Ходячее бедствие!

Они вошли на кухню втроём. Жанна мягко, но без лишних слов надавила Саше на плечи и усадила его на стул — он не сопротивлялся, только проводил её взглядом, пока она шла к холодильнику. Достала из морозилки формочки для льда, завернула в полотенце, вернулась — и приложила к его скуле. Задержала руку. Пальцы сами прошлись по коже — осторожно, почти незаметно, но он почувствовал и ничего не сказал, только, принимая компресс, погладил её пальцы и посмотрел на неё так, что она отвела взгляд первой. Никита стоял у окна, спиной к ним, держась за висок — то ли от стыда, то ли от злости, которая ещё не до конца ушла, то ли от обоих сразу. За его спиной из тостера выстрелили тосты. Жанна положила их на тарелку. Поставила на стол. И только тогда заговорила — ровно, без крика, что было в каком-то смысле хуже крика. — Что на тебя нашло? Зачем руки распускать? Никита обернулся. В его взгляде было то выражение, которое бывает у людей, абсолютно убеждённых в своей правоте и одновременно понимающих, что убедить в этом собеседника не получится. — Ты спишь с Воропаевым. С ума сошла. — Здрасьте, приехали, братец. — Жанна скрестила руки. — Ты будешь говорить мне, что отношения с Воропаевым — это неправильно? Ты? Серьёзно? Где тут скрытая камера, скажи, чтобы я знала, куда махать рукой и улыбаться. — Жанна, ты не выдержишь того, что устроит тебе отец, когда узнает. Я с трудом его выдерживаю — а ты с ним… это совсем другое... — Никита. — Она произнесла его имя так, как произносят последнее предупреждение. — Я куда худшие вещи выдерживала в своей жизни. Я разберусь с отцом. — Да... ну это другое. — Он шагнул от окна, и в его голосе появилось что-то более острое — уже не злость, а что-то, что болит. — Ты так старалась нас помирить, что пошла работать в «Зималетто» — только чтобы успокоить его эго и чтобы он начал со мной нормально разговаривать. Не для этого ли ты всё это делала? Ради семьи. Ради нас всех. И что будет, когда он тебе устроит то же, что устроил мне? Эти вырванные годы. На кухне стало тише, был слышен тик настенных часов. Жанна смотрела на него — и впервые за утро в её взгляде появилось что-то кроме раздражения. Что-то живое и уязвимое, то, что она обычно не показывала ни при ком, даже при Никите. — Слушай, — сказала она тише. — Я сама разберусь. Я со многим разбиралась — и с этим справлюсь. Мама уже всё поняла. Саша посмотрел на неё, выдохнул, немного подняв бровь от интереса, и поправил компресс. — Да и ко всему, Саша тебе не Кира... — продолжил Никита, и в его голосе зазвучала та самая братская опека, которая может быть хуже любой критики. — Он же мерзавец. Саша ухмыльнулся, поправляя компресс. — Никита, ты в своём уме? — Жанна даже не повысила голос, но он стал таким, что воздух вокруг будто загустел. — Я, по-твоему, не понимаю ничего в этой жизни и подпускаю к себе всех подряд? Если он рядом со мной, значит, меня в нём всё устраивает. Ты меня что, не знаешь? К чему это приставание с утра пораньше? Да и вообще, откуда это братское волнение? Ты им редко страдаешь и точно не в вопросах моей личной жизни. — Да потому что ты раньше... — Никита сделал неопределённый жест рукой, показывая на Сашу, и прикоснулся к виску, — не позволяла себе такого. — Я могу просто поинтересоваться, почему я мерзавец, Никита? — спросил Саша, поправляя компресс. — Я-то знаю, что я мерзавец, просто всегда интересно услышать новую версию. — Ты бабник. Саша ухмыльнулся. — Это ты мне говоришь? — О тебе ходят ужасные истории, Саша. — Я убиваю пенсионеров, наверное, ради выгоды? — Саша усмехнулся. — Или дело в том, что мои родители когда-то отжали ваш бизнес? Но, по-моему, тебя это меньше всех волнует. Никита прислонился к подоконнику и посмотрел на Жанну. — Ты сильная, Жанна. Но ты не выдержишь того, что устроит тебе отец. Ты слишком их любишь. — Я думала, когда скажу отцу — у меня будет поддержка брата. — Пауза от Жанны была хуже выстрела. — Но ты поступаешь в своём стиле. Думаешь о себе и о своём раненом эго. Ты знаешь, что я добьюсь своего — потому что это я. Рано или поздно отец примет это. И я в шоке от тебя, Никита. Я ожидала такой реакции от кого угодно. Но не от тебя. Последние слова упали тихо — и именно поэтому попали точно. Никита увидел это в её глазах — что задел. По-настоящему задел. И на его лице что-то сдвинулось. Саша встал. Поставил компресс на мойку — спокойно, без театральности — и повернулся к Никите. Голос у него был ровным, но в нём было то качество, которое не требует повышения тона, чтобы быть услышанным. Он сам не понял, как у него включился инстинкт защитника... настолько, что он еле сдержался, чтобы сейчас не заехать по лицу Никите — этим бы он ещё больше её ранил. — Ты лучше бы так сестру защищал там, где ей нужна была твоя помощь, Никита. — Саша говорил тихо, но каждое слово падало в тишину, как камень в стоячую воду. — Я мерзавец, но сестёр одних не оставлял. Не смей её расстраивать, слышишь? — А то что? — А то я тебя отправлю туда, откуда ты приехал. Нет чтобы поговорить с сестрой нормально — расстроил Жанну. Зачем? Она мало делает для вас всех? Я тебе говорю — и надо будет, скажу вашему отцу. Не смей её обижать. Вы что, совсем совесть потеряли? Девушка ради вас в огонь и в воду, хочет помирить двух истуканов, закрыть травмы семьи — и в благодарность истерики брата в понедельник с утра? Тишина. Никита смотрел на него — с удивлением, которое он не успел спрятать. Смотрел на то, как этот человек стоит перед его сестрой и закрывает её от него — буквально плечом, — и отчитывает его как школьника, и голос не дрожит, и взгляд не отводит. Никита даже ухмыльнулся — против воли, потому что такого он не ожидал. Жанна за его спиной подняла глаза на Сашу. Посмотрела на него так, как смотрят на человека, который только что сделал что-то, от чего внутри что-то сдвигается и встаёт на место. Она смотрела на него непозволительно нежно. Совершенно не скрывая этого. — Сестра, — сказал Никита, переведя взгляд с Саши на Жанну, — ты тут говорила — до того, как твой ухажёр взялся меня воспитывать, — что планируешь переубедить отца. И что, сколько бы времени это ни заняло, ты это сделаешь. Я правильно понял, что ты считаешь это всё серьёзным? — Он кивнул в сторону Саши. — А вдруг пройдёт? Романчик? — Зачем ты тогда его ударил, — сказала Жанна спокойно, — если, по-твоему, это романчик, который пройдёт? И зачем читаешь мне нотации про отца? — Она чуть наклонила голову. — Ты ударил потому, что знаешь: у меня дома не бывает тех, к кому я несерьёзно. Вот ты и разозлился. Но я в шоке от тебя, Никита. — Никита, — сказал Саша просто. — Я люблю твою сестру. У нас всё серьёзно. Принимай этот факт. Кухня замерла. Никита замер. И Жанна — за спиной Саши, прислонившаяся к кухонному гарнитуру, — тоже замерла. Она ещё не слышала этого от него — вот так, прямо, без намёков и оговорок. Просто: люблю. Всё серьёзно. И стоит как стоял — спокойно, не оглядываясь на неё за подтверждением, потому что не нуждается в нём. Она смотрела на его спину и чувствовала, как что-то тёплое и не очень управляемое поднимается откуда-то снизу и добирается до глаз — и она совершенно не была намерена это показывать, но глаза улыбались сами, без её разрешения, и с этим ничего нельзя было поделать. Никита смотрел на Сашу секунду. Потом — на сестру. Потом снова на Сашу. Потом обошёл его. Подошёл к Жанне — и обнял её молча, крепко, по-братски, так, как обнимают, когда виноваты и не очень умеют это говорить словами. Она не отстранилась. Выдохнула тяжело — но не обняла в ответ. — Извини, — сказал он тихо. — Я вспылил. Я просто волнуюсь о тебе. На себя мне уже давно плевать — я в семье уже давно персона нон грата. Но тебе будет сложно. — Пауза. — Хотя я и вправду забыл, что ты — это не я. Ты этого не допустишь. Прости. Он поцеловал её в висок. Она молчала секунду. — Злая на тебя. Безумно злая. Псих. — Знаю. — Псих, — повторила она — но уже тише, и в этом повторении не было прежней остроты. — Попроси прощения у того, кому по скуле заехал, — сказала Жанна, не отталкивая руку брата, который упорно щёлкал её то по носу, то по щеке в попытках расшевелить. — Ничего подобного, — невозмутимо ответил Никита. — Это за то, что осмелился к тебе приблизиться. Посмотрим ещё, достоин ли он. — Никита, что с тобой? — Жанна в шоке посмотрела на брата. — Я помню один период жизни этого молодого человека, — сказал Никита, поворачиваясь к Саше с тем выражением прокурора, который наконец добрался до главного обвинения. — Загул называется. — Это было давно. — Саша пожал плечом без малейшего раскаяния. — И бывает с каждым. Я тогда не был в отношениях и жил соответственно один. Ты не видел меня в отношениях. Ты не знаешь, какой я в отношениях. — Никто не видел тебя в отношениях, — продолжал Никита с интонацией человека, который подготовил этот аргумент заранее. — Ты кобель, Саша. Но посмотрим — может, случилось чудо и ты трансформировался в порядочного мужчину. — А ты трансформировался? — Саша ухмыльнулся. — Я помню, ты тоже был достаточно ветреным в некоторый период своей жизни. — Я тогда был один! — ляпнул Никита. Пауза. Жанна и Саша посмотрели на него одновременно. Потом переглянулись. И засмеялись — оба, почти одновременно. И Никита секунду держался, но потом тоже хмыкнул и махнул рукой. — В общем, — сказал он с достоинством человека, который проиграл этот раунд, но не намерен это признавать официально, — я за тобой слежу. Я вернулся, полгода точно буду в Москве. Слежу. И если что — ударю сильнее. — Удар хороший, кстати, — признал Саша, ещё раз поправив скулу. Жанна немедленно потянулась и прошлась пальцами по его щеке — проверить, — потому что он стоял по левую руку от неё, и это было совершенно естественно и совершенно не предназначалось для посторонних глаз. Никита посмотрел на это. Посмотрел в сторону. — Так, я не хочу это видеть. Где тут кофе? Я слышу запах кофе. Он начал открывать шкафчики в поисках чашки с таким деловым видом, будто пришёл сюда именно за этим. Саша — уже совершенно как у себя дома — потянулся к верхней полке, достал чашку и молча протянул ему. Никита взял. Посмотрел на полку. Посмотрел на Сашу. Хмыкнул. Жанна еле сдержала улыбку. — Он всегда так отгонял от тебя мужчин? — спросил Саша, сделав глоток кофе. — Или только мерзавцам и бабникам такая честь? — Вообще-то не всегда, — задумчиво сказала Жанна. — С Колей было нормально. А с Хансом я его вообще не знакомила — Никита тогда в Норвегии не был. — Коля не говорил тебе, что я сломал ему руку после вашего развода? — спросил Никита, отпивая кофе с совершенно невозмутимым видом. Жанна медленно повернулась к нему. — Ты сломал ему руку? Он говорил, что упал. — Ну... когда он начал тебя винить в вашем разводе, я ему популярно объяснил, что он в корне неправ. — Никита пожал плечом. — Он упал. В процессе объяснения. — Тебя не было в городе! — Я приехал. Поговорил с человеком. Уехал. Жанна смотрела на него секунду. Потом улыбнулась — мягко, против воли, той улыбкой, которую не удерживают. — А того странного мальчика из лицея помнишь? Уильям... — сказал Никита. — Помню. — Я ему тоже намекнул, чтобы не беспокоил меня без нужды. — Господи, он даже за руку меня ни разу не держал. — Но хотел. А я попросил его пройти тест на наркотики — всего лишь. Он отказался. Представляешь, наркомана мне ещё не хватало рядом с тобой. — Он не был наркоманом, Никита! — Откуда ты знаешь? Я проверял — ты нет. Жанна посмотрела на него с тем выражением, которое бывает, когда обнаруживаешь что-то давно существовавшее, о чём понятия не имел. — Вот тебе новость — у меня брат-защитник. Мать моя женщина. Никита опёрся на гарнитур и обнял её за плечи — по-хозяйски, по-братски, с той небрежной нежностью, которая бывает только между людьми, выросшими под одной крышей. Она положила голову на его плечо. — Говорят, девушки находят кого-то похожего на отца или на брата. — Он бросил взгляд на Сашу — быстрый, изучающий, и в нём была уже не злость, а что-то другое, более осторожное. — Я боялся, что найдёшь кого-то похожего на меня. А ты нашла на отца. Жанна посмотрела на Сашу. Саша смотрел на неё. И в этом взгляде — поверх кофейной чашки, из объятий брата, поверх всего этого утра с его компрессами и сломанными руками и неловкими признаниями — было что-то такое тёплое и абсолютно никуда не торопящееся, что Жанна на секунду забыла, что в кухне кто-то ещё есть. — Хуже, — сказала она наконец — тихо, почти только для него. — Нашла на себя. Саша чуть улыбнулся. Когда в его кружке не осталось кофе, он взял Жаннину, сделал глоток и поставил обратно, чуть поджав губы. Жанна улыбнулась в ответ. Никита наблюдал за ними с выражением человека, который понял больше, чем хотел, и теперь это переваривал. — Так, — сказал он наконец, ставя чашку. — Я всё ещё слежу за тобой, Воропаев. — Я в курсе, — сказал Саша. — И удар у меня хороший. — Знаю. Ты уже демонстрировал. — Просто чтобы мы понимали друг друга. — Понимаем. Никита посмотрел на сестру. Потом на Сашу. Потом снова на сестру — и в его взгляде было то, что бывает у братьев. Он тяжело выдохнул и закрыл глаза, чтобы этого не видеть. — Ладно, — сказал он. — Где у тебя тосты? Я с дороги... Это твои фирменные с сыром, правда? — Да, с сыром и инжирным вареньем. — Не знал, что ты начала плотно завтракать. Жанна ухмыльнулась про себя и решила не комментировать причину плотного завтрака. — Поменялась привычка... Она подмигнула Саше. И в этот момент в дверь снова позвонили. Жанна напряглась. — Никита, ты кому говорил, что приехал? — Да кому… Только ты и мама меня и ждёте. Маме решил сказать днём. Она направилась к двери и открыла её. Она уже была готова увидеть апостола Михаила на пороге своей квартиры, но, открыв бронированную дверь, увидела Рому. И удивилась — её лицо это очень красноречиво выражало. Он стоял, согнувшись, уперевшись руками в колени, и пытался отдышаться так, будто только что пробежал марафон. Впрочем, судя по его виду — раскрасневшееся лицо, сбившееся дыхание, рубашка, выбившаяся из брюк, — он действительно бежал. Или очень быстро шёл. Или летел, но приземлился неудачно. — Так... Жанна... — выдохнул он, поднимая указательный палец вверх, как будто собирался произнести важную речь. — Где твой телефон, мать твою? — Наверное, разрядился, — Жанна моргнула, пытаясь осознать происходящее. — Точно. Я его вчера не поставила на зарядку. — Не поставила она... — Рома закатил глаза и прислонился плечом к косяку, пытаясь восстановить дыхание. — Отлично. Просто отлично. Он сделал глубокий вдох, схватился за бок и продолжил: — Чёртов лифт... был занят. А я бежал к тебе, чтобы сказать важную вещь! Кира позвонила твоему брату. Мне Эля сказала. Кира не сказала ей, что именно сказала ему, только сказала Эле, что жалеет, что позвонила, и я подумал... что тебе... тебе ведь это надо знать? Он выпалил это всё на одном дыхании и снова согнулся, держась за бок. Жанна смотрела на него с выражением лёгкого ужаса пополам с восхищением. — Ты бежал? — А что мне оставалось? — простонал Рома. — Ты не берёшь трубку, у лифта очередь, как в мавзолей, а у меня информация! Саша вышел из кухни и остановился в дверном проёме, скрестив руки на груди. На его скуле красовался свежий синяк, но выражение лица было невозмутимым. — Малина, — протянул он с лёгкой усмешкой. — Ты, как всегда, вовремя. Прямо курьерская служба доставки новостей. Рома выпрямился, перевёл взгляд с Жанны на Сашу — и тут его глаза расширились. — Ого, — сказал он, разглядывая Сашину скулу. — А ты чего такой? Встретился с дверью? Или с кем-то ужин не поделил? — С братом её, — Саша кивнул в сторону кухни совершенно будничным тоном. Рома моргнул. Потом перевёл взгляд на Жанну. Потом снова на Сашу. — С каким братом? У неё же... Он не успел договорить. Из кухни, жуя сырный тост с таким видом, будто это самое важное занятие в его жизни, вышел Никита. Он остановился, пережёвывая, перевёл взгляд на Рому — и замер с набитым ртом. — Это ещё кто такой? — спросил он, прожевав и проглотив с видимым усилием. — Погоди... — Он прищурился, разглядывая Рому. — Ты же друг того пи**ра Жданова. Точно, я помню тебя. Ты мне тогда безумно не понравился. — Никита... — начала Жанна тоном, который обещал долгие и мучительные объяснения. — Подхалим, — закончил Никита, отправляя в рот ещё кусок тоста. — Что этот подхалим тут делает? И откуда он знает, что мне звонила... Рома выпрямился во весь рост. Посмотрел на Никиту. На Сашу. На красную скулу Саши. На слегка шокированное лицо Жанны. И выдал: — Я больше ему не друг. Никита замер с тостом на полпути ко рту. — Чего? — Рома... — Жанна вздохнула. — Никита, это наш троюродный брат. Никита опустил тост. — Что? — И да, — добавила Жанна, глядя на брата с выражением «пристегнитесь, будет турбулентно», — Света жива. И, ко всему прочему, она бывшая жена моего крёстного. Никита поперхнулся. Он закашлялся так, что Саше пришлось подойти и несколько раз стукнуть его по спине. Тост выпал из рук и приземлился точно на идеально чистый пол. — Чего?! — выдавил Никита, когда смог дышать. — Очень информативный диалог, — прокомментировал Саша, глядя на эту сцену с философским спокойствием. — А ты когда мне сказать собирался, что тебе Кира позвонила? — повернулась Жанна к Никите. Рома, который всё ещё пытался отдышаться, махнул рукой. — Давайте... все... кофе попьём... — прохрипел он. — Да, сестрёнка, а этому бледному... воды налейте... он сейчас душу Богу отдаст в твоей прихожей. Никита кивнул на Рому, который стоял, прислонившись к стене, и никак не мог отдышаться. Никита тёр висок, пытаясь уложить в голове всё, что только что услышал. Картинка никак не складывалась — слишком много информации для одного утра, слишком много воскресших мёртвых и внезапных родственников. — Так, давай по порядку, — сказал он, глядя на Жанну. — Света — его мать. — Кивок в сторону Ромы. — Его отец в психушке. Света дважды воскресала. Она жена Жоры. Он только недавно узнал, что мать жива. А Света скрывалась из-за Ждановых и Малиновского-старшего. — Он перевёл дух и посмотрел на сестру круглыми глазами. — Твою мать, сестра... Как ты тут не спилась? Да и послал же бог горе-кузена. Он посмотрел на Рому, который всё ещё пил воду, держась за левый бок с таким видом, будто только что пробежал кросс по пересечённой местности. — Так мчался к тебе, сказать, что я на подходе... мило-то как... — прищурился Никита. — Вы когда так спелись, сестра? — Ревнуешь? — Жанна пошутила, включив телефон на зарядку и, садясь, сделала глоток воды, наблюдая за реакцией брата поверх стакана. — Может, немного, — признался Никита, и в его голосе действительно проскользнула та самая братская нотка, которую невозможно подделать. — Всю жизнь я был тебе единственным братом. Жанна поставила стакан, подошла к нему и чмокнула в щёку — быстро, по-свойски, так, как делала всегда, когда хотела его успокоить. Никита тут же поймал её руку и поцеловал пальцы — старый привычный жест, который у них был с детства. — Ладно, — сказал он, отпуская её руку. — Будем знакомиться с кузеном. — Он повернулся к Роме. — А тётушка где? Света? — У Жоры, — ответила Жанна. — Глупый вопрос, — Никита мило улыбнулся. — Не подумал. — Ты скажи мне, мой братец единственный, — Жанна прищурилась. — Ты приехал, потому что закончил работу? Или тебе кто-то позвонил? Никита вздохнул. Посмотрел в окно. Потом снова на неё. — Я должен был закончить через неделю. Вчера мне позвонила Кира. Мы поговорили... и я почувствовал, что должен быть тут. Начал волноваться. За тебя. И за неё. Саша сидел рядом и посмотрел на Никиту. — Ты сказал, что приедешь? — Нет, — Никита покачал головой. — Просто поговорил. Но ничего не сказал. Сказал только, что она может мне позвонить, если захочет поговорить... — Почему не сказал? — Жанна прищурилась ещё сильнее. В её взгляде читалось, что она уже догадывается об ответе. Никита помолчал. Потом выдохнул. — У нас ничего не может быть с Кирой, Жан. Я обручился. С той девушкой, о которой тебе рассказывал. Жанна округлила глаза. — Так быстро? Поверить не могу... — Да, всё закрутилось. — Никита провёл рукой по лицу. — Я приехал, потому что волновался о вас. Но не хочу... — Он запнулся. — Ты понимаешь. Она кивнула. Понимала. Ещё как понимала. Телефон зазвонил. Жанна взглянула на экран и закатила глаза — на дисплее высветилось: «Павел Жданов». — Припаршивого вам утра, Павлюша, — ответила она с той интонацией, которая у нормальных людей вызывает желание спрятаться под стол. — И вам того же, Жанночка... — голос в трубке звучал напряжённо, с той особенной хрипотцой, которая бывает у людей, которые не спали всю ночь. Никита ухмыльнулся и вопросительно посмотрел на сестру. Она подмигнула ему и демонстративно посмотрела на часы. 9:25. — Боитесь, что я не приду на похороны? — спросила она сладко. Павел усмехнулся в трубке — нервно, сдавленно. — Кто знает... похороны ли... — Ну конечно, никто не знает, — Жанна покачала головой, хотя он этого не видел. — Поэтому вы и звоните, да? Потому что не похороны? Она услышала, как он сглотнул на том конце провода. Попала в точку. Он звонил не из злорадства, а из паники. Он звонил, потому что компания разваливалась, а он не знал, что делать. Потому что его упрямство сейчас стоит ему всего. — Я немного опаздываю, — сказала она буднично. — Знаете, я была примерным работником, и если опоздаю — проблем не будет, думаю. — Конечно, — ответил Павел слишком быстро. — Приезжай, когда хочешь. — До скорого. Она нажала отбой и тяжело выдохнула. — Долго ещё это? — спросил Никита, наблюдая за ней. — Немного осталось, — ответила она тихо. В дверь опять позвонили. Саша, стоявший ближе всех, спокойно погладил её по руке. — Это мой костюм. Никаких больше сюрпризов. Она улыбнулась — устало, но тепло. — Я переодеваться. — Я возьму костюм. — И да, — Жанна повернулась к Никите и Роме, которые всё это время наблюдали за сценой с разной степенью любопытства. — Парни, попробуйте поговорить. Никит, не обижай Рому... он славный, ладно? — Да, я славный. И я правда рад, что мы наконец-то познакомимся... — добавил Рома. Никита покивал и посмотрел на Рому, потом на сестру — и снова кивнул, дав понять, что не будет на него давить. — Кстати, Рома сейчас работает с Виноградовой. Реклама, пиар. Всё, что ты любишь. — Она посмотрела на брата. — И, Рома знатно так подставил Жданова-младшего. Абсолютно заслуженно. Вот вам темы для обсуждения. Саша тем временем открыл дверь. На пороге стоял Пётр с костюмом в чехле. — Доброе утро, Александр Юрьевич. Ваш костюм. — Доброе утро, Пётр, — сказала Жанна, проходя мимо. — Проходи, угощайся кофе. Там на кухне компания не самая лучшая, но, если хочешь, можешь с кофе спрятаться в гостиной. Она скрылась в спальне, оставив мужчин разбираться самостоятельно. Саша взял костюм, мельком взглянул на Петра, затем проводил взглядом Жанну до спальни. Потом снова посмотрел на Петра и кивнул в сторону кухни: — Иди, Пётр. Там, правда, весело. Если любишь драму — послушай. А если нет... гостиная там. — Он, как у себя дома, показал, где можно спрятаться от гостей. Пётр с сомнением посмотрел в сторону, откуда доносились голоса, и осторожно заглянул на кухню. — А пистолет с собой брать или без? Саша усмехнулся и пошёл переодеваться в гостевую ванную. Жанна закрыла дверь спальни и прислонилась к ней спиной, прикрыв глаза. В груди разливалось что-то тёплое, почти забытое — то, что она считала уже не почувствует. Так она думала до встречи с ним. Она улыбнулась. Сама себе. Этой дурацкой улыбкой, которую не могла сдержать, даже если бы захотела. «Я люблю твою сестру». Он сказал это так просто. Так спокойно. Без пафоса, без подготовки, без оглядки на то, что Никита мог подумать или сказать. Просто поставил факт перед её братом, как ставят чашку на стол — уверенно, без лишних движений. Жанна провела рукой по лицу, пытаясь стереть эту улыбку, но она возвращалась снова и снова. Она помнила каждую деталь той минуты. Как Саша стоял — ровно, спокойно, с этой своей невозмутимостью, за которой на самом деле столько всего. Как его голос прозвучал — низко, без тени сомнения. Как он не обернулся на неё, не искал подтверждения, не нуждался в том, чтобы она кивнула или поддержала. Он просто сказал. Потому что так думал. Потому что так чувствовал. «Я люблю твою сестру». Жанна открыла глаза и посмотрела на себя в зеркало. В глазах — тот самый свет, который приходит сам, без разрешения, и убрать его невозможно. Она фыркнула собственному отражению, но улыбка не исчезла — только стала шире. — Ларина, — прошептала она, — как же ты влипла. Она подошла к шкафу и провела рукой по вешалкам. Ноябрь за окном был серым и холодным, но сегодня ей хотелось одеться так, чтобы каждая деталь кричала о том, что она жива, что она любима. Одеться красиво — это всегда помогало. Обычно помогало сражаться и чувствовать себя уверенно, а сегодня вещи будто сами выбрались, потому что внутри всё пело. Офисный дресс-код диктовал свои правила. Но Жанна умела играть по правилам так, что они начинали работать на неё. Её пальцы остановились на костюме цвета тёмной вишни — глубокого, насыщенного оттенка, который при свете дня казался почти бордовым, а в искусственном свете обещал вспыхивать алыми искрами. Это была покупка «на настроение», но она знала, что его день придёт. Брюки с высокой посадкой, сшитые из плотной итальянской шерсти, сидели идеально — ни единой складочки там, где не надо, ни натяжения там, где оно могло бы выдать лишнее. Каждый изгиб бёдер был подчёркнут, но без единого намёка на вызывающую откровенность. Пиджак на запах, с двойным рядом пуговиц, был настоящим произведением искусства. Жанна накинула его на голое тело, и ткань мягко обхватила плечи, легла по груди, образуя глубокий, но не откровенный вырез — ровно настолько, чтобы заставить взгляд задержаться на секунду дольше, чем того требуют приличия. Пиджак был перехвачен на талии тонким поясом из того же материала, и это превращало строгий офисный костюм в нечто совершенно иное — женственное, опасное, роскошное. Лацканы расходились, открывая ключицы, линию шеи — то самое место, куда он любил целовать её по утрам, когда думал, что она ещё спит. Жанна провела пальцами по поясу, поправила его, посмотрела на себя в зеркало. В этом костюме она была женщиной, которая знает, чего хочет — и кого хочет. Волосы она оставила распущенными — тёмные волны падали на плечи, касались воротника пиджака, и в этом была та самая небрежность, которую она не могла позволить себе в обычные дни. В обычные дни волосы были убраны, заколоты, спрятаны — лишнее оружие, лишняя слабость. Сегодня она хотела чувствовать их на плечах, этот лёгкий вес, эту свободу. Макияж был почти незаметным — только тушь, делающая взгляд глубже, и вишнёвая помада, которую она нанесла медленно, внимательно, чуть прикусив губу после, чтобы цвет стал ровным, бархатистым, чуть приглушённым. Не кричащим. Не вызывающим. Просто — её. Украшения она выбрала быстро. С рубинами... Рубины были её камнем. Страстные, опасные, непокорные. Она надевала их, когда нужно было чувствовать силу. Сегодня она надевала их, чтобы чувствовать себя. Она сама не понимала, почему до сих пор улыбается. Стоя перед зеркалом, поправляя рубин на цепочке, она поймала своё отражение — и снова эта дурацкая, счастливая улыбка, которую никак не удавалось стереть. Губы сами собой тянулись вверх, уголки глаз складывались в мягкие морщинки, и она выглядела... счастливой. Она не ожидала услышать эти слова так быстро. Не так — без подготовки, без красивых жестов, без того, чтобы подвести к этому разговору, выстроить сцену, выбрать момент. Он просто сказал. Она думала, что привыкла к неожиданностям. Что её трудно удивить. После всего, что она прожила, несмотря на молодой возраст, она была уверена, что уже никогда не будет по-настоящему удивлена. Но она не ожидала, что, услышав эти слова, так бурно отреагирует. Внутри всё взорвалось. Не громко, не разрушительно — наоборот, тихо, почти невесомо. Как будто где-то глубоко, в самом центре, лопнула какая-то давно затянувшаяся пломба, и оттуда хлынул свет. Тёплый, живой, настоящий. Она почувствовала, как что-то оттаивает, как возвращается способность чувствовать то, что она запретила себе после неудачного брака. Да, она понимала, что влюблена. Знала это уже давно — с того вечера в её прихожей, когда он пьяный пришёл доказать, что не поехал со своей бывшей к себе. Она понимала, что влюблена. Но только сейчас поняла, что это не просто влюблённость. Это любовь. Она должна была испугаться. Жанна Ларина боялась только одного — потерять контроль. Она строила свою жизнь как крепость: каждый камень на своём месте, каждая бойница пристреляна, каждый вход защищён. Она должна была испугаться. Но не испугалась. Это удивило её больше всего. Вместо страха — облегчение. Вместо желания закрыться — желание открыться. Вместо паники — тихая, спокойная уверенность, что всё правильно. Что эти слова — те самые. Что этот человек — тот самый. Что она не делает ошибку — она делает выбор. Она нанесла свой любимый аромат духов и улыбнулась. Направилась — она точно знала, куда направляется — в ванную, к Саше. Саша стоял перед зеркалом в ванной комнате для гостей и пытался справиться с запонками. Руки не слушались. Он смотрел на своё отражение и не мог поверить, что всего полчаса назад произнёс эти слова. Вслух. При свидетелях. При её брате, который ещё час назад хотел его убить. «Я люблю твою сестру». Он не планировал этого. Совсем. Это вырвалось само — так, как вырывается только то, что действительно важно. То, что копилось внутри неделями, месяцами, каждой минутой, проведённой рядом с ней. Саша провёл рукой по лицу и усмехнулся. — Воропаев, — сказал он своему отражению, — ты с ума сошёл. Но усмешка не исчезала. Потому что внутри было что-то большее, чем страх или сомнение. Там было тепло. Там было чувство, которого он не испытывал никогда в жизни. То, от чего хотелось улыбаться, как идиоту, и одновременно хотелось защищать её от всего мира. Он вспомнил её глаза в ту секунду. Когда он сказал эти слова, она стояла за его спиной — и он кожей чувствовал её взгляд. А когда обернулся, увидел то, что заставило его сердце пропустить удар. Она смотрела на него так, как не смотрела никогда. Без брони. Без защиты. Просто Жанна — живая, настоящая, с этим тёплым светом в глазах, который она никому не показывала. Запонки наконец поддались. Он застегнул манжеты, поправил воротник рубашки, провёл рукой по волосам. В зеркале отражался мужчина, который за эти месяцы изменился до неузнаваемости. Не внешне — внутри. И эта женщина, её голос, её руки, её смех — всё это было причиной. Он уже потянулся к пиджаку, когда в дверь тихо постучали. Три удара. Коротких, уверенных. Он узнал бы этот ритм где угодно — она стучала так же, как ходила, как говорила, как брала его за руку. Три удара — её фирменный знак, тот самый, которым она отбивала дробь по столу, задумавшись, или по подлокотнику кресла, ожидая решения. Даже каблуками она выстукивала этот ритм, когда шла по коридору, — и он всегда знал, что это она. Он открыл. Она стояла на пороге. Саша замер. Она редко носила красный. Знала: огонь незачем облекать в алые рамы — он и так горит, он и так виден, он и так жжёт через любую ткань. Но сейчас этот цвет был ей к лицу. Настолько, что у него перехватило дыхание. Красный не кричал на ней — он горел. Тлел. Обволакивал её фигуру плотным, бархатным пламенем, которое, казалось, исходило изнутри — от её кожи, от её крови, от того самого огня, который он так любил в ней. Она и без того была безумно красивой. Всегда. В любом цвете, в любом свете, в любой час. Но сейчас... сейчас она казалась ему чем-то неописуемо волшебным. Женщиной, которая не просто носит красное, а сама является источником этого цвета. Женщиной, ради которой можно сжечь дотла — и не пожалеть. Саша выдохнул. Медленно. Сквозь зубы. — Ничего себе, — сказал он, и голос прозвучал хрипло, даже для него самого. Он провёл взглядом по ней — от макушки до кончиков сапог, от рубинов на запястьях до выреза пиджака, от распущенных волос до этой помады. — Ты идёшь на работу или на подиум? Она улыбнулась — той самой, кошачьей улыбкой, от которой у него сносило крышу. — На работу. — Она чуть наклонила голову, и серьги качнулись, бросив алые блики на её шею. — Но хочу, чтобы ты помнил, что я там делаю весь день. — Я теперь вообще ничего не смогу делать, — сказал он, — кроме как думать об этом. Она шагнула внутрь. Дверь за ней закрылась. — Я тоже... — сказала она тихо, глядя ему прямо в глаза. — Я тоже люблю тебя, Саша. Он застыл. — Что? — Я люблю тебя, — повторила она. Саша смотрел на неё — и видел, как её глаза блестят. Как в них нет ни грамма игры, ни капли той брони, которую она носила. Только правда. Только она. Только это признание, которого он ждал, сам не зная об этом. — Жанна... — выдохнул он. Она подошла ближе. Её пальцы скользнули по его рукам — легко, почти невесомо, но от этого прикосновения по коже побежали мурашки. Она рисовала какие-то свои, только ей ведомые узоры на его запястьях, на внутренней стороне локтя, на предплечьях, и каждое движение заставляло его сердце биться чаще. Аромат её духов — терпкий, тёплый, с нотами ириса и кожи — заполнял всё пространство вокруг, смешиваясь с запахом её волос, её кожи, её близости. Она подняла на него глаза. Улыбнулась. — Ты дышишь, Воропаев? Он не стал отвечать. Он притянул её к себе — резко, жадно, не давая опомниться. Одной рукой обхватил за талию, чувствуя, как плотная ткань пиджака скользит под ладонью, как пояс на талии предательски подаётся, когда он прижимает её ближе. Второй — за шею, запуская пальцы в её волосы, в эту тёмную волну, которую она сегодня оставила свободной. И поцеловал — медленно, глубоко. Его рука скользнула по её спине, чувствуя каждый позвонок под тканью. Она выдохнула ему в губы — и этот выдох был слаще любого признания. Её пальцы вцепились в его рубашку, притягивая его ещё ближе, будто между ними всё ещё было слишком много воздуха. Она отвечала — жадно, откровенно, отдавая всю себя в этом поцелуе. Он чувствовал, как её губы раскрываются под его, как её пальцы поднимаются к его волосам, как она прижимается к нему всем телом, будто хочет раствориться в нём. Рубины на её запястьях холодили кожу там, где её ладони касались его шеи, и этот контраст — холод камня и жар её тела — сводил с ума. Когда они оторвались друг от друга, дышали оба тяжело. Её помада чуть размазалась, и он провёл большим пальцем по её губе, стирая лишнее, чувствуя, как она вздрагивает от этого прикосновения. — Я не дам тебе отсюда выйти, — прошептал он, касаясь губами её виска, чувствуя, как бьётся пульс под тонкой кожей. — А если не выйду, — ответила она, запрокидывая голову, чтобы посмотреть ему в глаза, — Никита выломает дверь. — Пусть начинает. Она улыбнулась. И чмокнула его в губы — быстро, но с той особенной нежностью, от которой у него внутри всё переворачивалось. — Надевай пиджак, Воропаев. — Она поправила воротник его рубашки, провела пальцами по лацканам, будто проверяя, всё ли на месте. — У нас похороны на этой неделе... И выскользнула за дверь, оставив после себя аромат духов, тепло поцелуя и ощущение, что мир сдвинулся с места. Жанна направилась на кухню. Проходя мимо гостиной, она заметила Петра. Он сидел в кресле с идеально прямой спиной, держа чашку кофе так, будто это была не чашка, а священная реликвия, которую вручили ему на временное хранение под расписку. Под кружкой лежала салфетка — предусмотрительно подложенная, чтобы ни капли не упало на идеально чистый журнальный столик. Пётр вообще был человеком порядка. Увидев Жанну, он моргнул. Потом ещё раз. И вдруг его лицо приобрело выражение человека, который только что понял, что смотрел не в ту сторону, и теперь отчаянно ищет взглядом любую другую точку — хоть стену, хоть потолок, хоть собственную обувь. — Всё хорошо, Пётр, — сказала она с лёгкой улыбкой, проходя мимо. — Д-дааа, — выдавил он, глядя в стену перед собой с таким усердием, будто там висел «Чёрный квадрат» Малевича, и он наконец-то нашёл в нём скрытый смысл. Жанна улыбнулась и направилась к кухне. Оттуда доносились голоса — приглушённые, серьёзные, с теми долгими паузами, которые бывают, когда говорят о важном. — ...и знаешь, я до сих пор виню себя, что не понял раньше, — говорил Рома. — Синицкий крутился рядом, а я думал — ну, бывает, бизнес-партнёр. А он Элю... сначала окрутил и женился на ней, а потом... потом во время развода избил её. Из-за меня. Пауза. — Ты не виноват, — ответил Никита. — Ты не мог знать. — Мог. Надо было внимательнее быть. Если бы я тогда, в самом начале, не обидел Эли... спустя годы она бы не пострадала. — Рома помолчал. — Она до сих пор вздрагивает, когда кто-то заходит сзади. — Это пройдёт, — сказал Никита. — Со временем. Она это отпустит, Ром. Ты рядом — это главное. Только не делай больше глупостей. — Знаешь, я благодарен судьбе за одно. За то, что Синицкий показал своё лицо. Хотя бы вовремя. — Рома усмехнулся — невесело, но искренне. — Я тоже не ангел, но я правда сожалею обо всём... И хотя бы женщину никогда не бил. — Мудро, — хмыкнул Никита. — Редкое качество — уметь благодарить за плохое. — А ты? — спросил Рома. — Ты как с Кирой? — А я никак, — жёстко ответил Никита. — Я обручён. У меня другая жизнь. Жанна замерла за дверью, прислушиваясь. — И что, — продолжил Рома, — совсем ничего? — Совсем. — В голосе Никиты появилась та особенная, стальная нотка, которую Жанна узнала бы из тысячи. — Я приехал, потому что волновался. За сестру. И за неё. Но возвращаться в прошлое — не для меня. Там человек, который меня ждёт. Который ничего не знает о всей этой истории. И я хочу, чтобы так и оставалось. — Очень неожиданно... — сказал Рома. — Я просто осознал, что отпустил её как женщину. Но она не чужая. Жанна улыбнулась своим мыслям, толкнула дверь и вошла на кухню. — Мальчики, вы как здесь? Не передрались без меня? Никита поднял глаза и замер с чашкой на полпути ко рту. Он посмотрел на неё — от макушки до кончиков сапог, от рубинов на запястьях до выреза пиджака — и медленно покачал головой. — Ты похожа на женщину, которая только что... — он запнулся, подбирая слово, — ...очень хорошо поговорила. — А ты похож на брата, который лезет не в своё дело, — парировала Жанна, но улыбка не сходила с её лица. Рома хмыкнул в чашку и сделал вид, что его внезапно заинтересовал узор на фарфоре. — Ладно, — сказала Жанна, — я ухожу. Мы с Сашей и Петей поедем. Вы оставайтесь, ты знаешь, где ключи и всё остальное. Она подошла к Никите, наклонилась и поцеловала его в щёку. Он ответил тем же, придержав её за плечо, и улыбнулся — той тёплой, немного усталой улыбкой, которая появлялась у него только рядом с ней. — Спасибо, сестрёнка. Я в душ и посплю. Потом поеду к маме, а потом к себе. — Оставайся, сколько хочешь. А потом она сама не поняла, как легко, почти машинально, чмокнула Рому в щёку. — Если голодны — там есть продукты в холодильнике. Рома слегка удивился — тёплая, удивлённая улыбка тронула его губы. Он не ожидал. Но улыбнулся в ответ — светло и как-то по-домашнему. — Спасибо, Жан. Она вышла из кухни, чувствуя спиной их взгляды. На пороге гостиной остановилась, поправила ремень на пиджаке и улыбнулась своим мыслям. Пётр всё ещё сидел в кресле, делая вид, что изучает узор на обоях. Судя по его сосредоточенному лицу, он уже успел проанализировать каждый завиток и теперь перешёл к теоретическому обоснованию цветового решения. — Пётр, мы поедем, — мягко позвала она. Он вскочил так быстро, что чашка в его руке жалобно звякнула, едва не опрокинувшись. — Да, Жанна Борисовна, — выдохнул он с явным облегчением. — Я готов. Саша уже ждал в прихожей, держа её пальто на весу — так, чтобы она могла легко накинуть его, не отвлекаясь от главного. Когда она подошла, он помог ей одеться — с той естественной заботой, которая не требует слов. — Пока, жаннины братцы! — крикнул Саша в сторону кухни, и в ответ раздалось сразу два звука: лёгкий смешок Ромы и шлепок тапка, который Никита запустил в коридор. Тапок, совершив замысловатый полёт, остановился на пороге кухни, словно поставив точку в этом немом диалоге. Саша ухмыльнулся. Лифт спускался вниз, мерно отсчитывая этажи. Саша стоял рядом, и его пальцы сами собой нашли её руку, переплелись с её пальцами. — Твоя мама, она правда всё поняла? — спросил он тихо. — Мы же Ларины, — Жанна подняла на него глаза, и в них плясали те самые искры, которые он любил больше всего на свете. — Опасные женщины. Забыл? Она прикусила губу, и в этом движении было столько жизни, столько той самой, настоящей Жанны, которую он узнавал всё лучше с каждым днём. — Как она отреагировала? — спросил он мягко, и она почувствовала в его голосе не просто любопытство — заботу. Он переживал. Не за себя — за неё. За то, как её семья примет их. Жанна сжала его руку, скрестив пальцы в том замке, который стал для них обоих символом чего-то большего, чем просто жест. — Поверь, мама поддержит меня во всём, — сказала она уверенно. — Наша проблема — не она. К тому же, я же говорила тебе: она слишком любила Олю, чтобы не любить её детей. Саша кивнул, но в его глазах оставалась тень сомнения. — Ты мне скажи, что на Никиту нашло? Что он такого про тебя знает? Она посмотрела на него с той мягкой, чуть насмешливой нежностью, которая появлялась у неё только с ним. — Я его понимаю, Жан. Он познакомился со мной в тот период моей жизни, когда я был тем, кого бы и сам не хотел видеть рядом со своей сестрой. — Саша говорил спокойно, без тени оправдания, просто констатируя факт. — Но те времена позади. И я думаю, он это поймёт со временем. Жанна подмигнула. — Со временем — обязательно. А пока пусть кидается тапками. Это его способ выражать любовь. Лифт остановился. Двери открылись, выпуская их в просторный холл, залитый серым ноябрьским светом. Они вышли во двор, держась за руки, смотря в глаза друг другу. Ветер трепал её волосы, бросал их на плечи Саши, и он не убирал их, не поправлял — просто шёл рядом, чувствуя её тепло, её дыхание, её присутствие. — Готова? — спросил он, когда они подошли к машине. — Всегда, — ответила она. И улыбнулась. Они позавтракали вдвоём — Рома и Никита — и за это время успели сделать то, чего не планировали: найти общий язык. Это было странно и одновременно совершенно естественно — два человека, которых свела история настолько запутанная, что её не придумать намеренно, сидели на Жанниной кухне, ели тосты и разговаривали так, как разговаривают люди, у которых неожиданно оказывается много общего. Не потому что они похожи — а потому что оба выросли в тени одной и той же большой, больной, любящей и сломанной семейной истории, просто с разных сторон. Когда загрузили посудомоечную машину и Рома потянулся за ключами, Никита вдруг поймал себя на том, что спать не хочет совсем. Он должен был хотеть. Ночной перелёт, такси, утренний скандал с кулаками — по всем законам физики он должен был падать с ног. Но внутри что-то бурлило — не усталость, а то странное возбуждение, которое бывает, когда чувствуешь: что-то важное происходит прямо сейчас, и если лечь спать, оно случится без тебя. — Поехали, — сказал он. — Познакомишь меня с тётей. Рома поднял бровь. — Ты же спать хотел. — Успею, — сказал Никита и взял куртку. По дороге он молчал. Смотрел в окно на ноябрьскую Москву — серую, мокрую, свою — и думал о Жанне. Она наверняка уже написала Жоре. Это было так на неё похоже: никогда не говорить лишнего вслух, но всегда незаметно, заранее, с той тихой заботой, которую замечаешь только потом — когда всё уже случилось и ты понимаешь, что кто-то подготовил почву раньше, чем ты успел испугаться. Она знала, что эта встреча будет для него важной. И сделала так, чтобы он пришёл не в пустоту. Он подумал об этом — и что-то внутри потеплело. И тут же кольнуло — потому что утром он повёл себя как идиот, и это тоже никуда не делось. — Она хорошая, — сказал вдруг Рома. Никита повернул голову. Рома смотрел вперёд — на дорогу, на светофор, на ноябрьское небо — и улыбался той улыбкой, которая живёт не на губах, а где-то глубже. — Я всю жизнь думал... в детстве, когда пытался представить, какой была моя мать, — я видел именно её. Добрую. Немного наивную. Очень мягкую. Надеялся, что она будет совсем другой, не как отец. — Он помолчал секунду. — Так и оказалось. Я не могу ещё называть её матерью вслух. Но когда думаю про себя — думаю: надо позвонить матери. Не Свете. Матери. — Как это объяснить, я не знаю. Никита смотрел на него. — Не надо объяснять, — сказал он тихо. Рома кивнул. Они оба замолчали — и в этом молчании было то взаимопонимание, для которого не нужны слова: оба знали, каково это — когда семья — не данность, а что-то, что приходится собирать по кускам, осторожно, как битое стекло. Дом Жоры встретил Никиту так, как встречают места, в которых ты всегда был собой. Здесь не нужно было держать спину и следить за словами — здесь можно было просто существовать, и этого было достаточно. Никита вошёл на территорию, огляделся — и почти физически почувствовал, как плечи опускаются на полтора сантиметра вниз. Потом что-то в нём щёлкнуло — то самое мальчишеское, которое никуда не девается с возрастом, просто прячется поглубже и ждёт подходящего момента, — и он нырнул за косяк. — Ты чего? — Рома остановился. — Сюрприз, — ухмыльнулся Никита. — Звони. Рома покачал головой с видом человека, который удивляться уже устал, и нажал кнопку. Дверь открылась почти сразу. Жора стоял на пороге в пижамных штанах и мягком халате, с кружкой дымящегося кофе — такой домашний и уютный, что Никита за косяком на секунду забыл, зачем прятался. — Ромчик! — Жора широко улыбнулся, протянул руку. — Проходи. Жанночка написала — кузен твой в городе. Я Свете сказал, что познакомимся, только не знаю ещё когда... — А со мной будешь знакомиться? Жора выглянул за косяк. Увидел Никиту — и лицо его расплылось в улыбке так широко и так сразу, будто весь день ждало именно этого. — Никита! Он шагнул вперёд и обнял его так, как обнимают люди, у которых объятия — не жест вежливости, а способ существования в мире: крепко, с похлопыванием по спине, с той силой, от которой перехватывает дыхание. — С приездом, блудный сын! — прогудел Жора. — Спасибо, дядя. — Никита отстранился и посмотрел на него внимательно — с тем прищуром, который у Лариных означал не подозрение, а заботу. — Ты что это нас пугать вздумал? Не смей болеть, слышишь. — Не посмею больше, — заверил Жора и поднял кружку. — Смотри — мерзкий кофе без кофеина пью. И коктейли без алкоголя. Зато жить буду долго. — Это правильно. — Парни, пойдёмте — Света сейчас в спортзале, у неё фитнес. — У тебя есть спортзал? — Никита поднял бровь. — С недавних пор, — ответил Жора с таким достоинством, будто спортзал в подвале был совершенно закономерным финалом его жизненного пути. По лестнице вниз Никита шёл и не знал, чего ожидать. Он думал о ней всю дорогу сюда — о женщине, которую мама упоминала с той особой нежностью, которую взрослые приберегают для самого важного. Тётя Света. Та что оступилась однажды. Та, которая была мертва — а оказалась жива. Никита всю жизнь существовал рядом с этой историей, не видя всех персонажей, и теперь шёл по лестнице в подвал и чувствовал, как сердце делает что-то непредусмотренное. Жора открыл дверь — и Никита присвистнул. То, что когда-то было винным погребом, превратилось в настоящий домашний спортзал: зеркальная стена, стойки с гантелями, коврики, большой телевизор на стене — и один высокий шкаф с коллекционными винами, оставшийся как память о прошлой жизни этого помещения. И в центре всего этого — Света. Малиновая спортивная форма — яркая, как вызов ноябрю. Лосины, футболка, высокие гетры, кроссовки. На экране телевизора энергичная женщина показывала упражнения с гантелями, и Света старательно повторяла — с такой серьёзной сосредоточенностью на лице, которая никак не соответствовала результату. Получалось у неё, честно говоря, не очень. Гантели летели не совсем туда, ноги путались не совсем в такт, и резинка на голове жила своей отдельной жизнью — съезжала, сползала, в какой-то момент упала на глаза. — Чёртова резинка, — пробормотала она, сдёргивая её с головы. Никита смотрел на неё — и не мог пошевелиться. Она была именно такой, какой он себе её представлял. Живой. Настоящей. — Невестушка моя, — позвал Жора. — Смотри, кого я привёл. Света обернулась. Солнечный луч — тонкий, ноябрьский, пробившийся сквозь окно под потолком, — упал ей на руку в тот момент, когда она разворачивалась, и кольцо на пальце сверкнуло так ярко, что Никита невольно зажмурился. Она увидела Рому. Улыбнулась — той улыбкой, от которой у сыновей сердце разрывается от нежности, — и шагнула вперёд. — Сыночка, — выдохнула она. — Как я тебе рада. Она обняла его, погладила по голове — жадно, бережно, как гладят тех, кого боялись потерять и не потеряли. — А мне рада, тётя? Голос прозвучал из-за плеча Жоры — негромко, но так, что она услышала сразу. Света отпустила Рому. Медленно повернулась. Никита стоял в дверях — в полутени, чуть прислонившись к косяку, с той лёгкой усмешкой на лице, за которой у Лариных всегда прячется что-то куда более серьёзное. Она смотрела на него — и узнавала. Не потому, что видела фотографии, не потому, что Жанна рассказывала, — а потому, что некоторые вещи узнаются глубже, чем через память. Эти глаза — дядины глаза, которые она помнила с детства, которые снились ей в те годы, когда снилось только хорошее. Линия скул. Разворот плеч. То, как он стоит — уверенно и с вызовом, и одновременно чуть напряжённо, как стоят люди, которым важно, но которые не покажут этого первыми. — Никита, — выдохнула она. Почти беззвучно. — Привет, тётушка, — сказал он тихо. Она не пошла к нему — она бросилась. Обняла так, как обнимают то, что считали потерянным навсегда, — крепко, отчаянно, немного неловко. И он поймал её, обнял в ответ — осторожно, бережно, сам не совсем понимая, что чувствует. Он не знал её. Никогда не видел. Знал только по маминым рассказам — по той интонации, с которой мама произносила её имя, по тому, как замолкала потом, и это молчание было особенным, тяжёлым и тёплым одновременно. Но сейчас, стоя в этом странном спортзале с зеркальной стеной и коллекционными винами, держа в объятиях эту маленькую женщину в малиновых лосинах, которая дрожала от сдерживаемых слёз, он чувствовал что-то, для чего у него не было слова. Что-то вроде: вот. Это — живое. Это — есть. — Как там, на том свете? — спросил он тихо, когда она уткнулась ему в плечо. — Одиноко, — ответила она так же тихо. — Очень одиноко. Она отстранилась — чуть-чуть, ровно настолько, чтобы смотреть на него, — и ладони её легли ему на щёки. Она изучала его лицо с той жадностью, с какой смотрят на то, во что долго не верили и теперь не могут насмотреться. По её щекам текли слёзы, но она улыбалась — широко, по-настоящему, всем лицом. — Как же ты похож на дедушку, — прошептала она. — На отца твоей мамы. Одно лицо. Одно. Никита не ответил. Просто дал ей смотреть — столько, сколько нужно. Рома стоял чуть в стороне и смотрел на них, и на его лице было то выражение, которое бывает у людей, наблюдающих за чем-то очень важным и чувствующих, что это важное касается и их тоже, хотя они не в центре. Жора в дверях молчал. Поднял кружку — медленно, почти торжественно — и сделал глоток своего мерзкого кофе без кофеина с таким видом, будто это был лучший напиток в его жизни. — Ну всё, — сказала Света наконец, отирая щёки решительным движением и выпрямляясь с тем видом, который бывает у людей, которые поплакали и теперь готовы жить дальше. — Хватит. Всё. Рассказывайте мне всё. — Она схватила одной рукой Рому, другой — Никиту и потащила к лестнице с такой неожиданной силой, что оба едва успели переставить ноги. — Как познакомились, что за история, почему я узнаю последней — всё хочу знать! На ходу она обернулась и кинула Жоре воздушный поцелуй. — Гошик! Тащи свой кофе без кофеина, мы в гостиной! — Иду, иду, — отозвался Жора с той улыбкой, которая означала: он никуда не торопится и жизнь, в общем, прекрасна. Никита поднимался по лестнице, увлекаемый маленькой женщиной в малиновых лосинах, которая уже вовсю расспрашивала Рому о том, как они познакомиоись, — и думал о том, что мама была права. Совершенно права. Она именно такая. Живая. Настоящая. Слегка космическая. Таблетка аспирина растворилась в стакане воды с тихим шипением — и Кира смотрела на неё, пока она исчезала, как будто в этом маленьком растворении было что-то важное. Потом выпила. Поставила стакан. Посмотрела на себя в зеркало. Зеркало не соврало. Бессонная ночь читалась на лице так отчётливо, что никакой тональный крем не мог с этим спорить по-настоящему — только немного договориться, сгладить, сделать вид. Она начала наносить его методично, движение за движением, и думала о том, что последние несколько недель она занималась именно этим: накладывала слой за слоем поверх того, что болело, чтобы выйти в мир с лицом человека, у которого всё в порядке. День рождения Саши прошёл хорошо. По-настоящему хорошо — она отвлеклась, смеялась, и разговор с Кристиной и Сашей в пятницу помог, дал воздух, дал какую-то опору. Но в воскресенье она попросила всех не беспокоить. Хотела побыть одна — и это было ошибкой, потому что наедине с собой она оказалась наедине со всем тем, от чего её защищали чужие голоса и чужое присутствие. Она заказала японской еды — много, больше, чем один человек мог съесть. Достала бутылку сакэ. Включила «Убить Билла». И еда, и выпивка пошли неожиданно легко — и фильм шёл, и за окном темнело, и в какой-то момент между первой и второй частью она взяла телефон. Теперь, сидя перед зеркалом с кисточкой туши в руке, она закрыла глаза. Как же стыдно. Лучше бы она не говорила Кристине не приезжать. Лучше бы позволила сестре остаться. Лучше бы не оставалась одна со всем этим — с бутылкой сакэ, с самурайскими мечами на экране и с телефоном в руке.

Она вспоминала этот разговор фрагментами — как вспоминают что-то, что происходило сквозь лёгкий туман, где всё немного ярче и немного честнее, чем в трезвости.

— Привет, Никита.

Пауза на том конце. Короткая, но она её услышала.

— Привет, Кира. Скажу честно — не ожидал увидеть твой номер на экране.

Она тогда почему-то улыбнулась. Именно за это — за честность, которая у него всегда была такой простой и такой безоружной.

— Знаешь, я тут свою жизнь анализировала. Вспоминала о тебе. Захотела узнать, как ты.

— Мне приятно, — сказал он. — Что ты думаешь обо мне. Что считаешь меня частью своей жизни — несмотря ни на что.

— Конечно. — Она помолчала, и сакэ сделало то, что сакэ делает с честностью — убрало последний фильтр. — Я часто думала, как бы сложилось, если бы я тогда осталась с тобой. На том лайнере. Не ушла.

— И как бы?

— Я бы была не той, кто любит. А той, кого любят. — Она смотрела в тёмное окно. — Наверное, надо было сделать такой выбор.

— Кира. — Его голос изменился. Стал тише, внимательнее. — Что с тобой? Тебе нехорошо?

И она рассказала. Не всё — но достаточно. О женихе и подруге. О родителях, которые оказались не теми идеальными людьми, какими она их помнила. О людях, которых называла дядями и тётями, садилась с ними за один стол, а они оказались — она даже слово нашла только тогда, в ту ночь, сквозь сакэ и фильм про месть — предателями. Предателями дружбы, предателями доверия, предателями самого простого человеческого договора между людьми, которые называют себя близкими.

Никита молчал, пока она говорила. Не перебивал, не торопился с утешениями — просто слушал так, как умеют слушать люди, которые сами знают, каково это, когда земля уходит из-под ног.

— Кира, — сказал он наконец. — То, что ты узнала, — это сейчас не так уж и плохо. Правда. Если бы ты продолжала жить в этом, не зная, — было бы хуже. Ты бы строила дом на фундаменте, которого нет. А сейчас твои глаза открылись. Это больно — но это честно.

Она молчала. Смотрела в окно.

— Да, — сказала она тихо. — Но чувствую себя паршиво.

— Это нормально. — В его голосе не было снисхождения — только та простая, усталая мудрость, которая приходит к людям после их собственных потерь. — Ты сейчас как человек, которому удалили что-то больное. Операция прошла, но рана ещё свежая. Это не значит, что не заживёт.

Она улыбнулась — вопреки себе, вопреки сакэ и бессоннице, и всему, что навалилось за последние недели.

— Ты прав. Просто надо это переварить. И принять одно решение, которое я никак не могу принять. Оно касается работы.

— Всё просто, — сказал он. — Я не знаю деталей — но просто возьми и проанализируй с двух сторон. Что будет, если ты сделаешь так. Что будет, если иначе. И представь, что решаешь чужую задачу, не свою — тогда страх не мешает думать.

Она помолчала.

— Ты женился?

Маленькая пауза.

— Ещё нет. Но я надел кольцо на руку одной девушки. Летом поженимся.

— Я рада за тебя, — сказала она. И это было правдой — чистой, без примеси горечи, которой она боялась. Просто рада. Просто — хорошо, что у него есть это.

— Кира. — Он произнёс её имя так, как произносят его люди, которые хотят, чтобы человек на том конце провода услышал не слова, а то, что за ними. — Всё наладится. Главное — не возвращайся назад. Там нет ничего, что стоит твоего времени. Иди вперёд.

Она сидела на пуфике у зеркала и смотрела на своё отражение — на аккуратно скрытые следы бессонной ночи, на глаза, которые она красила сейчас особенно тщательно, чтобы спрятать красноту, — и думала о том, что не знает, как войти в этот офис. Нет — она знала. Она знала, чего хочет. Она хотела сохранить эту компанию. Хотела, чтобы то, что строили родители — пускай не всегда честно, но строили, — чтобы их ошибка, совершённая в молодости, переросла во что-то достойное, а не осталась чёрной страницей их биографии. И она хотела, чтобы Ждановы — все, каждый из них — оказались за пределами этих стен. Навсегда. Это чувство было новым. Острым. Она примерялась к нему осторожно, как примеряются к незнакомой обуви — больно, непривычно, но форма правильная. Она вспоминала тот период, когда родители вдруг перестали ездить к Ждановым. Никаких объяснений, никаких разговоров — просто в какой-то момент совместные ужины прекратились, и имя Ждановых в доме стало произноситься реже, а потом почти совсем исчезло. Кира тогда заканчивала школу, Андрей учился в университете, они виделись — и она не понимала, что происходит между их родителями, не спрашивала, не считала нужным. Думала: взрослые дела, разберутся. Они не разобрались. А потом родители умерли — и Ждановы вернулись. Пришли с соболезнованиями, с поддержкой, с тем особым участием, которое люди выражают в горе, — и Кира была благодарна им тогда, была искренне благодарна, потому что в горе не выбираешь, от кого принимать тепло. Она принимала. Теперь она сидела перед зеркалом и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное и горячее — не просто злость, а что-то более глубокое и более личное. Как они посмели. Как они посмели вернуться в их жизнь — с соболезнованиями, с объятиями, с видом людей, которые пришли поддержать, — зная то, что знали. Неся в себе то, что несли. Рингтон разорвал тишину. Кира посмотрела на экран. Сжала кисточку туши чуть крепче — до белых костяшек — но всё же взяла. — Да. — Кирочка, доченька, где ты? Мы волнуемся, уже десять... Голос Маргариты. Тёплый, привычный, материнский — тот голос, который она слышала с юности и который всегда означал: ты нужна, тебя ждут, всё хорошо. Кира закрыла глаза на секунду. Доченька. Она думала об этом слове и о подписи на документе. О том, что эти две вещи существуют одновременно в одном человеке — и как с этим жить, она пока не знала. — Я ещё дома, — сказала она ровно. — Скоро буду. — А что с голосом? Тебя кто-то расстроил? Ну конечно — эта история с компанией, я не подумала, прости... Кира смотрела на своё отражение в зеркале. На аккуратный тональный крем. На спрятанные следы ночи. На глаза, которые всё равно говорили больше, чем она хотела. — Да, — сказала она. — Расстроила. — Пауза. — Скоро буду. Нам надо поговорить. Всем вместе. С Павлом. Она нажала отбой раньше, чем Маргарита успела ответить. Положила телефон на столик. Взяла кисточку туши обратно. Посмотрела на себя — долго, внимательно, как смотрят на человека, которого пытаются понять. Никита сказал: иди вперёд. В прошлом нет смысла. Она встала. Расправила плечи. Взяла пальто. Иду, — подумала она. Она постучала и открыла дверь, не дожидаясь ответа. Картина внутри была именно такой, какой она её ожидала — и одновременно такой, которую невозможно было увидеть без того, чтобы что-то внутри не сжалось. Павел сидел за столом, придерживая голову обеими руками — так сидят люди, которые держат её буквально, потому что иначе она упадёт. Маргарита — в кресле напротив, опершись локтями на колени, скрестив пальцы, глядя в пол с тем выражением, которое бывает у людей, когда смотреть вперёд уже невозможно, а назад — поздно. Зрелище. — Кирочка, — сказал Павел, поднимая голову и нашаривая очки на столе. — Проходи, деточка. Деточка. Она помнила, сколько раз слышала это слово от него — с детства, на семейных ужинах, когда он трепал её по щеке и говорил что-то о том, как она выросла. Тогда это было тепло. Тогда это было своим. Теперь слово приземлилось и осталось лежать между ними — чужое. — Марго сказала, ты хочешь поговорить? — Он сложил руки на столе. — Есть идеи касательно компании? — Есть одна. Кира подошла к креслу для гостей — к тем самым красным, бордовым, которые она мечтала выкинуть с первого дня работы здесь, — и бросила на него сумку. Без церемоний. Без улыбки. Села напротив и посмотрела на Павла так, как смотрят люди, которые ночью всё решили и утром пришли это сказать. — Слушаю, дорогая. Хочешь кофе? — Нет, спасибо. — Она чуть помолчала. — Разговор и без того будет горьким. В кабинете стало тише. Маргарита подняла голову. — Я проанализировала всё, что пишут в сети. Всё, что всплыло за последние дни. И не только это. — Кира говорила ровно — без повышения тона, без надрыва, тем особенным спокойствием, которое страшнее крика, потому что за ним стоит не импульс, а решение. — Я знаю, что вы сделали тридцать лет назад. Вы и мои родители. Некрасиво — но время не вернуть. Поэтому я о другом. Я думаю, нам нужна помощь. Их помощь. Маргарита выпрямилась. — Лариных? — Она произнесла это так, будто Кира предложила что-то анатомически невозможное. — Кирочка, ты сошла с ума. Они нас уничтожат, а не помогут. Только этого и ждали, стервятники. — Я бы не называла этих людей стервятниками, — сказала Кира. — Их регалии впечатляют. И мои родители — если бы были живы — пошли бы к ним. Попробовали бы договориться. — О чем договориться, Кир? — Павел снял очки, потёр переносицу. — Ты понимаешь, о чём говоришь? — Например, интервью — чтобы компанию не поносили в прессе. Или переговоры о том, чтобы часть отдать им в обмен на выход из этой ситуации с инвестором... Они могут выкупить долю. Это потешит их самолюбие, а нам поможет спасти компанию. — Твоим родителям это бы не понравилось, — сказала Маргарита — с той интонацией, которой пользуются люди, когда прячутся за мёртвых, потому что живые могут ответить. Кира посмотрела на неё. Долго. Так долго, что Маргарита чуть отвела взгляд. — Марго. — Голос Киры остался ровным, но в нём появилось что-то новое — острое и очень личное. — Не говорите мне, пожалуйста, что не понравилось бы моим родителям. Я тут ночь провела, анализируя именно это. — Пауза. — Знаете, что им точно не понравилось бы? Мой брак с Андреем. Жаль, что я поняла это только сейчас. Мама всю жизнь говорила держаться подальше от вашего сына. Я тогда думала — она просто волнуется. Теперь я её понимаю. — Она посмотрела на Маргариту в упор. — Тем более теперь, зная, от кого она родила свою старшую дочь. Тишина. Маргарита открыла рот. Закрыла. По щеке Киры медленно стекла слеза — одна, без предупреждения. Она не стала её вытирать. Просто смотрела на Павла, который закрыл глаза — медленно, как закрывают, когда не выдерживают чужого взгляда и знают, что права здесь не имеют. — Что на тебя нашло, Кирочка, — сказала Маргарита встревоженно, с той фальшивой заботой, за которой прячется не беспокойство о человеке, а беспокойство о себе. Кира не ответила. Вместо этого она открыла сумку. Достала документы — те самые, что дала ей Жанна, — и положила их на стол перед Павлом. Не бросила, не швырнула — положила аккуратно, как кладут последний аргумент, после которого говорить больше не о чем. Маргарита шагнула к столу быстро — слишком быстро, с тем рефлекторным движением человека, который хочет убрать что-то прежде, чем это увидят. Но Павел уже увидел. Он смотрел на первую страницу — секунду, две — и лицо его менялось так, как меняется лицо человека, который узнаёт то, что давно знал, но надеялся, что бумаги не существует. — Откуда у тебя этот документ? — спросил он тихо. — Мне подбросили. Он ударил ладонью по столу — резко, с той злостью, которая ищет, куда выплеснуться, и находит первый доступный объект. Кира смотрела на него — и не отвела взгляда. — Просите у Лариных помощи, — сказала она. Ровно. Без дрожи. — Иначе завтра на совете я подниму вопрос о замене президента и предложу это акционерам. Саша и Кристина — за. — Пауза. — Рома, думаю, вас не поддержит. Я тут поискала информацию — оказывается, вы довели его мать до того, что она выбрала покончить с собой. Он знает об этом? — Она чуть наклонила голову. — Расскажу, если понадобится. Маргарита резко подняла взгляд. Павел не пошевелился. — Говорите с Лариными, — повторила Кира. — Хоть с самим дьяволом — я спасу то, что можно спасти. В память о родителях, которые испачкали руки ради этих стен. Которые, в отличие от некоторых, хотя бы потом поняли, что сделали не так. Она встала. Взяла сумку. Застегнула её — спокойно, без торопливости. И уже в дверях обернулась. — И ещё одно. — Голос не дрогнул. — Горите в аду за то, что втёрлись к нам в доверие после их смерти. Вы могли просто звонить раз в год — спрашивать, как дела. Этого было бы достаточно. Это было бы честно. Но вы пришли и стали играть в семью. — Пауза. — Зная то, что знали. Она открыла дверь. Вышла. И закрыла её за собой — тихо, без хлопка. В коридоре она остановилась на секунду. Выдохнула. И пошла к своему кабинету — прямо, не оглядываясь, с тем шагом, каким ходят люди, которые наконец сказали всё, что думали, и теперь знают: назад дороги нет. И это — правильно. Жанна как раз направлялась к кабинету президента, когда Кира вышла и, не заметив её, прошла мимо к своему кабинету. По её лицу Жанна поняла всё — и даже больше. Она ухмыльнулась и, сухо постучав в дверь кабинета, открыла её. — Павел Олегович... Маргарита Рудольфовна... ждали меня? — Оставь нас, — бросил Павел. — Я потом приду к тебе в кабинет. Жанна только улыбнулась и вышла, оставив их переваривать шок. Она направилась в свой кабинет, и то, как плавно качнулись её бёдра, говорило об одном — она получала удовольствие от зрелища. И тот факт, что Павел так и не зашёл к Жанне на протяжении дня, означал только одно: он не знал, что делать. Искал выход. Думал, как спастись. Презентация Вечер случился именно таким, каким должен был случиться. Зал был заполнен наполовину — в лучшем случае. Приглашения разослали, но половина гостей нашла причины не прийти: у одних внезапные дела, у других — что-то более важное, у третьих, возможно, просто хватило ума почитать, что пишут о компании в последние дни, и сделать выводы. Журналистов почти не было — те, кому платят, могут и не прийти, если кто-то другой заплатил больше или убедительнее. Под отелем экоактивисты устроили митинг — негромкий, но достаточный, чтобы несколько камер снимали улицу, а не показ. Тридцать лет Павел работал в этом мире. Тридцать лет он знал каждого в зале по имени, знал, кто что пьёт, чья жена недавно родила, чей сын провалил экзамены. Тридцать лет к нему подходили сами — с улыбками, с интересом, с разговорами о следующем сезоне и возможных закупках. Сегодня никто не подошёл. Он стоял у края подиума и смотрел на коллекцию — она шла, модели двигались, свет работал, музыка играла — и всё это происходило в той особенной пустоте, которая бывает, когда форма соблюдена, а содержание умерло. Он взял бокал виски и выпил его залпом, не отрывая взгляда от зала. Зал не смотрел в ответ. Странным было то, что Андрея не было на презентации. Он никогда не пропускал презентации — ещё с шестнадцати лет, ни одной. Даже когда болел, когда был в ссоре с отцом, когда, по слухам, переживал очередной личный кризис, — он появлялся. Всегда. С неизменным бокалом, с неизменной улыбкой, с неизменной уверенностью, что это его день, его компания, его триумф. Сегодня его не было. Ни на презентации, ни в офисе. С утра его никто не видел, секретарь разводила руками, Кира только пожимала плечами. И это казалось безумно странным. Ещё более странным было то, что Павел не спрашивал, где Андрей. Ни разу. Ни у секретаря, ни у Киры, ни у кого из тех, кто обычно знал всё о передвижениях наследника «медной горы». Он просто... не интересовался. Сидел в первом ряду, смотрел на подиум, пил свой напиток и делал вид, что всё идёт по плану. Жанна заметила это сразу. И чем дольше длилась презентация, тем отчётливее понимала: здесь что-то не так. Андрей не появлялся, Павел не спрашивал — это была не случайность, это была система. Что-то произошло. Что-то, о чём она пока не знала. Она тихонько отошла в сторону, достала телефон и набрала Славику короткое сообщение: «Найди, где прячется наследник медной горы. Мне нужно знать». Славик ответил через минуту: «Уже ищу». Она убрала телефон и вернулась в зал. Фёдор, как ни странно, на презентации был. И был даже довольным — почти счастливым. Он стоял рядом с Павлом, держал такой же стакан, пил тот же напиток, кивал в такт тем же словам. Они выглядели как отец и сын — в одном ритме, в одной фазе, даже стаканы ко рту подносили синхронно. Кто-то со стороны мог бы подумать, что они всегда были рядом. Что между ними нет двадцати пяти лет молчания, нет боли, нет этой дурацкой недоговорённости, которая могла бы развести их навсегда. Но они стояли, пили, смотрели вперёд — и в этом было что-то новое. Жанна смотрела на них и не могла отделаться от ощущения, что это неправильно. Она думала, что Фёдор сможет простить Павла — может быть, через год, может быть, после того как отомстит за все эти годы. Но не сейчас. Не так быстро. Не с таким спокойствием. Она была уверена: Федя что-то задумал. И ей было интересно — нет, не просто интересно, жизненно необходимо — увидеть, что именно. Саша подошёл сзади, обнял её за талию, и его губы коснулись её уха. — А этот чего светится, как медный самовар? — кивнул он в сторону Фёдора. — Наверное, радуется, что Андрея нет. — Или радуется чему-то другому, — тихо ответила Жанна, не отрывая взгляда от отца и сына, которые вдруг стали так похожи. — А мне надо волноваться? — спросил Саша с той особенной настороженностью, которая появлялась у него, когда он чувствовал, что она что-то не договаривает. Она повернулась к нему, запрокинула голову, и в её глазах зажглись те самые искры, которые он любил больше всего. — Только о том, что завтра ты опоздаешь на работу, — прошептала она, прижимаясь к нему сильнее. Он усмехнулся — тихо, с той особенной ноткой, которую она научилась различать среди тысяч других. И его рука на её талии стала чуть тяжелее, чуть увереннее. — Это я гарантирую. Показ закончился, и гости не задерживались, как обычно, до финала — расходились быстро, почти поспешно, будто старались уйти до того, как неловкость станет окончательной. Павел стоял у края зала и пил — бокал за бокалом, не разбирая вкуса, не чувствуя крепости. Он глушил виски с единственной надеждой: что алкоголь сможет притупить это чувство — тяжёлое, глухое, расползающееся внутри. Боль поражения. Но она не уходила. Только становилась яснее. Саша, Кристина и Жанна стояли чуть в стороне — втроём, вполоборота к подиуму — и с трудом удерживали на лицах то нейтральное выражение, которое требует значительно больше усилий, чем улыбка. Иногда кто-то из них бросал взгляд на другого — и взгляд этот был красноречивее любых слов. Жанна смотрела в зал. Саша смотрел на Жанну. Кристина смотрела в свой бокал с видом человека, который давно всё понял и сейчас просто ждёт финальных титров. Когда показ закончился и люди начали тихо расходиться — без обычного послевкусия, без той лёгкой суеты, которая бывает после удачного вечера, — Кира подошла к брату. — Я пойду. — Так рано? — Кристина подняла бровь. — Куда? — У меня намечается свидание. Саша и Жанна встретились взглядом — быстро, красноречиво, с тем пониманием людей, у которых мысли иногда движутся синхронно. — И с кем же? — спросил Саша. Кира кивнула в сторону барной стойки — туда, где стоял высокий светловолосый мужчина, разговаривавший с барменом с видом человека, который ждёт и не торопится. — Вот с тем. Юрист из «Макротекстиля». Он звал меня на ужин уже несколько раз, я всё отказывала. — Она чуть пожала плечом. — А сейчас совсем не против выпить с ним шампанского. Симпатичный парень. Все трое среагировали одновременно — и в этой одновременной реакции было и облегчение, и лёгкая тревога. — Ты достаточно трезвая, чтобы ехать на встречу с малознакомым мужчиной? — спросил Саша. — Кто он вообще такой? Я его знаю? Кира посмотрела на него с той особой интонацией, которую сёстры приберегают для братьев, внезапно вспомнивших о своих охранных функциях. И обратилась к Жанне: — Да... да, смотри, с кем ты отношения строишь, — она чуть исказила произношение, подражая его недавней строгости. — Тиран. Жанна усмехнулась. Саша поймал её взгляд — и тоже улыбнулся, поняв природу её ухмылки, вспоминая сегодняшнее утро. — Трезвая как стекло, — продолжила Кира. — Может, немного голодна — но это мы исправим. Для присутствующих женщин это прозвучало достаточно красноречиво. Кристина спрятала улыбку в бокал. — Я на связи, — сказал Саша, сдаваясь. — Если что — набирай, ладно? — Конечно. — Кира посмотрела на него чуть дольше, чем обычно, и её грустные, опустевшие глаза улыбнулись. — Мой ласковый тиран, — мягко сказала она. Она шагнула к нему и обняла — крепко, с той неожиданной серьёзностью, которая бывает у людей, когда обнимают не потому, что принято, а потому, что нужно. Уткнулась в его плечо и тихо — очень тихо, почти одними губами — сказала: — Прости. — За что? — так же тихо. — За то, что не была тебе сестрой. Была ему невестой. — Пауза. — Прости. — Я никогда на тебя не обижаюсь. — Он чуть сжал её плечи. — Вредина. Она отстранилась быстро — так делают, когда знают, что если промедлить ещё секунду, слёзы уже не удержать. Подмигнула. Стряхнула то, что всё же успело навернуться на ресницы. Послала всем троим воздушный поцелуй — одним движением, с той лёгкостью, за которой она спрятала всё остальное, — и пошла к барной стойке. Мужчина у стойки увидел её и сразу выпрямился — с тем немедленным, не скрываемым удовольствием человека, чьё ожидание только что оправдалось. Кира положила руку ему на плечо, он обернулся, и она что-то сказала — тихо, только для него. Кристина одним глотком допила коктейль. Надела чёрные очки — прямо здесь, в помещении, с тем невозмутимым видом, который означал, что глаза она прятала намеренно. — Вот молодец, — сказала она. — Я бы отсюда бежала так далеко, как только могут дотянуться мои ноги. Домой и спать. — Встала, одёрнула платье. — Кстати, мне завтра в шесть утра вставать — надо встретить кое-кого в аэропорту. Так что я сегодня добродетельна и скучна. В кармане у Жанны завибрировал телефон. Она посмотрела на экран — Рома — и удивилась: на презентации его не было. Она решила, что дела, и не стала звонить. Подняла трубку. — Привет, Ром... Что? Она слушала — и на лице её появилась та улыбка, которая бывает, когда узнаёшь что-то неожиданное и одновременно совершенно закономерное. — Я сейчас приеду. Да, он может быть и таким — когда расслаблен и навеселе, он совершенно другой человек. Понимаю, что шок. — Короткая пауза. — Конечно, такой нравится тебе ещё больше, я не сомневаюсь. Слышу, что и ты не совсем трезвый — ну конечно, за компанию, как иначе. — Ещё пауза. — Коллекция? Ожидаемо. Она опустила телефон. — Мой брат вдребезги пьяный зажигает в клубе со Светой, Жорой и Ромой. Воропаевы засмеялись — оба, почти одновременно, с тем облегчением, которое бывает в конце тяжёлого вечера. — Предлагаю присоединиться, — сказала Жанна. — Там явно веселее. — С радостью, — сказала Кристина, — но мне домой. Завтра шесть утра — это не шутки. — Она чмокнула Сашу в щёку, потом Жанну. — На следующих выходных, обещаю, устроим вечеринку по-человечески. — И натянула чёрные очки ещё плотнее. — Берегите себя, голубки. — Саш, я на машине — мне привезли её к офису в обед, — сказала Жанна. — Поедем на моей, а твои отвезут Кристину. Ты же приехал со Стёпой? — Да, бери Стёпу — так безопаснее. Кристина посмотрела на Жанну. Жанна чуть приподняла брови и улыбнулась — с тем выражением, которое сказало всё без слов. Кристина осталась откровенно довольна. — Да, и я обожаю смотреть, как Жанна водит, — сказала она невозмутимо. Саша улыбнулся и притянул Жанну за талию — просто так, без повода, как притягивают то, что своё. Она повернула голову и сказала ему что-то на ухо — тихо, только для него, — и он закусил нижнюю губу с тем выражением, от которого Кристина немедленно подняла обе руки. — Больше двух — вслух, — сказала она со смехом, поворачиваясь к выходу. — Всё, я ушла, я ничего не слышала, я вообще была дома весь вечер. Она ушла — в своих чёрных очках, в ноябрьский вечер, не оглядываясь — и так и не услышала, что именно Жанна прошептала Саше на ухо. Впрочем, она и без того всё понимала. Клуб Севы встретил их так, как встречают места, знающие своих: негромко, тепло, с тем особым гулом живого вечера, в котором всё происходит одновременно и ничто не мешает друг другу. Интересная штука — этот клуб. Вчера он встречал Жданова-старшего — тот вышел отсюда с трясущимися коленями и ощущением, что земля уходит из-под ног. Сегодня он встречал Воропаева-младшего — и встреча была совсем иной. Тёплой. Уютной. С намёком на то, что здесь ему рады. Саша, войдя, на секунду замер. У барной стойки происходило нечто удивительное. Сева — бармен, он же владелец, невозмутимый и сосредоточенный, как хирург на операции, — учил Элю смешивать коктейли. Эля — владелица ночных клубов, которая, по её собственному признанию, коктейли никогда не готовила, потому что для этого есть люди, — стояла с таким видом, будто только что открыла тайну мироздания. Перед ней выстроились шейкер, несколько бутылок и целая батарея уже готовых напитков — судя по её раскрасневшимся щекам и слегка плывущему взгляду, часть из них была успешно продегустирована. — А теперь лимон! — командовала она сама себе, хватая фрукт и пытаясь выжать его одной рукой, другой придерживая шейкер. — Нет, погоди, сначала лёд, потом лимон... или наоборот? Сева терпеливо вздохнул, и улыбнулся взяв шейкер в руки. Саша улыбнулся. Рядом тихо фыркнула Жанна. За роялем сидела Света. Она играла что-то безудержно весёлое — кажется, попурри из старых хитов разных стран, но в такой аранжировке, что оригинал бы не узнал себя. Играла с азартом, с задором, будто это была её последняя и лучшая ночь на земле — и, может быть, именно так оно и чувствовалось. Она откидывала голову, хохотала в такт музыке и ни разу не сбилась, хотя пальцы порхали по клавишам с такой скоростью, будто она играла так всю жизнь. Рядом с роялем, в том пространстве, которое при наличии воображения можно было назвать сценой, происходило следующее. Жора — монументальный, домашний, с расстёгнутой верхней пуговицей рубашки — кричал слова песни про бабушку и трубку с таким чувством, будто это была его личная история, выстраданная и выношенная годами. Рядом с ним Рома — раскрасневшийся, явно давно переставший считать бокалы и потерявший счёт времени — кричал те же слова, но чуть невпопад, что его ничуть не смущало. Он вкладывал в это столько души, что огрехи ритма становились не просто незаметными — они становились частью шарма. А между ними стоял Никита. Жанна смотрела на брата и тихо рассмеялась. Никита Ларин — человек, который на светских мероприятиях умел быть одновременно везде и нигде, который улыбался ровно столько, сколько требовала ситуация, и ни секундой больше, который в любой компании сохранял ту особую вертикаль, за которую их с Жанной мама отдельно хвалила, — этот самый Никита стоял между Жорой и Ромой, запрокинув голову, и орал: — Моя бабушка курит трубку — вот так, вот так, вот эдак! С жестами. С полной самоотдачей. С выражением человека, которому сейчас совершенно всё равно, как он выглядит, и именно поэтому выглядит он прекрасно. Жанна видела его таким, наверное, раз пять за всю жизнь. Каждый такой раз был событием. Саша поднял бровь и рассмеялся: — А он так умеет? — Как видишь, — Жанна улыбнулась, не сводя глаз с брата. — На самом деле крайне редко. Обычно для этого нужно, чтобы сошлись звёзды, закончился весь алкоголь в радиусе и компания была хорошая. А тут — все три условия сразу. От бара к ним уже шёл Рома — с двумя бокалами в руках, пританцовывая в такт музыке с той лёгкой неточностью, которая выдаёт человека, давно переставшего следить за ритмом, но ни за что в этом не признающегося. Пританцовывал искренне и без сомнений в правильности происходящего. — Привет! — Он вручил им бокалы с таким видом, будто давно их ждал и очень рад, что они наконец добрались. — Привет-привет! Как же хорошо я сегодня отдохнул — вы не представляете. Юлиана дала мне выходной на сегодня и завтра. Золотая женщина, серьёзно. — Он чмокнул Жанну в щёку. — Спасибо, что помогла устроиться к ней. — Боже, Рома, какой ты нарядный, — сказала Жанна, разглядывая его с искренним умилением. — Просто картинка. — Есть такое, сестрёнка, — согласился он с достоинством и сам не заметил, как обратился к ней. — Я с обеда начал по чуть-чуть наряжаться. Он открыл рот, чтобы продолжить, — но в этот момент Света взяла нужный аккорд, и Рома развернулся к роялю и прокричал в пространство свою строфу с таким воодушевлением, будто именно этого момента ждал весь разговор. Прокричал, отдал дань искусству и так же моментально вернулся, перейдя на заговорщический шёпот: — Я познакомил Элю с мамой. — С мамой? — мягко переспросила Жанна, и в её глазах заплясали искорки. — С мамой, — подтвердил Рома, не заметив ничего особенного в том, что только что сказал. — Они понравились друг другу. Ну, она маме, и мама ей, и... — он немного запутался в местоимениях, махнул рукой, — ну вы поняли. Обоюдно. Эля ещё сказала маме: «Я чуть не убила вашего сына вазой, когда подслушала ваш разговор» — и они все смеялись. Представляете? Обычно свекрови не любят невесток... но думаю, это нас обойдёт. — Невесток? — переспросил Саша и улыбнулся. — Да... ну, моя жена будет ей невесткой... Он сделал паузу, давая им возможность представить эту идиллическую картину. — А, и ещё — не злитесь — я не сказал, что сюда кто-то ещё приедет. Иначе бы он не приехал. Рома выразительно кивнул в сторону Саши и подмигнул Жанне — с тем видом человека, который считает себя тонким стратегом и, надо сказать, не вполне ошибается. Жанна перевела взгляд в зал. Из ниши, где стояли мягкие диваны, вышла Анна Ларина. Она двигалась с той же элегантной плавностью, с которой делала всё — шла ли по красной дорожке или просто пересекала комнату. Сейчас она направлялась к бару, где улыбнулась Севе и Эле, что-то сказала им — те закивали, заулыбались. Саша нашёл её взглядом в ту же секунду. Он смотрел на Анну с тем выражением, которое очень хорошо умел не показывать. Спокойный. Прямой. Абсолютно непроницаемый для случайного наблюдателя — но внутри взволнованный и обеспокоенный. — Если хочешь — подожди меня в машине, — сказала Жанна тихо, глядя на него с той особенной нежностью, которая появлялась у неё только в самые важные моменты. — Пока я разберусь с Никитой. Я недолго. Это не было предложением отступить. Это было предложением выбора — настоящего, без подтекста, без давления. Просто: ты можешь быть не готов к этому, и это нормально, и я всё пойму. Он посмотрел на неё. — Я остаюсь, — сказал он просто. И подмигнул. Она ничего не ответила. Только улыбнулась, он взял её за руку и крепко сплёл пальцы с её. — Ромочка! — раздалось за его спиной. — Тебя ищут выбирать новую композицию! Рома развернулся с такой скоростью, которая плохо вязалась с его нынешним состоянием, но лишний раз доказывала, что алкоголь — не помеха, когда речь идёт о важном. — Бегу, Анна, бегу! — И уже через плечо, Жанне и Саше: — Я жду вас у рояля! Он умчался — пританцовывая — и исчез в толпе с тем жизнерадостным бесследием, которое доступно только очень пьяным или очень счастливым людям. Иногда это одно и то же. Анна проводила его взглядом с лёгкой улыбкой. Потом повернулась к дочери — и поцеловала её в щёку, погладила по волосам тем привычным движением, которое осталось с детства и которое Жанна никогда не останавливала. Это был их ритуал, не требующий слов. — Привет, красавица моя. Потом подняла взгляд на Сашу. Изучала его — внимательно, без спешки, с тем особенным качеством внимания, которое бывает у людей, умеющих видеть не то, что показывают, а то, что есть на самом деле. Саша выдержал этот взгляд — прямо, спокойно, с той вежливой уверенностью, которую легко спутать с безмятежностью, если не знать, что именно за ней стоит. Анна знала. Видела, как он чуть выпрямился — на полсантиметра, незаметно для постороннего. Как пальцы на бокале сомкнулись чуть плотнее. Как он смотрел на неё ровно и не отводил взгляда — именно потому, что очень хотел смотреть ровно и не отводить взгляда. Всё это длилось секунды три — и всё это она прочитала так же легко, как читают знакомый текст. Мать Жанны Лариной умела заставить людей нервничать одним присутствием. Это был не навык — это была природа. — Добрый вечер, Анна Ильинична, — сказал Саша. — Добрый вечер, Саша, — ответила она. — Можно просто Аня. Пауза — секунда, не больше — в которой он, кажется, принял это к сведению и решил, что всё в порядке. — Аня, — повторил он. Анна чуть улыбнулась — той улыбкой, которую Жанна хорошо знала: мама в состоянии анализа, включила все свои механизмы и теперь наблюдает, считывает, запоминает. — Идёмте, — она кивнула в сторону зала, — у нас там канапе и коктейли. — И добавила с тем лёгким блеском в глазах, который появлялся у неё перед тем, как она собиралась кого-то очаровать или просчитать: — Эля сегодня в ударе, так что коктейли — экспериментальные. Они шагнули вглубь бара, и Жанна, пользуясь моментом, тихо спросила у матери: — А где папа? Анна на секунду замерла, но тут же взяла себя в руки. — Дома. Услышал, что тут Никита, и решил, что сегодня ему лучше побыть дома и отдохнуть. Жанна почувствовала: мать явно была расстроена, но старалась этого не показывать. Она обняла её, прижала к себе. — Это решится, мама. Как только я закончу это, я уверена, что его отпустит. Анна поцеловала её в висок и мягко отстранилась — не хотела загружать дочь ещё больше. Но Жанна знала эту её улыбку: «всё хорошо, не переживай». — Ты слышала, что он решил жениться? — спросила Анна, меняя тему и кивая в сторону Никиты, который в этот момент как раз отплясывал что-то невообразимое. — В порыве пьяного веселья он заикнулся об этом. Думаешь, серьёзно? — Думаю, да. — Жанна улыбнулась, посмотрев на брата с тем умилением, которое невозможно подделать. — И это, кстати, тоже отца размягчит. Жанна подумала про себя, что и факт её отношений с Сашей отца разозлит, и это, возможно, поможет наладить ему отношения с сыном. Странная логика, но в жизни так часто бывало: чтобы помириться, надо было сначала как следует поссориться. Хотя, зная отца, он мог обидеться на двоих своих детей сразу. Анна, будто прочитав эту мысль, мягко ущипнула дочь за нос. Жанна улыбнулась. — Что я тут ещё пропустила? — бодро спросила она, оглядывая творящуюся в баре анархию. — О-о-о, — протянула Анна, — пьянку века ты тут пропустила. А ещё Рома представил Свету матерью. Это было... мило. Очень мило. Саша, идущий чуть позади, наблюдал за ними — за этими двумя женщинами, которые разговаривали на своём языке, понятном только им. Мать и дочь. Два поколения Лариных. Он смотрел на них и улыбался, чуть прикусив губу изнутри — жест, который выдавал его с головой, если бы кто-то смотрел достаточно внимательно. Никита увидел сестру. В своём пьяном экстазе он буквально спрыгнул от рояля, подлетел к ней и схватил за руку, увлекая за собой. Жанна оглянулась на Сашу — он только подмигнул, давая понять, что всё в порядке, иди. Она улыбнулась и позволила брату утащить себя к маленькой сцене. Скинула пальто и затанцевала в ритм с братом под «Чио-чио-сан», которую во всё горло пели Жора и Рома. — Извини за утро, — шепнул Никита, наклоняясь к её уху. Она погладила его по голове, как в детстве, подмигнула и повела в танец. Анна улыбнулась, глядя на детей. Потом повернула голову к Саше. Он смотрел на Жанну. Смотрел так, как смотрят на что-то самое дорогое — не отрываясь, не скрывая, впуская в этот взгляд всё, что чувствует. Анна видела это. — Коньячку? — спросила она буднично, переводя взгляд обратно в толпу. Саша понимал, что этот момент настанет. И что это не просто предложение выпить. Он тяжело вздохнул — но показать ей это не позволил. Только улыбнулся. — С удовольствием. Они направились к барной стойке. Пока Сева и Эля колдовали над очередным шедевром, который в их пьяном вдохновении уже успел получить название «Вкус бабушкиной трубки», Анна ловко зашла за барную стойку. Сделала это так естественно, будто работала здесь всю жизнь — ни тени смущения, ни капли той неловкости, которая появляется у человека, оказавшегося не на своём месте. Она просто вошла в пространство, и пространство приняло её. Состав коктейля, над которым бились Эля и Сева, был прост и гениален в своей безумной логике: пол-литра хорошей водки, какой-то ликёр, который Сева держал исключительно для улётного эффекта, щедрая порция клубничного сиропа, и финальный штрих — две дольки лимона, которые Эля бросила в шейкер, не глядя, с криком: «А теперь пусть думают!» Анна наблюдала за этим с лёгкой улыбкой, а потом потянулась к верхней полке, где стояла бутылка выдержанного коньяка. Та самая, которую Сева держал для особых случаев. Она достала её без спроса, но с таким видом, будто имела на это полное право. — У Юры был особый ритуал, — сказала она, обращаясь к пространству, но Саша понял: для него. — Он пил коньяк так: сначала нюхал, закрыв глаза, ровно три глубоких вдоха. Потом отпивал глоток, держал во рту семь секунд — ни больше, ни меньше, — и только тогда глотал. Говорил, что так чувствуешь все ноты. А лимон — только после второго бокала, и обязательно присыпанный молотым кофе. Свежемолотым. Никакого растворимого. Она налила коньяк в два пузатых бокала. Потом достала из кармана маленькую баночку с молотым кофе, которую носила с собой — кто бы мог подумать, — насыпала щепотку на блюдце, рядом положила две тонкие дольки лимона. Саша знал этот ритуал. Знал эти семь секунд, которые его отец считал магическими. Знал этот лимон с кофе, который так удивлял гостей. Знал, что отец никогда не пил коньяк иначе. Но слышать это от неё — от женщины, чью семью его семья предала, — было странно. Было больно. И было почему-то тепло. Как будто она протягивала ему не бокал, а что-то большее. Как будто говорила: «Я помню. Я помню всё. И я выбираю помнить хорошее». — Вы помните? — спросил он тихо. — Я помню всё, Саша, — просто ответила Анна. — Я помню, как Юра впервые пришёл к Ольге в общежитие. Он стеснялся и старался ей понравиться. Помню, как он смотрел на Олю — твою мать — так, будто она была единственным источником света. Помню, как он держал на руках маленькую Кристину и боялся дышать, чтобы не разбудить. — Она подняла на него глаза. — И помню, как он потом пожалел о том, что сделал. Не потому, что его поймали. Потому что он понял, что потерял. Саша молчал. В горле стоял ком, который он никак не мог проглотить. В этот момент к стойке подскочил раскрасневшийся молодой человек с пустым бокалом: — Бармен! Ещё один «Секс на пляже», только без стыда, пожалуйста! Анна, не дрогнув, взяла его бокал, налила туда что-то из трёх бутылок, добавила сок, украсила долькой апельсина и протянула обратно. Молодой человек даже не заметил, что его обслуживала не Сева, а элегантная женщина в идеальном платье, — просто схватил бокал и умчался обратно в толпу. Анна улыбнулась, вытерла руки салфеткой, взяла свой бокал и обошла стойку. Села на соседний барный стул. Жестом пригласила Сашу сесть рядом. Он сел. Волновался — внутри всё дрожало, но внешне, он надеялся, это было незаметно. Тридцать лет вражды, отжатый бизнес, умершие родители, и вот он сидит рядом с женщиной, с которой никогда не должен был бы сидеть, и пьёт коньяк по ритуалу его отца. И ко всему остальному — любит её дочь. Анна чуть улыбнулась, прищурилась — тот самый взгляд, который Жанна унаследовала в идеальной копии. Только у Жанны он был холоднее, острее — броня. У Анны — мягче, теплее, но проницательнее. Она видела всё. Всегда. — Тут мой сын упомянул сегодня, — сказала она, медленно вращая бокал в руках, — что, оказывается, в мою дочь влюблён её парень. Слышал что-то об этом? Саша улыбнулся — нервно, но искренне. — Да, парень вашей дочери влюблён в неё, — сказал он. И сам удивился, как легко это вышло. Сказать Жанне было легко. Сказать её матери — оказалось сложнее. Но он сказал. Потому что это была правда. И потому что врать ей не хотелось. — И как же это началось? — Анна всё так же прищурилась, но в глазах её плясали тёплые искорки. Саша сделал глоток коньяка. Выдержал семь секунд. Проглотил. — Горячо и страстно, — начал он, и в голосе его появилась та особенная, тёплая нотка, которая появлялась только когда он говорил о ней. — Как это часто бывает, когда двое взрослых людей никак не хотят уступать друг другу. Когда каждый — личность, каждый — характер, и встречаются они не в романтической комедии, а в жизни, где всё сложнее. Где за спиной у каждого — своя история, свои шрамы, свои причины никому не верить. Он посмотрел на свой бокал, будто там были написаны ответы. — А потом это перешло в то, что однажды ты просыпаешься и понимаешь: тебе больше не нужно с ней бороться. Тебе нужно, чтобы она была рядом. Чтобы видеть, как она улыбается, когда думает, что никто не смотрит. Чтобы слышать, как она смеётся над твоими дурацкими шутками, которые никому больше не смешны. Чтобы знать, что где-то в этом огромном городе есть человек, который думает о тебе так же, как ты о ней. Анна слушала молча. Не перебивала. Не анализировала — пока. Просто смотрела на него поверх своего бокала. — Он — не романтик, этот парень вашей дочери, — продолжил Саша, и в голосе его появилась лёгкая самоирония. — Он скорее циник, прагматик, человек, который привык просчитывать шаги и не верить в сказки. Который думал, что любовь — это для других, для слабых, для тех, кто не умеет быть один. Но с ней... с ней всё иначе. Она заставляет его хотеть быть лучше. Не казаться — быть. И это, знаете, самое страшное и самое прекрасное, что может случиться с человеком, который думал, что уже всё про себя знает. Он поднял глаза на Анну. — Когда он смотрит на неё, он видит не просто красивую женщину. Он видит ту, ради которой готов пересмотреть всё, во что верил. Ту, ради которой готов стоять на кухне с компрессом на скуле после разговора с её братом. Ту, с которой он хочет просыпаться каждое утро — и это желание сильнее любого страха, который у него был раньше. Анна выдержала паузу. Долгую. Изучающую. — А она? — спросила она тихо. — Она знает? — Знает, — кивнул Саша. — Он сказал ей сегодня. Не красиво, не романтично — просто сказал, потому что не мог больше молчать. Потому что это была правда. И она ответила. — Как? — Так же. Просто. Без подготовки. Анна чуть улыбнулась, и в этой улыбке было что-то такое, что заставило Сашу выдохнуть — он сам не заметил, как задержал дыхание. — Знаешь, — сказала она задумчиво, — я за свою жизнь видела много мужчин. Умных, красивых, богатых, успешных. И знаешь, что их всех объединяло? Они все хотели казаться. Казаться лучше, чем есть. Сильнее, чем есть. Надёжнее, чем есть. Они играли роли, потому что так было нужно. И я видела много женщин, которые помогали этим мужчинам играть роль... Она сделала глоток коньяка, выдержала семь секунд. — Ты не играешь. Это редкость, Саша. Очень редкая. И я понимаю, почему она выбрала тебя. Саша выдохнул. — Я ещё не сказала, что одобряю, — улыбнулась Анна. — Я сказала, что понимаю. Это разные вещи. Он усмехнулся. — Самое ужасное тебя ждёт впереди... это знакомство с моим мужем. Они оба ухмыльнулись. Пауза повисла между ними — не тяжёлая, не давящая. Такая, в которой можно было просто сидеть и пить коньяк. За их спинами Эля наконец смешала свой шедевр и теперь с победным криком разливала его по бокалам. Жора, Никита и Рома аплодировали. Света за роялем взяла какой-то весёлый аккорд. — Анна Ильинична... то есть Анна, — начал Саша, и в голосе его появилась другая интонация — деловая, но мягкая. — Можно задать вопрос? — Давай. — Откуда у вас те документы? Которые вы мне отправили. И которые я потом отдал Жанне. Анна чуть приподняла бровь, но лицо её осталось невозмутимым. — Документы? — Да. По «ЗимаЛетто». — Он помолчал. — Мы с Жанной поняли, что это были вы. Анна улыбнулась. — Хорошо, что поняли. Она отпила ещё коньяка, выдержала семь секунд. Посмотрела на него — долго, внимательно. Он напрягся, и кадык тяжело дёрнулся. — Это была твоя мать, Саша. Он замер. Бокал застыл на полпути к губам. — Что? — За два года до своей смерти она пришла ко мне. Попросить прощения. И оставила эти документы с просьбой: если с ней что-то случится, отправить их тебе, когда Павел уйдёт на пенсию. Саша молчал. Смотрел на неё невидящими глазами. — Моя мать... знала, что может умереть? — В его взгляде включился режим, который Анна сразу поняла. Он подумал о том, что смерть родителей была не случайна. Анна посмотрела на него с сожалением, но сразу спрятала этот взгляд и спокойно ответила: — Нет. То есть она не думала, что может попасть в аварию. Она была в ремиссии. И боялась, что болезнь может вернуться в любой момент, и она не успеет сделать то, что планировала. Она хотела, чтобы в определённый момент ты узнал об этом. Она боялась умереть от недуга, а умерла от несчастного случая. Она ждала, когда Павел будет уязвим, чтобы применить эти документы, но не успела. А она просила в случае чего показать детям эти документы, когда Павел будет уходить из дела, потому что знала: к этому времени вы будете стоять на ногах. Саша закрыл глаза. Пальцы сжали бокал так, что костяшки побелели. — Она оставила тебе выбор, — тихо сказала Анна. — И судя по тому, что ты сейчас здесь, с моей дочерью, с этими документами, с этой историей... ты выбрал правильно. Он открыл глаза. — Почему вы мне это говорите? — Потому что ты спросил. — Анна улыбнулась — мягко, почти нежно. — И потому что ты имеешь право знать. Твоя мать хотела, чтобы ты знал. Я просто выполнила её просьбу. Она подняла бокал. — За твою мать, Саша. Я простила её тогда... она была хорошей женщиной. — За мою мать. Они выпили не чокаясь. Семь секунд молчания. Семь секунд памяти. — Знаешь, — сказала Анна, ставя бокал, — когда мы с Олей вместе учились, она шутила, что очень хочет родить сына, и что бы я родила девочку, и наши дети были бы вместе, и так мы стали бы сватьями. Саша усмехнулся грустно. Анна — так же. — Она была бы рада вашему союзу как никто другой. Из глубины зала, перекрывая аккорды рояля, донёсся голос Никиты — пьяного, счастливого, поющего во весь голос: — А на меньшее я не согласен, не согласен! Жанна вела его к бару, держа под локоть, но он упирался, размахивал свободной рукой и пел так, будто от этого зависела его жизнь. Света за роялем, посмеиваясь, подыгрывала, и «Под хрустальным мостом реки чистой воды» звучало в её исполнении как-то особенно светло. — Мама! — Никита, увидев Анну, вырвался из рук Жанны и шагнул к ней. Обнял, уткнулся носом в её плечо и сделал вид, что говорит тихо, но его слышали все. — Я с сестрой поговорил... извинился за утро... а сейчас я спать. Только никому... какой же я истукан, мать. Он сказал это во весь голос и широко улыбнулся. Анна погладила его по голове, как в детстве, и ничего не сказала. Только улыбнулась той улыбкой, которую сын знал с пелёнок. Жанна поймала взгляд Саши. Он сидел за барной стойкой, и она спросила глазами: «Всё в порядке?» Он кивнул, чуть заметно улыбнувшись. «Всё хорошо». — Давайте отправим спать этого истукана, — сказала Жанна, беря брата под руку. — Пойдём, оратор. — Я не оратор, — запротестовал Никита. — Я певец. Тонкий, ранимый певец. — Конечно, — серьёзно кивнула Жанна. — Самый тонкий. Пойдём. Она повела его к выходу. Саша поднялся, чтобы помочь. Никита, шатаясь, шагнул к нему и вдруг остановился. Посмотрел долгим, мутноватым взглядом. — Воропаев. — Ларин, — спокойно ответил Саша. — Ты... — Никита поднял палец, пытаясь придать себе значительности. — Ты смотри мне. Если ты её обидишь, я тебя... — он задумался, подбирая слово, — ...в порошок сотру. — Запомню, — кивнул Саша. — В порошок, — повторил Никита. — Это не тапок. Это порошок. Я серьёзно. — Я вижу, что серьёзно, — сказал Саша. — И вот ещё, — Никита шагнул ближе, понизил голос до заговорщического шёпота, который слышали все в радиусе десяти метров. — У неё отец — монстр. Не как я. Хуже. Если он начнёт... ты меня зови. Я приеду. Я ему... — он снова задумался, — ...тапком. Саша с трудом сдержал улыбку. — Договорились. — И вообще, — Никита вдруг хлопнул его по плечу, — ты нормальный, вроде бы... То есть... — он запнулся, пытаясь выразить сложную мысль, — ты Воропаев... как так нормальным стал? — Сам не знаю, — серьёзно ответил Саша. — Может, перерос. — Перерос, — восхищённо повторил Никита. — Молодец. Так держать. — Никита, — позвала Жанна, — пошли. — Иду, иду, — он послушно шагнул к сестре, но на полпути обернулся. — Саша! — Да? Никита приложил палец к губам, изобразил крайнюю степень секретности и снова перешёл на шёпот: — Ты ей скажи... — он кивнул в сторону Жанны, — что она сегодня красивая. Очень. Скажи. — Скажу, — пообещал Саша. — Вот и хорошо, — Никита удовлетворённо кивнул и, наконец, позволил сестре увести себя к выходу. Жанна тихо засмеялась и послала всем в зале воздушные поцелуи. В ответ получила не меньше — все в ответ отправили ей такие же поцелуи. Она повела брата к машине. Он шёл ровно, хоть и пару раз пошатнулся, но каждый раз делал вид, что просто пританцовывает. Иногда, обнимая её, он прокручивал её вокруг себя и, смеясь, целовал в макушку. — Я пойду, помогу Жанне, — обратился Саша к Анне. Та улыбнулась. — Иди. Он на секунду задержался. — Я был рад знакомству. — И я, Саша... Они сдержанно улыбнулись друг другу. Саша развернулся и пошёл к выходу — к Жанне, — и помог ей усадить Никиту в машину. На следующий день после презентации Павел сообщил, что собрание будет ровно через неделю. Впервые они не встречались на второй день после показа. Вся компания была буквально в ужасе от того, что происходило. Коллекцию почти не покупали — те крошечные заказы, что всё же поступали, выглядели скорее насмешкой, чем поддержкой. В новостях и журналах только и делали, что уничтожали репутацию «ЗимаЛетто». Налоговые проверки то и дело тревожили и без того хрупкое положение компании, инспекторы ходили по коридорам с таким видом, будто уже примеряли на себя кабинеты руководства. Неделя тянулась как раскалённый провод под кожей. Каждый день приносил новый удар. Кто-то отзывал заказы, кто-то расторгал контракты, кто-то просто исчезал, не отвечая на звонки. В коридорах офиса стало тихо — так тихо, что слышно было, как дрожат голоса секретарш, когда они перешёптывались у кулера. Марго не спала ночами, её лицо приобрело тот сероватый оттенок, который бывает у людей, загнанных в угол собственными амбициями. Андрей появился на третий день после презентации и был настолько молчалив, что пугал всех — он не спорил, не огрызался, не пытался ничего доказывать. Он просто сидел в своём кабинете, курил одну сигарету за другой и смотрел в одну точку. И вот наступило собрание. Конференц-зал встретил их холодным светом люминесцентных ламп и запахом свежего кофе, который никто не пил. Длинный стол блестел, как зеркало, отражая напряжённые лица. Каждый занял своё место, но никто не смотрел друг на друга. Все ждали. Даже воздух, казалось, замер в ожидании — ни сквозняка, ни шороха, только мерное гудение кондиционера, которое только подчёркивало неестественную тишину. Павел сидел довольный и сеял, как самовар. Он откинулся в кресле, положил руку на подлокотник, пальцы барабанили по полированному дереву — не нервно, а победно. Этот ритм был похож на барабанную дробь перед казнью, только никто ещё не понял, кого именно поведут на эшафот. Он улыбался. Улыбка была маслянистой, самодовольной, как у кота, который наконец-то загнал мышь в угол и теперь наслаждается её беспомощностью. Саша заметил это и перевёл взгляд на Жанну. Она улыбалась. Той улыбкой, которая его безумно будоражила — уверенной, вкусной, чуть прищуренной. Улыбкой человека, который знает то, чего не знают остальные, и получает от этого удовольствие. Саша подмигнул ей — едва заметно, она ответила тем же. Он знал эту её улыбку. Это означало, что что-то вот-вот взорвётся. И сейчас будет нечто. Что-то, ради чего она делала все это. Что-то, ради чего стоило позволить Павлу чувствовать себя победителем ещё немного. Она перевела взгляд на Павла. Он смотрел на неё — буквально испепелял взглядом, будто хотел, чтобы она посмотрела на него, довольного, и признала его победу. Она посмотрела. Его взгляд был тяжёлым, победным, чуть прищуренным. Он смотрел на неё сверху вниз, как на уже решённый вопрос, как на строчку в отчёте, которую можно подписать и забыть. Она же смотрела спокойно, даже мягко — и в этой мягкости читалось то, что Павел пока не замечал: абсолютное превосходство. Её глаза были ясными, без тени напряжения. Она не играла. Она уже выиграла. Он ещё не знал. А она уже наслаждалась каждым его движением, каждым словом, которое он ещё не сказал, каждой секундой, которая приближала его к краю. Совет собрался. Рома встретился взглядом с Сашей, и они буквально поговорили без слов — тем особым языком, которым обладают люди, находящиеся в одной лодке. «Что сейчас будет?» «Ты же знаешь, она никому не говорит. Тем и интересней». Андрей сидел, сложив руки на столе, и лицо его было как каменная маска. Только глаза — уставшие, глубокие, с каким-то новым, незнакомым выражением — выдавали, что он что-то скрывает. Он не смотрел на отца. Не смотрел на мать. Не смотрел ни на кого. Только перед собой, в полированную поверхность стола, где отражалось его собственное лицо — и оно ему явно не нравилось. Кристина крутила белокурый локон на пальце и ухмылялась, глядя на Марго. Женщина знатно сдала за эти дни, стала на себя не похожей — под глазами залегли тени, пальцы нервно сжимали ручку, которой она так и не написала ни слова. Но всё так же держала маску, змеиную маску, несмотря на безысходность в глазах. Только теперь эта маска плохо скрывала то, что происходило внутри: страх, отчаяние, понимание, что всё идёт не по плану, и остановить это уже нельзя. Павел подался вперёд, откинулся на спинку кресла, будто примерял его как трон. Говорил он неторопливо, с расстановкой, чуть прикрыв глаза — так говорят люди, которые привыкли, что их будут слушать, которым не надо повышать голос, потому что их вес и так давит на каждого в этом зале. — Что ж… Ситуация была сложная. Контракт с инвестором — ужасен. Акции резервного фонда были заложены. Всё висело на волоске. — Он сделал паузу, давая словам осесть, и медленно обвёл взглядом присутствующих, задерживаясь на каждом ровно настолько, чтобы тот почувствовал тяжесть этого взгляда. — Но сейчас ситуация улучшилась. — Как же? — спросила Кира. Она поправила локон за ухом — шоколадного цвета, она перекрасилась, как будто кричала о том, что собирается начать всё сначала в этой жизни. Жест был автоматическим, спокойным, несмотря на ситуацию. — Мы с Марго продали некоторые имения, чтобы выкупить акции хедж-фонда. — Павел говорил весомо, каждое слово падало на стол как гиря. — Этот вопрос закрыт. Это была ошибка нашего сына, и мы её закрыли. Вечером мы встретимся с людьми и выкупим наши акции. Он выдержал паузу, давая присутствующим осознать масштаб этой жертвы. Продажа имений — не просто цифры, это история, память, статус. Он жертвовал прошлым ради будущего. По крайней мере, ему так казалось. — И нашли другого инвестора, чтобы закрыть долги перед действующим. С намного лучшими условиями. — Он чуть наклонил голову, признавая, что не всё идеально. — Конечно, смотря на нашу репутацию сейчас, есть определённые пробелы в контракте, которые не принесут нам выгоды, но всё же контракт намного лучше предыдущего. Он сделал паузу, выдержал её ровно настолько, чтобы напряжение достигло предела, и продолжил: — Считайте меня суеверным… Я не хотел сглазить. Нашёл инвестора и уже подписал контракт, потому что вы — и так напуганы. Я не хотел, чтобы вы с горяча приняли неправильное решение. Он посмотрел на Киру. Взгляд был многозначительным, с намёком. Он не сказал совету о новом инвесторе, потому что боялся — боялся, что она всё равно будет настаивать на Лариных. Что Жанна нашепчет что-то Саше на ухо, а Кристина сейчас так его ненавидит, что готова сжечь этот офис. Что упрямство, обида большей половины совета на его и его семью разрушат его трон. Кира ухмыльнулась, посмотрев на Павла, и подняла бровь скептически. В этом движении было столько иронии, что Марго, сидевшая рядом, заметно напряглась. Павел огласил условия контракта. Голос его звучал ровно, уверенно. Проценты, сроки, доли… Цифры складывались красиво, как пазл, который он собирал быстро и, как ему казалось, качественно. Ему казалось, что это лучшие условия. Что он сделал всё правильно. Но у них была ловушка. Спрятанная так глубоко, что заметить её мог только тот, кто знал, куда смотреть. Возможность досрочного отзыва инвестиций без предупреждения. Право вето инвестора по ключевым решениям. Да, Павел был умный мужчина, несмотря ни на что был безумно умным и не хотел этих условий, но не ему сейчас выбирать — он понимал. Этих людей ему посоветовал, можно сказать, друг. Антон, отец Эли, был ему другом все эти годы, как он думал. Он посоветовал надёжных людей. И он пошёл на риск. Сейчас любой контракт будет положительным — главное, избавиться от Лариных, которые за ними гоняются. Павел видел только выгоду. Он не видел клетку. А клетка была. И дверь в неё уже захлопывалась. У него не было выхода — он так хотел спастись от Жанны и Лариных, что ему казалось, эти условия всё же лучше, чем продать бренд. — Да, в совет должны войти двое представителей нашего нового инвестора, — продолжил он, и в голосе его впервые проскользнула едва заметная нотка оправдания. — Но это всего лишь на год. Они помогут поднять компанию. Главное, что она останется у нас. — Я такой роскошью не обладал, отец, — тихо сказал Андрей, не поднимая глаз. — Я бы тоже нашёл инвестора с правом войти в совет, и не надо было бы подписывать настолько высокие проценты. — Молчи, — отрезал Павел, даже не поднимая глаз на сына. — Если бы не твои глупые решения, мы бы не были в такой ситуации, и инвестор был бы нам не нужен. Он всё ещё смотрел на Жанну. Она сидела напротив, сложив руки на столе, и её лицо было спокойно, как зеркальная гладь. В этом спокойствии было что-то, что начинало беспокоить даже тех, кто был в себе уверен на все сто. Павел чувствовал это. Он чувствовал, что что-то не так, но не мог понять, что именно. Его победа была слишком лёгкой. Слишком быстрой. Слишком... готовой. И в этот момент Жанна, не сделав ни одного лишнего движения, просто чуть подалась вперёд. Она не сказала ни слова. Не изменила выражения лица. Только чуть наклонила голову, и тень от лампы легла на её лицо иначе, сделав его почти хищным. Ухмыльнулась — той самой улыбкой, которую Саша знал так хорошо, той, от которой у него внутри всё переворачивалось. Павел выпрямился в кресле. Его пальцы перестали барабанить по подлокотнику. Взгляд, ещё секунду назад победный, стал напряжённым, ищущим. Он явно начал понимать, что есть определённый подвох. Тишина в зале стала абсолютной. Даже кондиционер, казалось, перестал гудеть. Жанна молчала. И в этом молчании было больше угрозы, чем в любых словах. Павел смотрел на неё, и в его глазах медленно, как рассвет над городом, загоралось понимание. Понимание, что он сделал что-то не так. Что-то, что только что захлопнулось у него за спиной, и он сам закрыл эту дверь. А Жанна улыбалась. И ждала. Воздух в зале изменился. Стал плотным, тягучим, как расплавленный металл, который вот-вот прожжет всё на своём пути. Все почувствовали — кто-то напрягся, кто-то замер, кто-то перестал дышать, боясь спугнуть то, что вот-вот должно было случиться. — Давайте посмотрим на новые условия... — уже не так уверенно сказал Павел. Голос его дрогнул — впервые за этот час. Он чувствовал, что в воздухе появилось то, чего он не ожидал. То, что он не просчитал. — А давайте, — сказала Жанна тихо, но так, что её услышали все. В этом голосе было столько спокойной, абсолютной уверенности, что по спинам присутствующих пробежал холодок. — Спросим у нового инвестора, как он смотрит на этот договор. Он же здесь. Павел замер. Его улыбка стала чужой — приклеенной, как маска, которую забыли снять после праздника. Глаза его сузились, и в них, впервые за всё время, мелькнуло что-то, похожее на страх. — Что? — переспросила Кира. В её голосе было недоумение, смешанное с лёгким сарказмом. Она переводила взгляд с Жанны на Павла и обратно, пытаясь понять, что происходит. Жанна не ответила. Она смотрела на Павла. Тот перевёл взгляд на дверь, потом на неё — и напрягся всем телом. Он почувствовал это за секунду до того, как понял. Запахло жжёным. Она включила кнопку вызова и сказала сладко, точно поючи — так спокойно, будто приглашала на чай: — Вика, пригласите инвесторов. Дверь конференц-зала открылась. Вошёл мужчина лет пятидесяти пяти — шестидесяти, статный, с красивой сединой на висках, в идеальном костюме, который сидел на нём так, будто был сшит специально для этого момента. Несмотря на возраст, он был подтянут, в отличной спортивной форме — в нём чувствовалась порода, та самая, которую не купить и не наиграть. Рядом с ним шла женщина — такая же ухоженная, с лёгкой улыбкой и острым, цепким взглядом, который, казалось, видел каждого насквозь. Говорили, что эта женщина с породой, такая изысканная, что отвести от неё взгляд было невозможно. Это были родители Жанны. — Ждановы… Какая прелесть… — явно съязвила Анна и ухмыльнулась, оглядывая зал с лёгким, почти брезгливым любопытством. — Ларины... — голос Марго дрогнул, в нём слышалось что-то среднее между паникой и ужасом. Она явно не ожидала увидеть их. Закашлялась от воды, которую как раз пригубила, и прикрыла рот рукой, но кашель всё равно выдавал её состояние. Павел побледнел. С лица его схлынула вся краска, оставив серую, землистую маску. Губы шевельнулись, но звук вышел не сразу, словно ему пришлось выталкивать слова из горла, перекрытого спазмом: — Боря? Аня? Он смотрел на них, и в глазах его плескалось то, чего никто никогда не видел в глазах Павла — растерянность. Настоящая, животная растерянность человека, который понял, что земля уходит из-под ног, и не может ухватиться ни за что. Роман с трудом сдержал ухмылку. Он встретился взглядом с Сашей, с Кирой, с Кристиной — те сидели в таком же шоке, переглядываясь, не веря своим глазам. А Жанна смотрела Павлу в глаза и улыбалась. Той самой улыбкой — спокойной, долгожданной, холодной. — Я ничего не понимаю… — голос Павла сел. Он облизал сухие губы, провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть наваждение. — Наши инвесторы — группа предпринимателей «Аверест»… — Это наша компания, Павлюша, — ухмыльнулась Анна, поправляя воротник жакета. Голос у неё был мягкий, почти ласковый, но от этой ласковости в зале похолодало. В ней чувствовалась та самая сталь, которую Жанна унаследовала в полной мере. Павел закрыл глаза. — Мне эту компанию посоветовал Антон… — сказал он тихо, и слова эти падали в тишину как камни в воду. Он открыл глаза и понял. Антон — заодно с Лариными. Почему? Как? Холодок пробежал по спине, спустился ниже, сковал позвоночник. Он попал в ловушку, которую строили не неделю и не месяц. Её строили годами. Медленно, терпеливо, нить за нитью. Жанна встала с улыбкой. Спокойной, величественной. Она была в своей стихии. — Родители, хотите присесть? — Родители? — голос Андрея прозвучал глухо, как из-под земли. Он переводил взгляд с Жанны на вошедших и обратно, и в этом взгляде было всё: непонимание, страх, первые проблески осознания. Марго тоже замерла. Только они двое не знали, что Жанна — Ларина. Андрей медленно поднялся. Лицо его было белым, как лист бумаги. — Катя?.. — начал он, но договорить не успел. Марго сорвалась с места. — Что значит — родители? — голос её звенел, наливаясь яростью, которая уже не могла найти выхода. — Вы нам шпионку подослали? — Ну можете называть меня и шпионкой, мне без разницы... — Жанна ухмыльнулась и обошла стул, встала рядом со спинкой, опершись на неё. — Жанна Борисовна Ларина... собственной персоной. Андрей и Марго, которые стояли на ногах, вмиг замерли и переглянулись. В их взглядах читалось одно и то же: непонимание, смешанное с ужасом. — Кто такие Ларины? О чём речь? — спросил Андрей. В голосе его звучала та растерянность, которая бывает у человека, когда мир вокруг начинает рушиться, а он не понимает, с какой стороны пришёл удар. — А Ларины — это всего лишь люди, у которых тридцать лет назад наши родители отобрали бизнес, — сказала Кристина, закуривая. Она щёлкнула зажигалкой, и звук этот прозвучал в тишине как выстрел. — Что? — Андрей смотрел на неё так, будто она ударила его по лицу. — Ты знала? — спросил Павел, глядя на Кристину в глубоком шоке. — Да... узнала недавно... — она затянулась, выпустила дым в потолок. — Ну как недавно... тогда, когда твоя жена скинула мне на голову факт нашего родства, заставив спасти тебе жизнь, отдав тебе часть моей крови. В тот год узнала. Павел тяжело выдохнул. — Ты знала, что я твой отец... — Ты мне никто, — повторила Кристина и ещё раз затянулась сигаретой. В этом движении было столько холода, столько отстранённости, что Павел поёжился. — Сейчас не об этом! — скипела Марго, уставившись на мужа, потом на Лариных. — Отобрать у нас всё решили? Подталкивали моего сына на глупости? Она не могла договорить. Слова застревали в горле, душили её. Она тряслась — вся, от плеч до кончиков пальцев. Лицо её побагровело, глаза налились слезами, но слёзы эти были не от слабости — от бешенства. Анна Ларина спокойно посмотрела на неё, чуть склонив голову, как учительница на расшалившуюся ученицу. — Марго, — сказала она мягко, с лёгкой, почти ласковой улыбкой, от которой у Марго свело скулы. — Твой сын сам всё сделал. Как кстати понять, что ты не воспитала его достойно? Он сам прыгнул в эту яму. Мы только подложили на дно мягкую подушку, чтобы ему было удобнее падать. Она сделала паузу, поправила край рукава, будто речь шла о пустяках. — И да… Мы просто заканчиваем то, что не мы начинали. Как вам чувство, что у вас забирают что-то очень ценное? Приятно? Марго открыла рот, но не нашла слов. Она стояла, вцепившись в стол, и молчала — впервые в жизни. Губы её дрожали, но звука не было. Анна смотрела на неё сверху вниз, и в этом взгляде было всё: спокойствие, величие и абсолютная, безжалостная правота. Марго проиграла. И она это поняла. В зале воцарилась такая тишина, что слышно было, как тикают настенные часы. Каждая секунда отдавалась в висках. И тогда Жанна сделала шаг. Стук шпильки раздался в тишине конференц-зала очень ярко — как удар молотка по наковальне. Она подошла к Павлу, который всё ещё сидел, вцепившись в подлокотники кресла. Костяшки его пальцев побелели. Он смотрел перед собой, но не видел ничего. — Вы хотели спастись от Алины Михайловны, — сказала Жанна тихо, как приговор в суде. — Славная, кстати, женщина. И инвестор надёжный. Наш инвестор. Вы так искали деньги у других, у тех, кто даст вам, несмотря на то что ваша репутация на нуле. Так верили в себя, это очень мило, Павел. Очень... Пошли на такие уступки, только бы не отдавать нам бренд. Искали деньги у других. Нашли… Она усмехнулась. — Группу «Аверест». Которая тоже оказалась нашей. Она медленно поставила перед Павлом документы. Толстую папку с логотипом «Аверест». Павел смотрел на неё, не поднимая глаз. — Как… — выдохнул он. — Как я мог не знать? Жанна наклонилась чуть ближе. — Мог... ещё как мог... паника и страх заблокировали остатки твоего ума... Ты посмотри, когда была зарегистрирована эта компания. — Она открыла первый лист. — Два года назад. Через подставных лиц, через фонды, через счета в юрисдикциях, где не светит даже солнце. «Аверест» не светился ни в одном рейтинге, ни в одном отчёте. Его просто не существовало для тех, кто не должен был знать. А ты… — она усмехнулась, — ты обрадовался, что фирма явно не Лариных, и подписал всё. Ты так хотел от нас избавиться, что схватился за первое предложение. Жадность ослепляет, Павел. Ты же это знаешь. Павел поднял на неё глаза. В них было всё: шок, ярость, страх и — где-то глубоко — что-то похожее на уважение. Или на обречённость. Борис явно гордился своей дочерью, сейчас смотря на то, как она буквально размазала его врага по стенке. Он ухмыльнулся, и Анна погладила его по руке с улыбкой. Их девочка была куда смелее многих парней. Боря сделал шаг и ухмыльнулся. — Дамы и господа… Что я могу вам сказать? У нас нет желания работать с вами. Есть для вас два варианта. Он помолчал. Оглядел каждого. Задержал взгляд на Марго, на Андрее, на Павле. — Первый. Наше партнёрство. Оно будет долгим. И плодотворным. Для нас. Не для вас. Потому что этот контракт, который подписал ваш… гениальный стратег, — он кивнул в сторону Павла, — даёт нам право вето по всем ключевым решениям. Мы блокируем любые коллекции, любые инвестиции, любые продажи. Мы можем отозвать финансирование в любой момент без предупреждения. Мы получаем два места в совете директоров и полный доступ ко всей финансовой отчётности. Вы станете нашими наёмными работниками. С хорошей зарплатой, но без права голоса. «ЗимаЛетто» будет существовать ровно до тех пор, пока нам это будет забавно. Он сделал шаг вперёд. — Второй вариант. Вы продаёте бренд. Нам. Прямо сейчас. За сумму, которую мы назовём. И начинаете всё с нуля. Так, как это должно было быть тридцать лет назад. Он посмотрел на Марго, на Андрея, на Павла. Тишина взорвалась. Марго закричала что-то про предательство, про то, что они не отдадут «ЗимаЛетто», что она скорее сожжёт всё своими руками. Андрей вдруг стукнул руками по столу — глухо, тяжело, как приговор. Все вздрогнули. Саша смотрел на Жанну с восхищением. В глазах его горело что-то новое, что-то, что он не видел в себе раньше. Она была прекрасна. Не просто красива и умная — величественна. Кира и Федя спокойно смотрели перед собой. Кира даже ухмыльнулась — и посмотрела на Жанну с ужасом и восхищением одновременно. В её взгляде читалось: «Ты это сделала. Ты реально это сделала». Рома был безумно доволен. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и улыбался во весь рот. Он ждал этого момента не так уж долго, но сейчас, когда он познал свою мать и семью, он так хотел уничтожить эту компанию за то, что они отобрали у него этих людей. И сейчас наслаждался каждой секундой. Ларины стояли посреди зала, в свете холодных ламп, и улыбались. В этой улыбке было всё: тридцать лет, вычеркнутых имён, растоптанной веры. Борис прикурил сигару. Спокойно, не торопясь. Выдохнул клуб дыма и посмотрел на Павла сверху вниз. Ухмыльнулся. Кира подняла голову на него. — Извините, уважаемый… товарищ отец Жанны, — сказала она с вызовом. — Ты могла бы звать меня дядя Боря, — ответил он, и глаза его блеснули. — Но так сложилась жизнь, что я для тебя Борис Петрович. — Он подмигнул и усмехнулся. — Спрашивай, деточка. — А ты почему не удивлена? — спросил Андрей, поднимая голову со стола. Он уставился на Киру — в глазах его был глубокий, почти животный шок. Кира повернулась к ним. Холодно. Спокойно. — Знаешь, я перестала удивляться… после того как узнала, что ты спал с моей лучшей подругой, — голос её был ледяным. — К тому же Жанна дала мне почитать интересный документ. О том, что твои родители грабили моих на протяжении пяти лет. Какая оправдательная речь у тебя будет? Или будешь молчать? Андрей опустил голову обратно на стол. Тяжело выдохнул. И замолчал. — Ты знала? — Марго смотрела на Киру с ужасом. — Кира? Ты знала? — Зна-а-ала, — протянула Кира, оскалилась в улыбке и резко развернулась обратно к Борису. — Так вот, уважаемый отец Жанны… Вы же Борис Петрович. Я лично плевать хотела на ваши старые счёты. — И мне до вас нет никакого дела, деточка, — спокойно ответил Борис. — Отлично. Вы взаимно настроены. Вы хотите бренд, чтобы отомстить, мы это понимаем. А я хочу сохранить эту компанию. Даже если придётся отдать бренд. Что вы хотите? Скажите всё точно. Борис Ларин усмехнулся. Поправил запонки. И сказал, чеканя каждое слово: — Мы хотим «ЗимаЛетто». Полностью. Со всем архивом, патентами и торговыми марками. Мы хотим, чтобы ни одна нитка, ни один эскиз, ни одно название больше не принадлежало вашей семье. Ваше имущество — ваше… ваши деньги — ваши… ну, точнее, то, что ещё не выкинул в окно ваш горе-руководитель и его наследник. А вот историю придётся отдать. И да… Старшие Ждановы должны уйти. И мы хотим, чтобы это решение было принято сегодня. Сейчас. Голосованием. — Не быть этому! — крикнула Марго. — Вы пускаете нас по миру! Отобрать бренд — это казнить компанию... Анна и Борис только ухмыльнулись. — Хочешь работать у нас на зарплату? Хочешь быть той, кто будет работать на нас? — начал фразу Борис, а закончила Анна. — Не быть этому! — Марго перекинула папки на пол. — Мы не отдадим! Это наша компания! Она сметала бумаги со стола широким, яростным жестом. Папки разлетелись, листы запорхали по полу, как подбитые птицы. Глаза её горели бешенством, губы тряслись, ноздри раздувались. Она была похожа на загнанного зверя, который ещё не понял, что клетка захлопнулась навсегда. Саша улыбнулся. Спокойно, даже лениво. — Ну, обычно нужно семьдесят пять процентов, чтобы принять стратегическое решение по компании. — А ты? — Марго ткнула в него пальцем. Палец дрожал. Он ухмыльнулся. Так довольно, так спокойно ухмыльнулся, что она даже села обратно в кресло, будто её толкнули в грудь. — Предатели… — выдохнула Марго. — Этого и стоило ждать от детей Воропаевых. Она откинулась в кресле, пытаясь сохранить остатки достоинства, и в этот момент получила бокал воды в лицо. Кристина стояла около стола напротив с пустым бокалом в руке. Лицо её было перекошено от ярости, но глаза оставались сухими. — Вот тебе от ребёнка твоего горе-мужа! Ведьма ты старая! Марго опешила на секунду, потом прошипела: — Истеричка! Вся в свою мать! — Как ты смеешь вообще говорить об их матери? — голос Анны Лариной прозвучал так холодно, что по залу пробежал мороз. Она сделала шаг вперёд, и в этом шаге было столько ледяного величия, что Марго невольно сжалась. — Ты вообще имеешь совесть? Ты уже близишься к могиле, не забывай об этом. Там тебе придётся отвечать за всё. За каждую ложь, за каждую подлость, за каждую слезу, которую ты выжала из чужих жизней. И знаешь что, Марго? Твоя могила будет очень одинокой. Марго открыла рот, но не нашла слов. Она только смотрела на Анну, и впервые в её глазах мелькнуло что-то, похожее на страх. Павел судорожно сглотнул. Он лихорадочно просчитывал варианты, цеплялся за цифры, за проценты, за любую соломинку. — Для таких голосований важно, чтобы «за» был обладатель самого большого пакета акций… — голос его сел. — А это Андрей. У него двадцать процентов. — А я не согласен… — вклинился Андрей, поднимая голову от стола. Лицо его было серым, глаза бегали. — Не согласен! — Да, это и вправду так, — мягко сказала Жанна. — Вот только есть одно уточнение… Она взяла ещё одну папку из своей сумки — тонкую, с золотым тиснением — и поставила перед Павлом. — Я обладаю шестьюдесятью двумя процентами акций. Ждановы перевели на неё взгляд, полный ужаса. Паники. И того особенного, почти животного страха, который появляется, когда понимаешь, что всё кончено. Что игра проиграна. Что клетка захлопнулась, и ключ бросили в пропасть. В их глазах не было ничего, кроме бездны, в которую они проваливались, цепляясь за воздух. — Откуда? — спросили они в унисон. Голоса их слились в один испуганный, почти детский вскрик — такой, какой бывает у детей, когда они теряют родителей в толпе. Павел смотрел на неё, и на его лице застыло выражение человека, который только что понял, что всю жизнь играл не по тем правилам. Марго же выглядела так, будто её только что ударили под дых, и она никак не могла вздохнуть. — Я продала свои, — сказала Кристина гордо и ухмыльнулась. Она поправила волосы и вздёрнула подбородок, как боец, вышедший на ринг после долгого перерыва. В этом движении было столько вызова, столько невысказанной боли, что даже Анна, глядя на неё, чуть заметно улыбнулась. — И я свои, — Рома ухмыльнулся и поиграл бровями, как мальчишка, который только что сорвал банк в карты. — Не мог пройти мимо, решил помочь кузине. Кстати… Марго, моя мать очень рада, что вы наконец уйдёте на покой. Она велела передать привет. Лично. — Твоя мать? Она же мертва! Что с тобой? — голос Марго дрожал, срывался, в нём слышалось то, чего она не могла скрыть — страх. — О нет... — Рома покачал головой, и в его глазах загорелся холодный, давно копившийся огонь. — Она выжила. Несмотря на все ваши старания. Кстати, вы так меня ненавидели... наверное, сейчас приятно осознавать, что не зря? — он улыбнулся. Улыбка была светлой, почти нежной, но от неё у Марго свело скулы. Павел повернулся к Феде. Он понял. Понял всё. Понял, откуда ещё одна часть акций. Кровь отхлынула от его лица, оставив серую, землистую маску. Губы его шевельнулись, но звук не выходил. — Нет… — Конечно, да, — Федя говорил спокойно, без тени злорадства. Просто констатировал факт, как констатируют погоду или время суток. — Ты думал, так легко купить моё прощение? Я хотел отца, а не акций, Павел. Ты мне его не вернул. Да и если бы моя мать знала, что отец её ребёнка поможет ей, может, она не терпела бы побои от своего мужа и не умерла бы так рано... Знаешь, говорили, что постоянный стресс и побои спровоцировали ремиссию. Он помолчал, и в этой паузе было столько недосказанного, столько вычеркнутых лет, что даже Марго на секунду замерла. — До вчерашнего дня все эти люди обладали от меня доверенностями на право голоса в совете, а вчера утром я эти доверенности отозвала и вступила в право владения своими акциями. И да, для принятие решение не хватает только пятнадцати процентов, — мягко сказала Жанна. — Откуда ещё двадцать? — Марго скрипела, как несмазанная телега, в которой вот-вот отвалятся колёса. — Ты продал? Так хорошо эта чертовка тебя обработала? Или ты тоже все знал? Она смотрела на Сашу. Борис перевёл взгляд на Сашу — и понял. Речь шла о его дочери. Вены на его шее надулись, желваки заходили ходуном, но он не показал виду. Только рука, лежащая на подлокотнике, сжалась так, что костяшки побелели. Анна только сильнее сжала его руку в своей, и он понял: от него что-то скрывали. И то, что он осознавал, не так злило, как пугало. — Я не продавал, и да я знал... — ухмыльнулся Саша. Он уже понял, кто продавец. И в его ухмылке было столько спокойного, выверенного удовольствия, что Марго, проследив за его взглядом, медленно повернула голову к сыну. В глазах её был глубокий, абсолютный шок. Саша посмотрел на Жанну с восхищением, и она улыбнулась ему. Борис заметил это. Он прикрыл глаза на некоторое время, и в этом жесте было всё: и понимание, и принятие, и тихая мужская боль от того, что его девочка выросла и живёт своей жизнью, в которую он не был посвящён, да и с тем, с кем этого делать не надо. — Андрей? — голос Марго упал до шёпота. — Зачем? Он молчал. Не поднимал головы со стола. Только плечи его вздрагивали — едва заметно, но те, кто сидел рядом, видели. — Он продал их мне, думая, что я Катя Пушкарёва. Но он не просто продал. Я сделала доверенность, где даю ему права голосовать на совете. Вот только беда... доверенность я так и не успела нотариально утвердить. Андрей закрыл глаза от ужаса. Жанна обвела взглядом зал. — Зачем он это сделал? Для дополнительной эмиссии. Через три месяца он собирался провести собрание акционеров и проголосовать за выпуск новых акций. Допэмиссию. В которой участвовала бы его подставная компания. Он вливает свои деньги — те самые, что получил от продажи — и получает новый пакет. Тридцать, сорок, пятьдесят процентов. Свежих. Чистых. А ваши пакеты — и мои, между прочим — размываются до состояния пыли. Она усмехнулась, и в этой усмешке было столько презрения, что Марго поёжилась. — Красиво, да? Продать акции, чтобы купить ещё больше. Старая схема размытия капитала. Ты же хотел не просто вернуть кресло, Андрей. Ты хотел стать единственным владельцем. Чтобы ни мама, ни отец, ни новый брат — никто больше не мог тебе слова поперёк сказать. Андрей поднял голову. В его глазах горел холодный, ровный огонь — огонь человека, который всё просчитал, всё продумал, но проиграл. — Сработало бы, — тихо сказал он. — Сработало бы, — согласилась Жанна. — Если бы я была Катей. И да, мне интересно: ты реально поверил, что мне дали такой великий кредит за сутки? Мальчик мой, тебе точно надо держаться от бизнеса подальше. Купи себе заправку на те деньги и живи спокойно. Борис расхохотался, откинувшись на спинку кресла, и затянулся сигарой. В его смехе было столько удовлетворения, столько гордости за дочь, что Анна невольно улыбнулась. — Зачем тебе это было? — Павел почти кричал на сына, и в голосе его слышалась не только ярость, но и что-то ещё — боль. — Зачем? — Ты сказал, что Федя займёт твоё кресло, как только компания выйдет из кризиса... — Андрей говорил тихо, но каждое слово падало в тишину, как капля ртути. — Ты хотел отдать всё ему. А так я был бы главным, отец. Марго сидела, вцепившись в подлокотники. Лицо её было белым, губы — тонкая ниточка, которая вот-вот порвётся. — Это она тебя на это подтолкнула? — она кивнула в сторону Жанны. Андрей только отрицательно покачал головой. Этот жест был таким тяжёлым, таким медленным, что все поняли: он говорит правду. — Я собиралась выйти к вам с сорока двумя процентами, которые всё равно бы покрыли пакет Андрея, — сказала Жанна. — Но когда ваш наследник пропал на пару дней, я его нашла. Он был в запое. Интересно, что вы его не искали. И спросил он у меня, как можно организовать размытие капитала. И я решила не воспользоваться этим. Тем более что рыночная цена ваших акций уже не так велика... — Всё равно, — выдавила Марго, цепляясь за последнюю соломинку, за последнюю иллюзию власти, — у нас с Павлом есть на двоих десять процентов. Вы нас не заставите их продать. Десять процентов — это всё равно голос. Мы будем сидеть в совете. Мы будем мешать вам. Мы сделаем вашу жизнь невыносимой! Она почти кричала, и в голосе её слышалась истерика, та самая, что бывает у людей, которые понимают, что теряют всё. Жанна медленно обошла стол. Подошла к Марго. Наклонилась к ней — так близко, что Марго почувствовала её запах, холодный и чистый, как ледяная вода горного ручья. — Маргарита, — сказала Жанна тихо, почти ласково, и в этой ласковости было больше угрозы, чем в любом крике. — Ты не поняла. Это не предложение. Это не переговоры. Это — приговор. Она выпрямилась, и в этом движении было столько величия, что даже Борис на мгновение замер. — Десять процентов ничего не решают. Потому что у нас есть всё остальное. А вы… вы будете сидеть в совете? Вы будете мешать? Вы сделаете нашу жизнь невыносимой? — она усмехнулась, и усмешка была холодной, как зимний ветер. — Нет, Марго. Вы будете делать только то, что мы скажем. Потому что если вы хоть раз попытаетесь нам помешать… мы выведем все активы. Мы оставим «ЗимаЛетто» пустую оболочку. С долгами, с кредитами, с вашим именем на вывеске. Вы останетесь ни с чем. Абсолютно. Даже ваши десять процентов станут десятью процентами от нуля. Она помолчала, давая словам осесть. — И знаешь, что самое смешное? Мы можем это сделать. Потому что контракт, который подписал твой любимый муж, даёт нам такое право. Любое решение, любой шаг — всё через нас. Вы сами, своими руками, отдали нам ключи от собственного дома. А теперь хотите диктовать, как нам в нём жить? Она взяла со стола стакан воды, который Кристина бросила в Марго, и поставила его перед ней. — Выпей. Успокойся. Она вернулась к главе стола и встала над головой своих родителей и Саши. Борис бросал на него взгляды — такие, что Саша только судорожно сглатывал, хоть и не показывал волнения. Анна же, чувствуя состояние мужа, только сильнее сжимала его руку. — Я думаю, совет хочет принять решение, — сказала Жанна. — Если вас интересует, за что обладатель самого большого пакета акций, то есть я, — я за продажу бренда вашему инвестору... то есть нам. Она ухмыльнулась. Ухмылка была сладкой, как яд. — Какая цена? — спросила Кира. — Первые три цеха...и бренд... — Самые большие цеха... — уточнила Кира, и в её голосе зазвучала та же холодная усмешка. — Эти цеха покупал я, — Борис подал голос. — Отдаёте мои цеха, историю бренда и права на все коллекции. И вам остаются ваши заводы, магазины... только без имени. Начнёте с нуля. Воропаевы, если хотите, возьмите его, — он кивнул на Малиновского, — или его, — кивнул на Жданова-младшего. — Но не советую... Парень вернёт кредиты за сутки. По факту акции остались только у тебя и у твоего брата. Все другие скупила моя дочь. А они, — Борис кивнул в сторону Ждановых-старших, — остаются ни с чем. Ну, есть десять процентов акций, которые они должны вам отдать, иначе сделки не будет. — Я за то, чтобы мы продали бренд... — Кира подняла руку. — И я, — Саша поднял руку. Жанна молча подняла руку. Её жест был спокойным, даже ленивым — как у человека, который уже знает результат голосования до того, как оно началось. Борис смотрел на неё, и в глазах его была гордость. Гордость, смешанная с уважением. А может быть, с осознанием того, что его девочка куда сильнее, чем он сам. Анна улыбнулась, глядя на дочь. В её улыбке было всё: и радость, и печаль, и гордость, и облегчение. — Мы с Марго не продадим акции, — голос Павла прозвучал глухо, но в нём слышалась та самая сталь, которая держала его на плаву все эти годы. — Бренд вы продаете, но нас не выгоните. А Борис сказал, что это самое главное для них — чтобы от нас избавиться... — Павел... — Кира начала, но он перебил её жестом. Она помолчала, собираясь с мыслями, и продолжила уже спокойнее, с той особенной твёрдостью, которая появлялась у неё в самые важные моменты. — Я собираюсь создать компанию, о которой мечтали мои родители, исходя из документов, которые увидела. И не заставляйте меня судиться с вами. Она смотрела на них снисходительно, даже немного устало — как смотрят на детей, которые упрямятся, хотя исход уже ясен. — Отдайте им акции, — сказала Анна. Голос её был мягким, почти ласковым, но от этой мягкости у Марго перехватило дыхание. Она посмотрела на Анну, и в её глазах мелькнуло то, что Павел не видел в ней никогда. Не страх даже. Ужас. Настоящий, животный ужас. — Иначе я всё расскажу. Марго осознала моментально. В ту же секунду. Лицо её побледнело, губы сжались в тонкую ниточку, ноздри раздулись. Она поняла. Поняла, о чём говорит Анна. Поняла, что та не шутит. — Не посмеешь, — прошипела Марго, но в голосе её не было уверенности. Только страх. Глубокий, давний, закопанный на самое дно страх. — Посмею, — Анна улыбнулась той самой улыбкой, которая когда-то заставляла дрожать самых влиятельных людей. — Отдавай акции и убирайся. Иначе конец будет не только компании. — О чём она? — Павел переводил взгляд с жены на Анну и обратно. В его глазах было недоумение, смешанное с растущей тревогой. — Марго, что она имеет в виду? Марго судорожно дышала. Грудь её ходила ходуном, пальцы вцепились в подлокотник кресла, на лице выступили красные пятна. Она смотрела на Анну, и в её взгляде было что-то, чего Павел не понимал. Что-то, что не имело никакого отношения к акциям, к деньгам, к «ЗимаЛетто». — Павел, пойдём, — сказала Анна и сделала шаг к нему. — Пойдём поговорим. Наедине. Павел уже начал подниматься, когда Марго вскочила на ноги. Вскочила так резко, что стул отлетел назад и ударился о стену. Все вздрогнули. — Нет! — выкрикнула она. — Не надо! Не надо никуда идти! — Марго? — Павел смотрел на жену с таким выражением, будто видел её впервые. В его глазах было недоумение, шок, и что-то ещё — что-то, что появляется, когда понимаешь, что человек, с которым ты прожил тридцать пять лет, всё это время что-то скрывал. — Что происходит? Марго подошла к мужу. Быстро, почти бегом. Вцепилась в его руку, притянула к себе, встала на цыпочки и зашептала что-то на ухо. Что-то, что никто в зале не услышал. Лицо Павла менялось на глазах. Сначала недоумение. Потом недоверие. Потом шок. Потом — глубокая, абсолютная пустота. Он смотрел на жену, и в его глазах не было ничего. Ни гнева. Ни страха. Ни понимания. Только пустота. — Это правда? — спросил он тихо. Голос его был безжизненным, каким-то неживым. Марго кивнула. Не отрывая взгляда от мужа. — Это правда, — прошептала она. Павел закрыл глаза. Стоял так несколько секунд. Потом открыл их, посмотрел на Анну. Анна смотрела на него спокойно, без злорадства. Просто ждала. — Мы продаём акции, — сказал Павел. Голос его был ровным, но в этой ровности было что-то страшное. — Все. Прямо сейчас. По той цене, которую вы назовёте. Марго смотрела на мужа, и в её глазах, наконец-то, появилось облегчение. Она не улыбнулась, не выдохнула с шумом — просто смотрела, и напряжение постепенно уходило из её плеч, из рук, из лица. — Кто купит? — спросила она тихо. — Я куплю, — сказал Саша, ухмыльнувшись. Он поднялся, поправил пиджак, и в его глазах было то самое спокойное, выверенное удовольствие, которое появлялось у него, когда он знал, что победа уже в кармане. — Павел... ваши... — Продаём, — перебил Павел. Он сел обратно в кресло, взял ручку, и в этом движении было столько усталости и принятия, что это удивило всех присутствующих, кроме Лариных. В зале было тихо. Все смотрели на Павла. На его руки, которые подписывали документы, не глядя. На его лицо, на котором не было ничего. На Марго, которая стояла рядом и смотрела на мужа так, будто видела его в последний раз. — Что она тебе сказала? — спросил Андрей тихо. Он поднял голову, и в его глазах было то самое выражение, которое бывает у детей, когда они понимают, что родители что-то скрывают. Павел не ответил. Он подписал последний лист, положил ручку, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. — Ничего, — сказал он. — Ничего такого, что тебе нужно знать. — Но... — Андрей, — Марго взяла сына за руку, и в её голосе было что-то, что заставило его замолчать. Что-то мягкое, но непреклонное. — Не надо. Андрей смотрел на мать, потом на отца, потом на мать снова. И замолчал. Павел встал и вышел из зала, а следом за ним — Марго... Андрей посмотрел вслед родителям и перевел взгляд на Анну, которая ухмыльнулась, смотря прямо ему в глаза.