный, тёмно-синий, без подписи — и больше ничего не сказала. Он взял. Открыл. Внутри было два листа. Он начал читать — и где-то на середине первой страницы перестал двигаться совсем. Предварительное соглашение с архитектурным бюро в Милане — небольшим, негромким, специализирующимся на реставрации исторических промышленных зданий. Во время той командировки, когда они разговаривали подолгу и обо всём подряд, он упомянул однажды — мельком, в скобках, как говорят о том, во что не слишком верят, но что живёт где-то внутри и не уходит — старый текстильный завод в Туле. Заброшенный с девяностых. Кирпич. Высокие потолки. Река рядом. Можно было бы сделать что-то живое, — сказал он тогда. И перешёл к другому. Она запомнила. Нашла бюро. Договорилась о консультации. Организовала поездку на январь — он, архитекторы, завод. Никаких обязательств. Никакого давления. Только возможность, аккуратно оформленная в бумагу и положенная в конверт. На втором листе была одна строчка, написанная от руки: «Ты говорил об этом один раз. Я решила, что этого достаточно». Саша долго смотрел на листы. Потом поднял взгляд. Она ждала — без нетерпения, без демонстративного безразличия, крутя в пальцах ножку бокала с тем видом человека, которому есть чем заняться, пока он думает. — Ты сумасшедшая, — сказал он наконец. — Это не ответ. — Это лучший подарок, который мне делали за последние лет десять. — Вот это уже ответ, — сказала она и взяла бокал. Он засмеялся — от неожиданности, по-настоящему, запрокинув голову. И в этом смехе было что-то такое открытое и незащищённое, что Кира, вернувшаяся к столу именно в эту секунду, остановилась на полшага. Посмотрела на брата. Потом на Жанну. Кристина поймала её взгляд и едва заметно повела плечом: я же говорила. Кира села. Взяла бокал. Помолчала секунду. — Что там было в конверте? — спросила она у брата. — Потом расскажу. — Значит, хорошее. — Очень. Кира посмотрела на Жанну — уже не с изучением, не с той настороженной борьбой, которая жила в её взгляде с утра. Просто посмотрела. И чуть кивнула — едва заметно. Жанна увидела. И не стала делать из этого ничего большего, чем оно было: маленький шаг, честный и достаточный. В конце хозяин принёс лимончелло — без предупреждения, без счёта, как всегда. Вечером друзья собрались в баре — том самом, который Саша любил именно за то, что там не нужно ничего объяснять: правильный звук, правильный свет, люди за стойкой, которые помнят, кто что пьёт, со второго раза, и атмосфера без претензий — та редкая, которую не создают намеренно, а просто не портят. Именно в этом баре его когда-то напоили коктейлем с марихуаной, и он тогда чуть не поддался главному искушению... искушению по имени Жанна. Бармен узнал Жанну и улыбнулся Саше так, словно говорил: я же говорил, вы будете вместе. Где моё спасибо? Он только подмигнул в ответ. Их было человек десять — его мир, его орбита: двое с университета, один из первой стажировки, Дима — школьный друг, ставший со временем партнёром и одним из немногих людей, которым Саша доверял без оговорок — и ещё несколько человек из тех, что появляются в нужный момент и остаются навсегда. Жанна вошла с ним. И те несколько секунд, когда компания переключилась на неё, прошли именно так, как проходят, когда человек умеет в них существовать: без лишней улыбки, без попытки понравиться сразу всем, с тем ровным и живым любопытством, которое само по себе располагает лучше любого обаяния. Она пожимала руки, запоминала имена сразу — без переспросов — и через полчаса уже сидела рядом с Димой и спорила с ним о чём-то таком, от чего они оба смеялись. Саша наблюдал за этим с другого конца стола — с бокалом в руке, никуда не торопясь. С тем выражением, которое бывает у людей, которым хорошо и которые это знают. Дима улучил момент, наклонился к нему и сказал вполголоса: — Она с тобой спорит точно так же, как ты со мной. Это либо катастрофа, либо идеально. — Я знаю, — сказал Саша. — И? — Идеально. Дима посмотрел на него секунду. Кивнул — с тем видом человека, который всё понял и доволен тем, что понял. Вечер шёл легко — той лёгкостью, которую не организуют, а просто не мешают случиться. Кто-то рассказывал историю в четвёртый раз и всё равно смешил. Кто-то спорил о футболе без малейшего желания прийти к согласию. Жанна перемещалась по компании свободно и без усилий. Она не старалась понравиться — и именно поэтому нравилась. Говорила, когда было что сказать. Молчала, когда незачем было. И смеялась — по-настоящему. Кира, которая весь вечер наблюдала за братом — открыто, не скрываясь — в какой-то момент наклонилась к Кристине и сказала: — Он смотрит на неё иначе. Не так, как смотрел на Лену. — Я заметила, — сказала Кристина. — Давно? — С самого начала. Кира помолчала. Отпила вино. За столом кто-то громко смеялся. Жанна что-то говорила Диме. Саша смотрел на неё через весь стол — не украдкой, не демонстративно. Просто смотрел. — Ладно, — сказала Кира наконец — тоном человека, который принял решение и закрыл вопрос. — Ладно. Кристина улыбнулась в бокал. Они уехали около полуночи. Город был тёмным и тихим — той ноябрьской тишиной, которая бывает, когда листва ушла, а снег ещё не лёг, и всё стоит в ожидании чего-то, что вот-вот должно случиться. Саша взял её ключи и вёл. Она сидела рядом, откинувшись на подголовник, и между ними звучала музыка — что-то лирическое, негромкое, неторопливое, как сам этот вечер. — Куда едем? — спросила она. — Увидишь. Она не стала уточнять. Закрыла глаза на минуту — просто так, просто чтобы слушать музыку и чувствовать, как город за окном постепенно редеет, как фонари становятся реже, как темнота за стеклом приобретает другое качество — лесное, глубокое, настоящее. Трасса. Потом съезд. Потом узкая дорога между соснами, где фары выхватывают из темноты только два метра пространства впереди и больше ничего. Охотничий клуб на берегу реки — несколько домов в сосновом лесу, баня у воды, деревянные мостки над рекой — давно уже перестал быть охотничьим и стал просто местом, куда приезжают за тишиной и огнём. В ноябре здесь не бывает лишних людей. Только лес, река и небо. Жанна вышла из машины и остановилась. Пахло соснами, мёрзлой землёй и рекой — тем особым запахом поздней осени, который невозможно описать точно, но который немедленно напоминает что-то очень давнее и хорошее, как будто ты уже был здесь когда-то, только забыл когда. Над деревьями висело небо — ноябрьское, холодное, полное звёзд, совершенно безупречное. Она запрокинула голову. — Ты здесь бывал? — Несколько раз. Один. Она посмотрела ему в глаза. — Хорошее место для одного. — Теперь проверим, как для двоих. В доме была печь — настоящая, с запахом берёзовых дров, с тем глубоким живым теплом, которое идёт не от стены, а из самой сердцевины дома. Саша растопил её сам, пока Жанна без лишних слов разобралась с кухней — нашла то, что оставили заранее, открыла вино, что-то порезала на доске с таким видом, будто делала это здесь всегда. Они устроились на полу перед печью — на старом шерстяном ковре, с бокалами, с сыром на доске между ними. Говорили негромко — о заводе в Туле, о том, каким он мог бы стать, о Милане в январе, о том, что бывает, когда позволяешь себе хотеть то, во что не слишком веришь. Потом разговор сам собой стал тише, ближе — из тех разговоров, которые не помнишь по словам, но помнишь как ощущение тепла и полного отсутствия необходимости что-то объяснять. И в какой-то момент за окном пошёл снег. Первый. Настоящий. Крупный и медленный, как будто у него была вся зима впереди и никуда не нужно торопиться. Сосны за стеклом начали белеть прямо на глазах — сначала едва заметно, потом всё очевиднее, и весь мир за окном становился тише и светлее одновременно. — Смотри, — сказала она тихо и улыбнулись. Он посмотрел на неё. — Смотрю — Я про снег Они улыбнулись друг другу и он не отвернулся. Смотрел на неё в свете печи — на то, как огонь играет на её лице, как она держит бокал двумя руками, как молчит с тем особенным качеством молчания, которое бывает только у людей, которым хорошо и которые не нуждаются в том, чтобы это как-то обозначать. Снег шёл всю ночь. Утром река была белой но живой. Снег лёг ровно и плотно — на берег, на мостки, на крыши, на сосновые ветки — и всё вокруг стало тем особенным, почти неправдоподобным белым, которое бывает только в самый первый день настоящей зимы и которое к вечеру уже немного другое, чуть обжитое, а утром — совершенно новое, как будто мир выдали только что и ещё не успели им воспользоваться. Они нашли резиновые сапоги — её слегка великоватые, его слегка тесноватые — и вышли на берег с термосом и без всякой программы. Снег скрипел. Река дышала — медленно, по-своему. Жанна шла чуть впереди, держа термос обеими руками, и смотрела на реку с тем выражением, которое Саша уже научился читать: она думала о чём-то своём, и это что-то было хорошим. Он остановился. Достал телефон. Снял её — в тот момент, когда она стояла у воды, запрокинув лицо к небу, и снег падал на неё медленно и без спешки, и она не смахивала его, просто стояла — в великоватых сапогах, с термосом, в пальто с поднятым воротником, совершенно живая и совершенно настоящая. Она обернулась. — Отдай телефон. — Нет. — Саша. — Нет, — повторил он с таким абсолютным спокойствием, что она поняла: это не упрямство, это решение. Она смотрела на него секунду. Потом протянула термос. — Тогда хотя бы кофе. — Давай. Они стояли на берегу, передавая термос из рук в руки, и смотрели на белую реку, и снег продолжал идти — тихий, неторопливый, совершенно невозмутимый, как будто у него впереди была целая зима и он никуда не торопился её начинать. — Хороший день рождения, — сказал он. Она повернулась к нему. — Был вчера. — Продолжается, — сказал он просто. Она посмотрела на него — долго, с той улыбкой, которую почти никогда не показывала до конца, — и ничего не ответила. Но взяла его за руку. И они пошли вдоль берега дальше — в резиновых сапогах, по первому снегу, под низким белым небом, — и река текла рядом, неслышная и своя. — Тир, — сказал он неожиданно. — Что? — Здесь есть тир. Небольшой, для гостей. Она поиграла бровями и улыбнулась. — Ты хочешь проверить, умею ли я стрелять? — Надеюсь, что нет, — сказал он невозмутимо. — Так у меня будет причина к тебе прижаться поближе и учить тебя стрелять... Тир оказался именно таким, каким и должен быть тир в охотничьем клубе на берегу реки — простым, без претензий, с мишенями на верёвках и запахом масла и старого дерева. Сторож выдал им две винтовки с таким видом, будто спрашивал Сашу: «Ты уверен?» — но всё же вручил милой кудрявой девушке ружьё. Саша стрелял первым — уверенно, точно, с той спокойной сосредоточенностью человека, который делал это много раз и давно перестал считать попадания чем-то, заслуживающим отдельного внимания. Три выстрела. Три попадания. Он опустил винтовку и посмотрел на неё. — Твоя очередь. Жанна взяла винтовку. — Ну давай... прижимайся, я же жду... — она улыбнулась. Он ухмыльнулся, но подошёл со спины, и она направила ружьё. Подержала секунду — примерялась, выставляла, не торопилась. Он прикоснулся к её руке, и она подняла ружьё, прицелилась и выстрелила. Выстрел. Попадание — точно в центр. Саша не сказал ничего. Второй выстрел. Снова центр. Третий — туда же. Она опустила винтовку и посмотрела на него, повернув голову в пол-оборота, так как он стоял за её спиной очень близко. Посмотрела тем совершенно безмятежным выражением, которое само по себе было ответом на все незаданные вопросы. — Откуда, — сказал он. Не вопросительно — просто. — Папа научил... Я ещё ребёнком была... Говорил: барышня должна уметь стрелять лучше парней... Саша смотрел на неё секунду. — Сколько тебе было? — Двенадцать. — Двенадцать, — повторил он медленно, с тем выражением, которое означало: он складывает её по кусочкам и каждый раз обнаруживает, что картинка больше, чем он думал. Она взяла кофе, который поставила на край стола перед выстрелами, и сделала глоток. — Ещё раунд? Он засмеялся. Катамаран нашёлся легко и быстро — у сторожа его часто брали клиенты. Только он посмотрел на них и ухмыльнулся. — Ребятки, вы плавать умеете?.. Это не всегда безопасно... Молодые ещё, жаль вас будет. — Не всегда — не значит, что прямо опасно, — спросила она, глядя на него с тем прищуром, который означал не страх, а трезвую оценку ситуации. — То-то же, — сказал Саша. — Плавать умеем. Сторож ухмыльнулся одобрительно и отошёл. Река в этом месте была широкой и медленной — ноябрьской, тёмной, с тонкими иглами льда у берегов, но в середине ещё живой, ещё текущей, дышащей тем особым речным дыханием, которое слышишь только когда совсем тихо. Они оттолкнулись от берега и поплыли — без мотора, просто в ритме педалей — и берег начал отступать, и сосны стали меньше, и весь мир сузился до этой реки, этого неба и пространства между ними. Жанна смотрела вперёд — на воду, на дальний берег, на то место, где река делала плавный поворот и уходила за деревья. Волосы у неё выбились из-под шапки и летели на ветру, и она не убирала их — просто щурилась и смотрела туда, где река исчезала. — О чём думаешь? — спросил он. — О том, что река не знает про понедельник. Он посмотрел на неё. — Завидуешь? — Немного, — сказала она честно. И чуть улыбнулась. — Но только немного. Они плыли молча — катамаран покачивался на лёгкой волне, и ноябрьский ветер шёл навстречу, холодный и чистый, с запахом воды, хвои и чего-то такого, от чего хочется дышать глубже. Саша смотрел на неё — на то, как она сидит, выпрямившись, с прикрытыми глазами, подставив лицо ветру, — и думал, что есть люди, которые везде выглядят как дома. Не потому, что им везде удобно. А потому, что они умеют быть там, где они есть, — полностью, без остатка. — Саша, — сказала она, не открывая глаз. — Что? — Ты смотришь на меня. — Да. Она открыла глаза и повернулась к нему — с той улыбкой, от которой его сердце предательски стучало быстрее. Казалось, еще немного — и оно выпрыгнет из груди. — Смотри, — сказала она, просто подмигнув, и отвернулась обратно к реке. Катамаран плыл дальше. Река несла их медленно и без спешки — туда, где река поворачивала за деревья и впереди не было ничего, кроме воды, неба и ноября, который в этот день был удивительно добр. Воскресенье. Вечер Москва встретила их светом, шумом и той плотной городской жизнью, от которой после дня в лесу и около реки сначала немного оглушает — как будто тебя вернули обратно в мир, который не ждал и не останавливался. Она привезла его к себе. Поужинали на кухне — без церемоний, без сервировки, прямо так. Говорили о понедельнике: о совете акционеров, о том, как это будет — когда она встанет и назовёт своё имя перед всеми, и карты лягут на стол, и история, которая шла к этому несколько лет, наконец придёт к своей развязке. В этом разговоре не было тревоги — только та ровная, собранная ясность, которая бывает у людей, знающих, что они делают, и достаточно доверяющих друг другу, чтобы думать вслух без черновиков. Потом они говорили о всяких глупостях и смеялись... обсуждали, что посмотрят. Она поставила тарелки в раковину, включила что-то негромкое — латину, ту самую лёгкую и заразительную, ту, которая будто специально создана для горячих пар, — и начала загружать посудомойку с таким видом, будто это было самым естественным занятием на свете. И пританцовывала. Совсем чуть-чуть — едва заметно, в такт, плечом и бедром, не осознавая этого или осознавая и не считая нужным скрывать. Саша смотрел на неё секунду — на то, как она двигается вполоборота к нему, как придерживает тарелку одной рукой и качает головой в такт, — и что-то в нём улыбнулось раньше, чем он сам успел это заметить. Он подошёл. Взял её за руку — мягко, но уверенно — и отвёл от посудомойки. Она обернулась с выражением лёгкого удивления, которое тут же сменилось пониманием, — и они начали двигаться вместе, прямо здесь, на кухне, между столом и плитой, под лёгкую латину. Никакого вальса, никакой хореографии — просто один ритм на двоих, медленный и необязательный, из тех танцев, которые танцуют не для того, чтобы танцевать, а просто потому, что хорошо и никуда не нужно идти. Проснуться не получалось. Точнее — не получалось хотеть просыпаться. За окном было то особенное серое ноябрьское утро, которое само по себе не даёт никаких оснований вставать, а причин оставаться было куда больше, чем один человек мог разумно игнорировать. Этой ночью они не спали. Вернее — спали, но мало. Очень мало. Потому что было не до того — было другое, горячее и неотложное, то, что начинается с одного взгляда на кухне и заканчивается тем, что про кухню забываешь совсем. Он обещал ей — ещё там, на скамейке около ее дома, между её улыбкой и горячим шёпотом на его ухо — что сделает всё, чтобы она пожалела, что не подпускала его к себе. Слово своё он сдержал с таким избытком, что тело ещё помнило — приятно, глубоко, на том пороге между усталостью и удовольствием, где хочется не двигаться и улыбаться одновременно. Она лежала на его плече и не двигалась. — Надо вставать, — сказала она в какой-то момент. — Угу, — сказал он и сильнее прижал её к себе. Никто не встал ещё минут двадцать. Душ она взяла первой — и вышла на кухню в полотенце, с мокрыми волосами, босиком по тёплому полу. Перекинула волосы через плечо и включила кофемашину. Встала у окна, пока варился кофе, и смотрела на московское утро с видом человека, у которого всё в полном порядке и он это знает. Саша вышел следом — в расстёгнутой рубашке, которую так и не удосужился застегнуть, с волосами, которые явно видели ночь и не скрывали этого. Увидел её у окна — полотенце, мокрые волосы, голые плечи на фоне серого неба — и остановился на секунду в дверях. — Кофе? — спросила она, не оборачиваясь. — Спасибо... — Тебе налить или сам? — Сам. Он подошёл сзади, взял чашку и задержался — чуть дольше, чем нужно было просто чтобы взять её. Коснулся губами её плеча — мимоходом, как что-то само собой разумеющееся. — Доброе утро. Она повернула голову. Посмотрела на него с той улыбкой, которую он за эти дни успел выучить — медленной, немного ленивой, из самого дальнего угла, где живёт всё настоящее. — Доброе, — сказала она. Они пили кофе на кухне — она у окна, он рядом, плечом к плечу — и говорили о глупостях. О том, что она сегодня опоздает и, наверное, Жданов-старший её уволит. О том, что Пете придётся опять везти ему костюм, и они уже представляли, как бедный Петя снова застесняется. Смеялись над чем-то незначительным, и в этом утреннем ничегонеделании было что-то такое правильное и нестыдное, что ни один из них не торопился его заканчивать. Она что-то сказала. Он ответил. Она засмеялась и толкнула его плечом — он поймал её за талию и не отпустил, и она смотрела на него снизу вверх с тем выражением, которое означало: она всё понимает, и ей это нравится, и она не собирается делать вид, что иначе. — Ты растрёпанный, — сказала она. — Это твоя работа. — Не жалуйся. — Я не жалуюсь. Ещё сильнее меня растрепай... Он прижал ее по сильнее...В дверь позвонили. Жанна скосила взгляд в сторону прихожей. — Это Антонина Анатольевна с третьего этажа, — сказала она невозмутимо. — Мы наверняка мешали ей спать. Саша посмотрел на неё. — Ты серьёзно? — Стены тонкие. — Она кивнула на дверь. — Иди открой. Я за халатом. Он вздохнул, поправил рубашку — не застегнул, потому что застёгивать было уже как-то поздно — и пошёл открывать. На пороге стояла не соседка. Саша увидел его и несколько секунд просто смотрел — с тем выражением человека, которому дали задачу, которую он не ожидал решать в понедельник утром. Молодой, темноволосый, с той породой в лице, которая бывает у людей, выросших рядом с сильными женщинами и впитавших это помимо воли. С улыбкой — которая, впрочем, немедленно исчезла, как только он увидел Сашу. Никита Ларин, он же Минаев, перевёл взгляд на номер квартиры. Потом обратно на Сашу — на расстёгнутую рубашку, на растрёпанные волосы, на всё то, что не требовало никаких дополнительных объяснений. Его лицо прошло за три секунды путь от удивления через догадку к тому выражению, которое бывает у братьев, когда они очень не хотят понимать то, что уже поняли. Из глубины квартиры донёсся голос Жанны — лёгкий, совершенно не подозревающий: — Антонина Анатольевна, если мы вам мешали — прошу прощения. Вы же сами мне говорили: найди себе кого-нибудь. Вот, нашла. Она появилась в коридоре — в халате, с полотенцем на плечах, на ходу убирая мокрые волосы — и подняла взгляд на дверь. Увидела брата. — Никита. Пауза. Та особенная пауза, в которой умещается очень много. Никита медленно перевёл взгляд с сестры на Сашу. С Саши — обратно на сестру. Потом снова на Сашу — и в этом взгляде было то, что бывает у людей, когда ответ очевиден, а принять его всё равно непросто. — Ты. Спишь. С моей сестрой. Это не было вопросом. Саша открыл рот — но не успел. Кулак прилетел быстро и без предисловий — коротко, по скуле. Саша качнулся назад, но удержался. Жанна оказалась между ними в ту же секунду — как будто она ждала этого и просто выбирала момент — и упёрлась ладонью в грудь брата. — Никита. — Голос у неё был ровный, но с тем особым качеством, которое не требует повышения тона. — Что на тебя нашло. Успокойся. Заходи.