Итак э... Жертва Ради Мира 2.0👍

####ПРОШЛО 9 МЕСЯЦЕВ#### Прошло уже девять долгих месяцев, отмеренных медленным, тягучим временем в Крепости Бесконечности. С внешней точки зрения, ничего глобально особенного за этот период не произошло. Ритм существования гарема оставался неизменным: демон Танджиро продолжал свои бесконечные, изощренные извращения с подвластными ему женщинами, чередуя моменты мнимой ласки с актами чудовищной жестокости, в зависимости от своего настроения или прихоти. Однако существовала одна значительная, неизбежная новость, которая постепенно становилась все более очевидной. Несколько женщин забеременели от Танджиро. Этот факт сам по себе был парадоксальным и полным мрачной иронии. Первой была Мурэй Кибуцуджи — та самая, кого Танджиро, по его собственным, многословным заявлениям, ненавидел и презирал больше, чем кого-либо во всех мирах. Вторая — Киэ Камадо, его родная мать, связь с которой он осквернил самым непотребным образом. И третья — Незуко, его родная младшая сестра, некогда бывшая для него самым дорогим существом. Их тела претерпели изменения: под сердцем каждой из них рос плод, и их животы стали округлыми, огромными, тяжелыми от новой жизни, которая была одновременно проклятием и продолжением кошмара. Иногда, в редкие моменты капризной, извращенной нежности, Танджиро позволял себе определенные ритуалы по отношению к беременным. Он мог подойти к Киэ или Незуко, его обычно жесткое выражение лица смягчалось странной, почти хищной задумчивостью. Он начинал гладить их напряженные животы ладонью, его прикосновения могли быть удивительно легкими. Иногда он легонько, почти игриво шлепал по выпуклой поверхности, прислушиваясь к звуку и наблюдая за реакцией женщины. Он мог наклониться и провести языком по коже живота, словно пробуя ее на вкус или оставляя метку. В такие моменты он также любил обращаться не к самим женщинам, а к их еще не рожденным детям. Он нашептывал или говорил вслух развратные, кощунственные вещи. Он мог рассказывать еще не сформировавшемуся сознанию и телу, как ему было приятно трахать в лоно их матерей, особенно подчеркивая, что это удовольствие нисколько не уменьшилось, а с абсолютной очевидностью, даже усилилось от их беременности. Он разговаривал с плодами как с соучастниками, как с наследниками своей порочности, закладывая в них семена будущего разложения еще до рождения. Однако эти, пусть и ужасающие, но все же содержащие некое извращённое внимание, действия он совершал исключительно с Киэ и Незуко. Мурэй же была обделена даже этим. Его отвращение к ней было настолько всепоглощающим, что сама ее беременность, вместо того чтобы вызвать какую-то тень извращенного интереса, лишь усиливала его ненависть. По отношению к ней он применял совершенно иной набор действий. Он мог с размаху ударить ее коленом в выпирающий живот, вызывая у нее приступ боли и страха за нерожденного ребенка. Когда ее мутило от токсикоза или стресса, он силой заставлял ее глотать рвоту обратно, лишая даже этого жалкого физиологического облегчения. Он открыто, с холодной жестокостью, угрожал вспороть ей живот ножом, чтобы посмотреть, что находится внутри, или просто чтобы положить конец существованию и ее, и ее плода. Короче говоря, если для двух других беременность была поводом для особого, извращенного обращения, то для Мурэй она стала лишь новым вектором для самых ужасных и прямых мучений. — ААААААААААААА!!!(Киэ, Мурэй и Незуко) Настал тот самый, неизбежный и критический момент. У всех трех женщин — Мурэй, Киэ и Незуко — отходят воды практически одновременно, и в их измученных телах начинается мощный, неостановимый процесс родов. Волны схваток обрушиваются на них, заставляя их тела выгибаться в немой или оглашаемой криками агонии, которая была смесью физиологической боли и глубокого, экзистенциального ужаса от того, что они производят на свет. Танджиро, получив донесение от клонов, явился в специально подготовленное помещение, больше напоминающее операционную или застенок. Он позвал с собой не только своих безмолвных двойников для помощи и контроля, но и несколько женщин из гарема, обладавших хоть каким-то опытом или просто чтобы создать видимость необходимой суеты. Среди них была Аманэ Убуяшики. Эта женщина имела горький и трагический опыт — она сама родила шестерых детей от своего мужа, которого впоследствии убил Танджиро. Этот опыт, пусть и выстраданный в иных условиях, сделал ее более собранной и знающей, чем остальные. Она сревировала лучше, ее движения были более уверенными, и она сразу включилась в процесс, пытаясь организовать помощь роженицам. Комната превратилась в хаотичную, шумную арену. Клоны и женщины суетились вокруг Киэ и Незуко, подавая воду, ткани, выполняя приказы Аманэ, пытаясь хоть как-то облегчить процесс, который в этих условиях был обречен на страдания. Однако вскоре Аманэ, бросая взгляды по сторонам, заметила вопиющую диспропорцию. Вся помощь, все внимание были сосредоточены исключительно на Киэ и Незуко. Они были окружены людьми, пусть и не всегда умелыми. Мурэй же лежала в отдалении, на том же холодном полу, полностью предоставленная самой себе. Ее схватки были такими же сильными, если не сильнее, а ее крики — хриплые, полные абсолютной паники и боли — звучали громче и отчаяннее, чем стоны Киэ и Незуко, вместе взятые. Но на нее всем было абсолютно плевать. Клоны проходили мимо, не глядя, другие женщины избегали ее взгляда, будто ее страдания были заразными или просто не стояли их внимания. — Могу ли я помочь ей? Она же страдает. Она кричит громче чем они!(Аманэ) — Мва-ха-ха-ха-ха! Нет, запрещаю. Я хочу чтобы она немного страдала, после чего когда посчитаю нужным, самолично приму роды у неё. Это мой гениальный план!(Демон Танджиро) Это зрелище несправедливости и жестокости, даже на фоне общего кошмара, заставило Аманэ, движимой остатками человечности или простым профессиональным инстинктом акушерки, обратиться к Танджиро. Она спросила его, тихо, но четко, может ли она подойти и помочь Мурэй, облегчить ее муки хотя бы в этот момент. Танджиро, услышав этот вопрос, не рассердился. Вместо этого он разразился громким, продолжительным хохотом. Его смех прозвучал как ледяной душ. Затем, утирая мнимую слезу, он дал свой ответ. Он заявил, что хочет, чтобы Мурэй немного пострадала. Что эти муки — часть плана. А затем, с театральным пафосом, он объявил, что примет ее роды самолично. В его глазах читалось не медицинское любопытство, а предвкушение нового акта насилия и контроля, на этот раз над самым сакральным процессом. Аманэ, услышав этот ответ, поняла всю бесполезность и опасность дальнейших просьб. Ее лицо осталось бесстрастным, но в глазах мелькнула тень отчаяния и принятия. Она не сказала больше ни слова. Просто кивнула, развернулась и продолжила помогать Киэ и Незуко, сосредоточившись на том, что еще хоть как-то можно было контролировать в этом аду, оставив Мурэй наедине с ее болью и с демоном, который с нетерпением ждал своего звездного часа. Спустя долгие полчаса мучительных потуг и агонии, сопровождаемых криками и стонами, процесс для Киэ и Незуко наконец подошел к завершению. Под руководством Аманэ и с помощью других присутствующих, им удалось успешно родить. Каждая из них произвела на свет по одному ребенку. Это были два младенца мужского пола, которые, вопреки всему ужасу обстоятельств их зачатия, появились на свет сильными и крепкими. — УВА-А-А-А!!!(Младенцы) Их первый крик, чистый и требовательный, прозвучал в комнате, нарушив на мгновение атмосферу страха. Когда их обтерли от слизи и крови, стало очевидно их поразительное сходство с отцом. Черты их крошечных лиц были словно вылеплены по образцу Танджиро — тот же разрез глаз, форма подбородка, овал лица. Они были его точными копиями в миниатюре, живым доказательством его доминирующей генетики. Однако при более внимательном рассмотрении можно было заметить тонкие, но важные детали, унаследованные от матерей. Это были нюансы, смягчавшие суровую отцовскую печать: возможно, более изящная форма ушной раковины, доставшаяся от Киэ, или чуть более мягкая линия губ, напоминающая Незуко. Размер и форма маленьких носов тоже могли нести в себе отголоски материнских черт. Но самым главным, самым разительным отличием, которое сразу бросалось в глаза, были их глазки. Когда они, наконец, открыли их, взорам предстал не демонический, пронзительный цвет радужки их отца. Вместо этого младенцы смотрели на мир глазами своих матерей. У одного, рожденного Киэ, были спокойные, глубокие глаза того же оттенка, что и у нее. У другого, сына Незуко, взгляд был окрашен в нежный цвет, унаследованный от сестры Танджиро. Эти глаза, полные детской незамутненности, были живым напоминанием о материнской линии, островком иной наследственности в море отцовского сходства. — Какие милые ангелочки~ Такие же красивые как и вы двоя! Такие невинные, но полные первородного греха, ибо рождены от меня, демона~ Ну что ж, мамочки. Пожалуй, дам вам назвать их самим. Выберите им наилучшие имена!(Демон Танджиро) Танджиро, наблюдавший за всем процессом с отстраненным интересом, а затем внимательно рассмотревший своих отпрысков, на удивление, проявил неожиданную снисходительность. Вместо того чтобы самому наречь их, что было бы в его духе, он позволил их матерям — Киэ и Незуко — дать им имена. Это был редкий, почти милостивый жест, возможно, вызванный минутной прихотью или каким-то извращенным уважением к факту материнства, но он все же состоялся. Женщины, изможденные родами и все еще находящиеся в шоке, после тихого совещания шепотом, полным усталости и, быть может, крошечной капли нежности к этим невинным существам, выбрали имена. Они назвали их Суми и Хико. Эти имена, простые и звучные, навсегда связали младенцев с матерями, давшими им жизнь в самых чудовищных обстоятельствах, и стали их первым, хрупким даром в мире, где все дары были отравлены. — АХххХх! Кто-нибудь... Помогите мне!(Мурэй) В самый момент, когда внимание всех было приковано к новорожденным Суми и Хико, в отдаленном углу комнаты раздался новый, пронзительный крик. Это была Мурэй. Ее голос, хриплый от долгого молчания и наполненный невыразимой, нарастающей болью, наконец прорвался наружу, грубо напомнив о ее существовании. Она лежала, извиваясь в схватках, ее тело было покрыто потом, а лицо искажено гримасой предельной агонии, которую она до этого отчаянно пыталась сдержать. — А, это ты Мурэй? Я уже успел позабыть о твоём существовании. Удивительно что ты ещё не родила самостоятельно. Но... Я вижу как этот выблядок жаждет жизни и тянется наружу~ Ненавижу её.(Демон Танджиро) Танджиро, услышав этот звук, медленно повернул голову в ее сторону. На его губах играла тонкая, ироничная усмешка. Он произнес вслух, с преувеличенным удивлением, что уже совсем позабыл о ней, будто она была незначительной помехой, о которой случайно вспомнили. Он подошел к ней и грубо раздвинул ее ноги, чтобы взглянуть. То, что он увидел, было кульминацией родового процесса. Из ее растянутого, окровавленного лона уже наполовину показалось маленькое тельце, покрытое слизью и кровью. Это был ребенок, который инстинктивно жаждал жизни, стремился к воздуху и свету, даже не имея ни малейшего понятия о том, что такое жизнь в этом месте. Его крошечная головка и одно плечико уже были снаружи. Танджиро посмотрел на это существо с явным, неприкрытым отвращением. Он не назвал её ребенком, дочерью или даже существом. С презрением, которое сквозило в каждом звуке, он окрестил её "выблядком", словно это была не живая душа, а лишь побочный, нежеланный продукт его насилия. Затем, не теряя ни секунды, он приступил к действию. Он поднес свои большие пальцы к показавшейся из влагалища головке младенца. Вместо того чтобы помочь ему выйти, он медленно, с ужасающей, методичной силой, начал надавливать на макушку и лоб. Под этим давлением голова, уже прошедшая через костный таз, начала сдвигаться назад, внутрь. Танджиро буквально начал засовывать почти рожденного младенца обратно, вглубь родовых путей Мурэй. Это был акт невыразимой жестокости, противоречащий всем законам природы и медицины. Он толкал тельце обратно по узкому, травмированному влагалищному каналу, с силой проталкивая его через только что растянувшуюся шейку матки, пытаясь загнать его обратно в полость матки. Каждое его движение вызывало у Мурэй новый, раздирающий душу вопль. Боль от этого противоестественного, насильственного обратного хода была несоизмеримо сильнее обычных родовых мук. — ГХА-А-А-А!!!(Мурэй) Мурэй, в приступе животного ужаса и инстинкта защитить свое дитя, даже в таком состоянии, попыталась отбиться. Ее ноги, слабые и дрожащие, судорожно задергались, пытаясь оттолкнуть его. Но Танджиро был неумолим. Одной рукой, той самой, что давила на голову ребенка, он продолжал свою чудовищную работу, проталкивая "выблядка" все глубже. Другой рукой он схватил ее за лодыжки, с силой свел их вместе и поднял ее ноги высоко вверх, полностью обездвижив нижнюю часть ее тела и еще больше облегчив себе доступ, продолжая свое садистское, обратное родовспоможение. — Твоя вагина слишком узкая, даже несмотря на роды... Я знаю что делать~(Демон Танджиро) Танджиро продолжал насильственно заталкивать нерожденную девочку обратно в лоно Мурэй, но узость родового канала, несмотря на естественное растяжение, мешала его чудовищному замыслу. Раздраженный физическим препятствием, демон принял решение, в котором сочетались жестокость и холодный практицизм. Он сосредоточился на кончике своего пальца, и из плоти медленно, с отвратительным хрустом, вырос длинный, острый как скальпель коготь, отливающий тусклым металлическим блеском. Без тени колебаний он вонзил этот коготь глубоко в ткани ее влагалища. Он не просто проткнул их. Он начал методично водить когтем вниз, по вертикальной линии, от входа вглубь, разрезая плоть с ужасающей легкостью, как горячий нож режет масло. Хруст и рвущийся звук сопровождались новым, еще более пронзительным визгом Мурэй. Затем он проделал то же самое, но теперь провел разрез вверх, от вагинального отверстия к клитору. Фактически, он хирургически, пусть и варварски, расширил ее вагинальный канал, создав искусственное, зияющее отверстие, из которого хлестала алая кровь, смешиваясь со слизью и околоплодными водами. Теперь, когда проход был достаточно "расширен", он вонзил внутрь обе свои огромные, мускулистые руки. Они протиснулись в растерзанное влагалище Мурэй, их кожа сразу же покрылась теплой слизью, кровью и кусочками поврежденных тканей. Его пальцы и ладони, продвигаясь глубже, бесцеремонно разрывали и без того поврежденные стенки влагалища и шейку матки. Он засунул руки почти по локти, превратив интимнейшую часть ее тела в поле для своих манипуляций, и с силой продолжил заталкивать плод обратно в матку. Когда этот адский процесс, сопровождавшийся невыразимыми криками, наконец завершился, и тело младенца оказалось полностью возвращено в утробу, Танджиро со свистом вытащил свои окровавленные, покрытые липкой слизью руки. Эта субстанция была густой, тягучей, напоминала слюну, но обладала сладковатым, тошнотворным запахом, свойственным внутренним секрециям. Он грубо схватил Мурэй за подбородок, заставив ее запрокинуть голову, и поднес свои руки к ее лицу, вынуждая смотреть, как он медленно, с отвратительным наслаждением, вылизывает с пальцев и ладоней ее собственную вагинальную слизь, смешанную с ее же кровью. После того как его руки были очищены этим мерзким способом, его взгляд вновь упал на зияющую, превращенную в кровавое месиво вагину Мурэй. Его губы растянулись в широкой, дьявольской улыбке. Он снова сосредоточился на своем когте. На этот раз он заставил его раскалиться докрасна, повысив температуру кончика до четырехсот градусов по Цельсию, сделав его похожим на раскаленное жало или кончик пылающей сигареты. Снова раздвинув порванные, как лохмотья, края раны, он засунул внутрь свою руку и провел раскаленным кончиком когтя по входу в матку, аккуратно, с хирургической точностью, прижигая нежную ткань шейки. Раздалось короткое шипение, и в воздухе поплыл запах горелого мяса. Это действие нанесло глубокие ожоги второй степени, навсегда повредив орган. Вытащив руку и вновь очистив ее, на этот раз просто обтершись о тряпку, Танджиро перешел к следующему, финальному акту увечья. Он принес длинную, изогнутую хирургическую иглу с толстой нитью и острый, длинный осколок от разбитой хрустальной чашки, края которого сверкали, как лезвие. Он приступил к процедуре, известной как женское обрезание, но в самой радикальной и жестокой форме — инфибуляции. Острым осколком хрусталя он отсек и полностью удалил ее малые половые губы. Затем, используя иглу с нитью, он начал сшивать вместе большие половые губы, намеренно закрывая швом уретру и вход во влагалище. Он оставил лишь крошечное, точечное отверстие, достаточное лишь для скудного оттока мочи и менструальных выделений, а также полностью отрезал её клитор, навсегда лишив ее возможности нормального мочеиспускания, сексуальной жизни и родов в будущем. Весь этот невыразимо мучительный процесс, невероятная боль от резания и сшивания живой плоти без анестезии, сопровождался непрекращающимися, хриплыми, уже почти бессмысленными криками Мурэй и громким, торжествующим смехом Танджиро, для которого это было лишь еще одним, пусть и изощренным, актом абсолютного доминирования и уничтожения. — Ты будешь сидеть тут, пока вновь не начнёшь рожать. Думаю, это будет очень скоро. До встречи(Демон Танджиро) — Уа-а-а!!! Сто-о-о-й!!!(Мурэй) Танджиро, закончив свой чудовищный спектакль над изувеченным телом Мурэй, выпрямился. Он смотрел на ее полубессознательную, искалеченную фигуру, лежащую в луже крови и собственных выделений, с выражением полного равнодушия. Он холодно сообщил ей, что теперь ее участь — оставаться здесь, в этой комнате, пока ее тело, несмотря на увечья, снова не будет вынуждено природой начать процесс родов, и этот цикл, по его воле, может повторяться бесконечно. После этого краткого, леденящего душу прогноза, он повернулся и жестом, полным власти, открыл в воздухе темный, вихревой портал, ведущий в другую часть крепости. В этот момент из горла Мурэй вырвался последний, хриплый крик. Это был уже не вопль боли, а нечто иное — возможно, мольба, проклятие или просто отчаянная попытка хоть как-то удержать его внимание, пусть даже для новых мучений. Но Танджиро не удостоил ее даже взгляда. Он шагнул в пульсирующую тьму портала, и проход бесшумно схлопнулся за его спиной, оставив ее в абсолютной тишине и одиночестве, нарушаемой лишь ее прерывистым дыханием и тиканьем невидимых часов до следующего приступа агонии. Танджиро материализовался в совершенно иной обстановке. Это были покои его трех собачек — Макио, Сумы и Хинацуру. Комната была обставлена с показной, почти пародийной роскошью, с мягкими коврами, шелковыми драпировками и большой, уютной кроватью. — Не понял, почему Хозяина не встречаете, ммм~?(Демон Танджиро) — Гав-гав-гав!(Все троя девушек) Девушки в этот момент мирно лежали на ней, но едва почувствовали его присутствие, их тела пришли в движение с рефлекторной, выдрессированной быстротой. Они моментально сползли с кровати и опустились на четвереньки, их поза подражала позе послушных псов. Они направились к нему, но не шагами, а своеобразным, подобострастным бегом на четвереньках, и начали издавать звуки — не человеческую речь, а лай, старательно имитирующий поведение настоящих сучек. Их лица при этом выражали не притворство, а полную, безоговорочную покорность и желание угодить. — Хе-ха-ха-ха-ха-ха! Вот так-то лучше, не так ли~!?(Демон Танджиро) Танджиро, видя эту картину, рассмеялся. Его смех здесь звучал иначе — не садистический хохот, а скорее довольное, снисходительное хихиканье хозяина, довольного своими питомцами. Он наклонился и по очереди погладил каждую из них по голове, его прикосновения были почти нежными, как если бы он ласкал верных животных. Затем он подошел к краю кровати, уселся на него и, не торопясь, снял свои штаны, обнажая свой член, который уже начал проявлять признаки возбуждения в этой знакомой и комфортной для него обстановке. В ответ на его действия три женщины, не дожидаясь приказа, принялись готовиться. Они быстро сбросили с себя всю одежду, обнажив свои тела. Затем каждая из них достала из прикроватных тумбочек заранее приготовленные аксессуары. Они водрузили на свои головы ободки для волос, к которым были прикреплены искусственные, пушистые собачьи ушки. На шеи каждой была надета узкая кожаная ошейник, от которого отходил длинный, изящный поводок. Завершающим штрихом стала анальная пробка особой формы — она была сделана в виде пушистого, изогнутого собачьего хвоста, который теперь торчал у каждой из них сзади, завершая трансформацию в покорных, похотливых питомцев, готовых к играм своего господина. Танджиро, все еще сидя на краю кровати, первым делом обратил внимание на Макио. Он протянул руку и снова погладил ее по голове, на этот раз его движение было более направленным, притягивающим. Он мягко, но недвусмысленно, направил ее лицо к своему обнаженному, начинающему твердеть члену. Макио, повинуясь безмолвному приказу, понятному ей с полувзгляда, наклонилась ниже. Ее губы, накрашенные в яркий цвет, неуверенно разомкнулись. Она осторожно взяла в рот головку его члена, ее язык коснулся кожи, а затем начала медленно, с видимой сосредоточенностью, сосать его, ее щеки слегка втянулись, а движения головы стали размеренными и ритмичными. Она действовала с подобострастной старательностью, будто от качества ее услуги зависело что-то очень важное. В это же время Хинацуру, не желая оставаться в стороне и стремясь продемонстрировать свою преданность, подползла ближе с другой стороны. Она наклонила голову и прильнула к его паху. Ее тонкий, ловкий язык выскользнул наружу и начал активно облизывать его мошонку. Она покрывала кожу быстрыми, влажными движениями, а затем перешла к легким, игривым покусываниям, используя зубы с такой осторожностью, чтобы не причинить боли, но создать интенсивные ощущения. Ее действия были энергичными и полными желания угодить. Сума же, оставшись чуть поодаль, казалась немного растерянной. Она наблюдала за действиями своих "сестричек", но не могла найти себе места в этой импровизированной иерархии услуг. Ее взгляд метался между Танджиро и двумя другими женщинами, выражая легкую панику и желание быть полезной. Танджиро заметил ее нерешительность. Вместо того чтобы давать указания, он просто протянул к ней руку. Он поднес к ее лицу указательный и средний пальцы своей свободной руки. Сума поняла намек мгновенно. Она широко раскрыла рот и приняла его пальцы внутрь. Она закрыла губы вокруг них и начала сосать их с глубокой, почти детской сосредоточенностью. Ее язык обвивал пальцы, а щеки двигались в ритмичном сосательном движении, словно она действительно сосала соску. Ее глаза при этом были прикрыты, а все ее внимание было поглощено этой простой, но явно одобренной хозяином задачей. Таким образом, каждая из трех его собачек нашла свой способ служить ему, создавая вокруг него атмосферу абсолютного подчинения и сосредоточенного на нем внимания. Спустя пару минут интенсивных ласк, Танджиро, почувствовав достаточное возбуждение, медленно, с влажным звуком, вытащил свой член из рта Макио. Не отпуская ее, он перенес свои руки на ее бедра, его пальцы впились в упругие, сочные ягодицы. С легкостью, демонстрирующей его силу, он поднял ее почти на весу и переложил, усадив на самый край широкой кровати так, чтобы она сидела к нему боком, ее ноги свешивались, а спина была немного откинута назад. — Сума и Хинацуру, не хотите поиграться с друг-другом~?(Демон Танджиро) Затем он обратился к двум другим женщинам. Его голос прозвучал не как приказ, а как предложение к игре, полное снисходительного одобрения. Он сказал Суме и Хинацуру поиграть друг с другом. Девушки, услышав это, сразу же повиновались, их лица озарились оживлением от разрешенной близости. Они повернулись друг к другу и сблизились. Их руки потянулись к телам подруг. Пальцы одной скользнули между ног другой, находя влагалище и начиная нежно, а затем все более настойчиво ласкать его, вводя внутрь, имитируя фрикции. Одновременно их свободные руки лапали, мяли и перебирали груди друг друга, их пальцы щипали и кружили вокруг сосков. Их лица приблизились, и губы слились в страстном, глубоком поцелуе, их языки танцевали, а тихие, похотливые стоны смешивались в единое целое, создавая эротический фон. Пока Сума и Хинацуру были полностью поглощены друг другом, Танджиро вернул свое внимание к Макио. Он снова ухватился за ее ягодицы, теперь уже сидящие на краю, и приподнял ее, слегка изменив ее положение. Затем, направив свой напряженный член, он медленно, но уверенно посадил ее прямо на него, заставив его войти глубоко в ее влагалище. От этого проникновения Макио громко, протяжно застонала, ее тело на мгновение застыло, а затем она крепко обвила руками шею Танджиро, прижимаясь к нему всем телом. Танджиро лишь улыбался, наслаждаясь ощущением и ее реакцией. Его руки, все еще держащие ее за бедра, стали двигаться. Он начал ритмично поднимать и опускать ее тело, используя свою силу, чтобы контролировать каждый толчок. Ее задница то поднималась, почти освобождая его член, то с силой опускалась вниз, принимая его обратно на всю длину. Это движение заставляло его член скользить по ее влажным, обхватывающим внутренним стенкам, создавая интенсивное трение. От этих размеренных, но мощных движений оба начинали издавать низкие, удовлетворенные стоны — он от ощущения плотной, теплой плоти, а она от сочетания глубокого проникновения и ритмичной стимуляции. Он управлял ею, как марионеткой, превращая ее тело в инструмент для их взаимного, но полностью контролируемого им, удовольствия. — Ах~ Господин Танджиро, я хочу сама~(Макио) — Как скажешь, сучка.(Демон Танджиро) Макио, ее дыхание прерывисто от ритмичных движений, тихо, но настойчиво выдохнула прямо ему в ухо, что хочет действовать сама, взять на себя инициативу в их соитии. Услышав это, Танджиро, его лицо выражало скорее любопытство, чем возражение, медленно откинулся назад. Он лег на спину прямо на шелковое покрывало кровати, освобождая свое тело от напряжения. Его руки, до этого крепко державшие ее за бедра, плавно опустились и легли по бокам от него, предоставляя ей полную свободу действий. Макио, теперь находясь сверху, почувствовала изменение динамики. Она перенесла свой вес, упершись коленями в матрас по обе стороны от его таза. Ее руки легли на его мощную, мускулистую грудь. Кончики ее пальцев начали медленно, почти гипнотически, водить по часовой стрелке вокруг его сосков, легонько касаясь и слегка пощипывая чувствительную кожу, вызывая у него легкое, приятное напряжение. Затем, улыбаясь ему сверху вниз, она начала движение бедрами. Она сама, контролируя глубину и темп, начала медленно подниматься на его члене, почти полностью освобождая его, а затем так же медленно, с чувственным, тягучим движением, опускаться обратно, принимая его внутрь себя. Ее движения были размеренными, подчеркнуто соблазнительными, полными желания доставить удовольствие не только ему, но и себе, наслаждаясь каждой секундой контроля. Однако такой темп, через некоторое время, начал казаться Танджиро слишком вялым, недостаточно интенсивным. Его демоническая натура жаждала более резких, энергичных ощущений. Его терпение иссякло. Внезапно, без предупреждения, его рука взметнулась в воздух и с силой, звонко шлепнула ее по обнаженной ягодице. Удар был настолько резким и громким, что прозвучал как выстрел. Настолько громко, что Сума и Хинацуру отвлеклись на мгновение. На ее безупречно белой коже мгновенно проступил ярко-красный, четкий отпечаток его ладони. След был настолько ярок, что казалось, он вжёгся в плоть, но начал бледнеть и исчезать с той же скоростью, с какой появился, оставив после лишь легкое, жгучее тепло. — Скучно. Ускоряйся, шлюха!(Демон Танджиро) Сразу же после этого, его голос прозвучал тихо, но с неоспоримой властью. Он не стал произносить пространных речей, а просто велел ей ускориться. Макио, вздрогнув от неожиданной боли и приказа, мгновенно подчинилась. Ее стоны, до этого томные и наслажденные, стали чуть более прерывистыми, в них появилась нотка старания. Она перестала медленно раскачиваться и начала поднимать и опускать свою задницу с новой, значительно возросшей скоростью. Ее бедра задвигались в быстром, энергичном ритме, создавая частые, влажные хлопки ее плоти о его, а ее тело напряглось, стараясь выполнить его требование с максимальной отдачей. Теперь она скакала на нем уже не томно, а яростно, подчиняясь его внезапно проявленной воле. Спустя некоторое время интенсивного движения, Танджиро почувствовал знакомое, нарастающее напряжение внизу живота, предвестник близкого оргазма. Его руки, лежавшие на кровати, схватились на ее бедрах, и резко сжались. Он схватился за ее ягодицы с такой силой, что его пальцы оставили на коже красные от давления пятна, и одним мощным движением поднял ее, сняв со своего члена. Ее тело, лишившись опоры, слегка обмякло. Он небрежно положил ее на пол, на пушистый ковер, прямо рядом с Сумой и Хинацуру, которые все еще были поглощены взаимными ласками. — Помогите друг-другу кончить вместе~(Демон Танджиро) — Да!(Все троя хором) Затем он отдал приказ, короткий и ясный. Он велел всем трем закончить вместе, сейчас же. Слово "вместе" подразумевало синхронность, коллективное действие. Три женщины, послушные его воле, немедленно перестроились. Они собрались в тесный треугольник на ковре, их тела почти соприкасались. Каждая протянула руки к другим. Их пальцы, уже мокрые от слюны, пота и естественной смазки, нашли свои цели — они погрузили их в вагины друг друга, создав замкнутый круг взаимной стимуляции. Они начали двигать пальцами в быстром, синхронизированном ритме, дроча друг другу втроем. Их дыхание участилось, стоны стали громче и отчаяннее, тела напряглись в едином порыве. И вскоре, как и было приказано, они кончили почти одновременно. Волны оргазма прокатились по их телам, заставив их содрогнуться, и из их влагалищ и от стимуляции клиторов выплеснулись струи и капли липкой, прозрачной жидкости — их вагинальные и клиторные выделения, грубо говоря, их женская конча. Эта жидкость обильно облила шерстяной ковер перед ними, образовав блестящие, медленно растекающиеся пятна. Тем временем Танджиро, наблюдавший за этим групповым финалом, не оставался в стороне. Он смотрел на них, и его рука обхватила его собственный, все еще возбужденный член. Он начал активно дрочить себе, его движения были быстрыми и целеустремленными. Затем он встал с кровати и, не прекращая мастурбировать, подошел к стоявшей в углу комнаты огромной миске из темного металла. На ее борту была грубо выгравирована чьими-то когтями надпись: "Для непослушных сучек". Еще несколько интенсивных движений, и его тело содрогнулось. Он направил член к миске и излил в нее струи своей горячей спермы. Объем был значительным, около пятнадцати миллилитров, но сам сосуд был настолько огромен, что эта порция выглядела жалкой каплей на его дне. Это явно не удовлетворило Танджиро. Он хотел заполнить ее. Легким движением мысли он призвал в комнату несколько своих клонов. Те материализовались и, понимая без слов, что от них требуется, тут же обнажили свои члены и начали дрочить, глядя на трех женщин, все еще лежащих в луже их собственных выделений. Через несколько минут хор низких стонов возвестил об их кульминации. Один за другим они подходили к миске и добавляли в нее свои порции семени. Процесс продолжался, пока миска, способная вместить около полутора литров жидкости, не была заполнена. Общий объем спермы, произведенной Танджиро и его клонами, превысил два литра. Миска оказалась забита густой, белесой субстанцией до самых краев, а излишки, не поместившиеся внутрь, медленно, тягучими каплями стекали по ее внешним стенкам на пол. Выполнив свою задачу, клоны бесшумно исчезли. — Слизывайте свои жидкости с ковра. Мне их что ли убирать потом?( Демон Танджиро) Танджиро подошел к своим трем "собачкам", которые лежали, тяжело дыша после оргазма. Он приказал им выполнить первую часть их уборки: вылизать с ковра их же собственную кончу. Женщины, их лица залились краской стыда и унижения, нехотя, но беспрекословно повиновались. Они наклонились к влажным пятнам на шерсти и начали медленно, с отвращением, вылизывать свои выделения, слизывая каждую каплю с ворсинок ковра. Когда эта часть была завершена, Танджиро указал на переполненную миску. Он объявил, что теперь время обеда. Их обедом должна была стать вся сперма из миски, включая ту, что вылилась наружу. Три женщины, все еще на четвереньках, веляя своими сочными, обнаженными ягодицами, поползли к огромному сосуду. Увидев зловещую надпись "Для непослушных сучек", их щеки вновь вспыхнули ярким румянцем, но мысль о неповиновении даже не возникла. Они приблизили свои лица к краю. Одна за другой, а затем и все вместе, они начали пить густую, теплую сперму прямо из миски, лакая ее как животные, вынужденные поглощать эту отвратительную, символическую пищу, которая была и наказанием, и окончательным актом подчинения их воли воле своего хозяина. Пока три женщины, покорно склонившись, пили густую сперму из переполненной миски, Танджиро отошел в сторону. Он подошел к изящной тумбочке, стоявшей рядом с кроватью, открыл один из ящиков и достал оттуда небольшой флакон с бесцветной, слегка маслянистой жидкостью. Без каких-либо объяснений он вернулся к миске и вылил все содержимое флакона прямо в остатки спермы, где оно быстро смешалось, не изменив видимого вида субстанции. Он просто велел им продолжать пить, и они, не зная о добавке, повиновались, допивая миску до дна и вылизывая даже те струйки, что стекли по внешней стороне. Когда последние капли были поглощены, они отползли назад и сели на колени, их тела были напряжены в ожидании. Они смотрели на Танджиро, привыкшие к тому, что за одним актом унижения неизбежно следует другой, еще более изощренный. Их позы выражали полную покорность и готовность к следующим сексуальным требованиям. Внезапно, без какого-либо внешнего воздействия, их тела начали реагировать. Из их животов раздалось громкое, неконтролируемое урчание. Но это был не звук голода. Это были первые спазмы, сигнализирующие о том, что съеденная пища и добавленное вещество начали свою работу в кишечнике, стремясь превратиться в нечто иное и покинуть тело. Одновременно с этим их промежности стали влажными не от пота. Из их вагин начала сочиться обильная, прозрачная жидкость, по консистенции напоминающая слюну, но с характерным, едва уловимым запахом возбуждения. Это была их естественная смазка, но выделяемая в таком количестве, что она буквально текла по внутренней стороне бедер. Их тела охватили два мощных, противоречивых и неотложных позыва: один — освободить кишечник, другой — немедленно удовлетворить вспыхнувшее, почти животное сексуальное желание, как будто это последний раз в их жизни. — Чувствуете желание сходить по большому и желание совать пальцы в свои дырочки~? А то и не удивительно. Дело в том, что жидкость добавленная мной ранее в миску со спермой — это смесь лошадиной дозы виагры и слабительного. Именно эта смесь вызывают у вас желания, которые вы хотите удовлетворить прямо сейчас~(Демон Танджиро) Именно тогда Танджиро, наблюдая за их мучительным смятением с явным удовольствием, решил прояснить ситуацию. Он пояснил, что препарат, добавленный в миску, представлял собой специально приготовленную смесь. В нее входила лошадиная, то есть чрезвычайно мощная, доза виагры — средства, резко усиливающего приток крови к половым органам и вызывающего неудержимое возбуждение. А также сильнодействующее слабительное, вызывающее быструю и неконтролируемую дефекацию. Два этих эффекта, объединенные в один коктейль, и вызвали столь противоречивые и интенсивные ощущения. В итоге, не в силах более сопротивляться этим "высоким чувствам", инстинкты полностью взяли верх над остатками стыда и разума. Они рухнули на пол, на тот самый ковер, и инстинктивно сгруппировались, образовав нечто отдаленно напоминающее окружность или овал. Они прижались лицами к промежностям друг друга, их носы и рты оказались вплотную к анусам и влагалищам подруг. Их руки схватились за ягодицы друг друга, фиксируя это положение. Затем, под действием слабительного, они начали непроизвольно испражняться. Теплые, жидковатое говно выходили прямо на лица лежащих напротив. Но вместо отвращения, под воздействием виагры и общего безумия ситуации, они начали вылизывать их. Их языки скользили по запачканной коже, слизывая зловонную массу говна, одновременно они вылизывали обильные вагинальные смазки, смешивая все в одну отвратительную, но возбуждающую их смесь. — Наверняка вам интересно, откуда взялась у вашего хозяина, то есть меня, столь гениальная идея. Я с радостью раскрою перед вами эту историю, ведь её истоки уходят в далёкое прошлое, когда я ещё был человеком и мои дни были наполнены обычными заботами. Однажды, в один из тех тихих и безмятежных дней, мы с Томиокой Гию отправились на прогулку в лес. Воздух был свеж и прозрачен, а солнечный свет пробивался сквозь густую листву, создавая на земле причудливые узоры из света и тени. Я, будучи молодым и полным энтузиазма, с непоколебимым упорством делился с ним своими соображениями о тонкостях человеческого общения, о том, как важно находить общий язык и строить искренние дружеские связи. Томиока-сан же, погружённый в свои тихие размышления, лишь изредка кивал из вежливости, делая вид что слушает меня, а тем временем его взгляд был устремлён куда-то вдаль, в мир собственных грёз и созерцания, и мои слова, казалось, лишь слегка касались поверхности его сознания, не нарушая внутреннего спокойствия. Наш неспешный путь привёл нас к небольшому, почти игрушечному мостику, перекинутому через узкий ручей, впадавший в спокойное лесное озеро. Вода была тёмной и зеркальной, отражая клочок неба и склонившиеся к ней ветви деревьев. Мы замерли у перил, наблюдая за медленным, гипнотическим течением. И именно тогда мой взгляд уловил движение на противоположном берегу. Там резвились две пушистые собаки породы сикоку, их белоснежная шерсть ярко выделялась на фоне густой зелени. Они носились друг за другом, их движения были полны безудержной энергии и радости бытия, они прыгали через кочки и стволы упавших деревьев, полностью отдавшись мгновению. Затем их игра внезапно затихла. Они остановились у самой кромки воды, где влажная земля образовывала небольшой пляж. Одна из собак, слегка склонив голову, с детским, ничем не обременённым любопытством приблизилась к задней части своей спутницы. Она обнюхала её, её нос слегка вздрагивал, улавливая целую вселенную запахов, неведомых человеку. Этот исследовательский жест плавно перетёк в нечто большее – собака лизнула ту же область, коротким и быстрым движением языка. И после этого, будто следуя некоему древнему, непреложному ритуалу, предписанному самой природой, они начали спариваться прямо там, на берегу, под сенью леса и перед безразличным оком неба. Это была картина одновременно простая, животная и в своей откровенности бесконечно далёкая от сложностей человеческих условностей. И совсем недавно, буквально несколько минут назад, когда я наблюдал, как вы, смиренно склонившись, пьёте мою сперму из миски, эта давно забытая лесная сцена внезапно всплыла в моей памяти с кристальной ясностью. Она возникла не как простое воспоминание, а как озарение, как ключ, отпирающий дверь к любопытному эксперименту. Мне захотелось проверить, проявится ли тот же самый первозданный, инстинктивный импульс, та же биологическая программа, которую я наблюдал у тех двух сикоку, в вас, моих трёх любимых сучках. И теперь, видя результат, наблюдение за которым доставляет мне глубокое, почти философское удовлетворение, я могу констатировать – эксперимент оказался более чем успешным. Его итоги приводят меня в восторг, ибо они подтверждают некую сокровенную истину о природе вещей, скрытую под слоями цивилизации.(Демон Танджиро) Танджиро с глубоким, садистским удовлетворением наблюдал за этой сценой. Он продолжал самоудовлетворяться, его рука плавно скользила по стволу его члена. Чтобы усилить свое удовольствие и унизить их еще больше, он начал вслух рассказывать историю. Он вспомнил, как однажды давно гулял вместе с Гию Томиокой по лесу. Там они увидели двух бродячих собак. Те сначала обнюхали задницы друг друга, а затем естественным образом начали спариваться. Это зрелище животного, лишенного всяких условностей поведения, глубоко впечатлило его тогда. И, вспомнив об этом событии, он решил проверить, воспроизведут ли его собачки, его выдрессированные питомцы, подобное поведение, если дать им соответствующий повод — химический стимул в виде смеси виагры и слабительного, снимающий последние барьеры цивилизации и высвобождающий чистые инстинкты. Как легко можно было догадаться, наблюдая за текущим кошмаром: его эксперимент оказался более чем удачным. Он добился именно того, что хотел — полного превращения разумных существ в управляемых инстинктами животных, и это зрелище доставляло ему невероятное наслаждение. ####СПУСТЯ НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ#### Зрелище поедания собственных экскрементов и выделений тремя его собачками, их полное погружение в хаос инстинктов под действием препаратов, оказалось настолько возбуждающим для Танджиро, что вскоре он достиг кульминации. С низким, удовлетворенным стоном он направил свой член в сторону сплетенных тел и излил на них потоки горячей спермы, добавив новые липкие слои к уже существующему месиву из жидкостей и грязи. После этого, насытившись зрелищем и получив разрядку, он, не удостоив их больше внимания, просто развернулся и покинул комнату, оставив их наедине с их неутоленными, химически усиленными страстями, которые они продолжали утолять в его отсутствие. Спустя некоторое время, сменив локацию и настроение, Танджиро направился в специально оборудованную тренировочную площадку, расположенную в одном из бесчисленных крыльев Крепости Бесконечности. Это было обширное помещение с высокими потолками, стены которого были сделаны из какого-то темного, упругого материала, способного отталкивать предметы. В центре этого пространства он застал демона по имени Сусамару. Она была поглощена занятием, которое с натяжкой можно было назвать игрой в волейбол, но в одиночном варианте. Вернее, она играла сама с собой, используя стену в качестве партнера. В ее руках был не обычный мяч, а традиционный японский мяч тэмари, ярко украшенный разноцветными нитями. Она с силой кидала его в стену. Упругий материал стены отбрасывал мяч обратно с высокой скоростью, и Сусамару, двигаясь с удивительной ловкостью и грацией, отвечала на эти подачи точными бросками, заставляя мяч летать по сложной, почти ритмичной траектории, создавая впечатление танца или боевого упражнения. Танджиро подошел бесшумно, остановившись позади нее на некотором расстоянии. Сусамару, полностью сосредоточенная на своей игре, на отскоках мяча и собственном движении, не заметила его присутствия. Ее внимание было приковано к летающему шару. Внезапно Танджиро, не делая ни шага вперед, просто поднял руку. Он соединил большой и средний пальцы и с силой щелкнул ими. Звук самого щелчка был негромким, но в акустике огромного, пустого зала он породил резкое, хлопающее эхо, которое прокатилось по помещению, нарушив установленный Сусамару ритм. Сусамару мгновенно окаменела. Ее тело, за мгновение до этого бывшее воплощением грации и контроля, парализовала волна чистого, животного страха, исходящая от знакомого и ужасающего присутствия за ее спиной. Ее мышцы застыли, разум на миг отключился, захваченный инстинктивной паникой. Именно в этот момент мяч тэмари, отскочивший от стены по заранее заданной ею траектории, с силой прилетел обратно. Но теперь некому было его принять. Он с глухим, болезненным стуком ударил прямо в ее лицо, отскочил и покатился по полу. Сусамару даже не успела среагировать или уклониться, будучи полностью парализованной неожиданным появлением и действием Танджиро. — Тебе не одиноко?(Демон Танджиро) — В целом, нет, Господин Танджиро...(Сусамару, вставая с пола) — Ну и какого это играть со стеной?(Демон Танджиро) — Ну-с, как минимум, стена играет лучше чем новички.(Сусамару) — Ясно...(Демон Танджиро) Танджиро медленно наклонился, поднял яркий мяч тэмари, который покатился по полу после удара о ее лицо. Он подошел к Сусамару, все еще стоящей в парализованной, неловкой позе, с лицом, на котором, возможно, уже начинал проступать легкий синяк от удара. Он остановился прямо перед ней. Не говоря ни слова, он аккуратно, с преувеличенной осторожностью, водрузил мяч на переносицу Сусамару, точно балансируя его на самом кончике ее носа. Затем, легким движением пальцев, он придал мячу вращение. Мяч тэмари, идеально сферический и гладкий, начал медленно, а затем все быстрее, крутиться на кончике ее носа. Зрелище было одновременно абсурдным и унизительным, напоминая цирковой номер с дрессированным тюленем, балансирующим мячом. В этот момент Танджиро, его голос стал тихим, но каждое слово звучало с леденящей ясностью, озвучил условие игры. Он пригрозил ей, что если мяч упадет с ее носа прежде, чем перестанет крутиться самостоятельно, то он немедленно выбросит ее на поверхность солнца, где ее демоническая плоть сгорит дотла в мгновение ока в невыразимой агонии. Это заявление повергло Сусамару в состояние предельной концентрации и ужаса. Задача была невыполнимой по своей природе. Нос — это не плоская поверхность, а скользкий, округлый хрящ, обтянутый кожей, к тому же расположенный прямо в слепой зоне, в размытом пятне собственного поля зрения. Она не могла четко видеть мяч, балансирующий у нее на лице. Каждое микроскопическое движение ее мышц, каждое биение сердца, каждый вдох и выдох заставляли мяч колебаться, съезжать в сторону, едва не падая. Ей приходилось компенсировать это едва уловимыми, судорожными движениями головы и шеи, напрягая мышцы лица и всего тела до дрожи. Она застыла в невероятно неудобной позе, ее глаза были широко раскрыты от напряжения и страха, все ее существо было сосредоточено на одном: не уронить этот проклятый мяч. Ее старания были титаническими. Она изо всех сил пыталась стабилизировать вращение, компенсируя каждый крен едва заметным движением. Мяч замедлялся, его вращение становилось все более вялым. И в итоге, после того что показалось вечностью, мяч, наконец, перестал крутиться. Он просто стоял на ее носу, балансируя на грани падения. Он простоял так еще одну, мучительную секунду, а затем, потеряв последние остатки равновесия, скатился в сторону и с мягким стуком упал на каменный пол. — Молодец-холодец. Ты хорошо постаралась. Но я всё равно накажу тебя.(Демон Танджиро) — ЗА ЧТО!?(Сусамару) — За то, что ты не обратила на меня внимание, когда я был прямо у тебя позади.(Демон Танджиро) — Но, Господин!(Сусамару) — Без "но"!(Демон Танджиро) Танджиро наблюдал за всем процессом с непроницаемым лицом. Когда мяч упал, он медленно, с театральной паузой, начал хлопать в ладоши. Его аплодисменты были редкими, размеренными и полными сарказма. Он произнес, что она молодец, что старалась изо всех сил, и его тон на мгновение мог показаться почти одобрительным. Но это впечатление было обманчивым. Почти сразу же, его выражение сменилось. Его голос утратил и тень снисхождения. Он заявил холодно и беспристрастно, что, несмотря на ее усилия и то, что мяч перестал крутиться до падения, ее все равно необходимо наказать. Причина была проста и цинична: она допустила непростительную оплошность — не обратила на него внимания, не почувствовала его присутствия, когда он стоял у нее за спиной. Этот промах в бдительности, это проявление недостаточного почтения и страха, было, в его глазах, преступлением, заслуживающим возмездия, независимо от успешного выполнения последующего унизительного трюка. Танджиро, не дав Сусамару опомниться или что-либо сказать, резко шагнул вперед и схватил ее за запястье. Его хватка была подобна стальным тискам, не оставляющим надежды на сопротивление. Не произнося ни слова, он просто потащил ее за собой, ее ноги едва успевали за его уверенными шагами. Они вышли с тренировочной площадки и направились по мрачным, извилистым коридорам, опускаясь, казалось, в более глубокие, заброшенные уровни крепости. В конце концов он остановился перед тяжелой, окованной железом дверью, толкнул ее, и они вошли. Это была темная, сырая комната, освещаемая лишь парой тусклых, мерцающих факелов, закрепленных на стенах. Их слабый свет выхватывал из полумрака зловещие очертания. Комната была арсеналом пыток и орудий казни. В углу стояла грозная гильотина с зазубренным лезвием, поблескивающим в отсветах пламени. На стене висели плети с петлями на концах, предназначенными для удушения. На полках лежали ужасающие маски с внешними шипами, направленными прямо в глазницы. Присутствовали дыбы, клещи, раскаленные щипцы и другие, менее узнаваемые, но от того не менее пугающие инструменты. Но самым заметным, доминирующим объектом в комнате была так называемая Железная Дева. Это был высокий, узкий шкаф, искусно отлитый в форме женской фигуры в стилизованных, средневековых доспехах, с безликой железной головой, увенчанной металлическим венком. Передняя часть представляла собой двустворчатую дверь. Внутренние поверхности Девы, как было видно при открытой дверце, были густо усеяны длинными, острыми, как иглы, железными шипами разной длины, расположенными так, чтобы пронзить тело, помещенное внутрь, в десятках точек, избегая при этом немедленного поражения жизненно важных органов для продления мучений. Танджиро без лишних церемоний подтащил Сусамару к этому чудовищному сооружению и распахнул створки. Затем, игнорируя ее попытки вырваться, которые были слабыми и бесплодными против его силы, несмотря на то, что Сусамару отрастила дополнительную пару рук, он грубо затолкал ее внутрь, впихивая в тесное пространство между лесом остриев. Как только ее тело оказалось внутри, он с силой захлопнул дверь. Раздался громкий, металлический лязг, а затем — пронзительный, нечеловеческий крик Сусамару, который тут же стал приглушенным толстыми стенками шкафа. Почти сразу же из множества мелких, специально проделанных отверстий в корпусе Девы хлынули тонкие, алые струйки крови. Они стекали по темному металлу, образуя быстрые ручейки, которые сливались в лужу у основания. Но Танджиро не остановился на этом. Через короткое время, когда крики внутри стали затихать, он снова открыл дверь. Тело Сусамару, уже покрытое десятками кровавых ран от шипов, бессильно вывалилось наружу. Он подхватил его и, не обращая внимания на ее стоны, снова затолкал внутрь, но на этот раз развернул ее боком, под другим углом. Это означало, что острия пронзали ее тело в совершенно новых местах, пробивая ранее нетронутые участки плоти, создавая новые раны. Он снова захлопнул дверь, и история повторилась: новый всплеск крика и свежие потоки крови из отверстий. Он повторил эту процедуру несколько раз, каждый раз вытаскивая ее, меняя положение ее тела — то под углом, то почти вверх ногами, — и снова заталкивая внутрь. После каждого цикла количество ран множилось. Вскоре основание Железной Девы было залито целой рекой крови, которая текла по каменным плитам пола. Когда он в последний раз открыл створки и вытащил Сусамару, она представляла собой ужасающее зрелище. Ее тело, еще живое благодаря демонической выносливости, было буквально усеяно бесчисленными, зияющими отверстиями разного диаметра — от крошечных проколов до более крупных ран, оставленных более толстыми шипами. Из каждой сочилась кровь, делая ее похожей на изорванное в клочья, окровавленное полотно. Она была живым доказательством эффективности этого древнего и жестокого орудия пытки, примененного с методичной и изобретательной жестокостью. — Г-господин Тандж-жиро... Я...(Сусамару) — Нет-нет-нет. Это ещё не конец, это только начало твоего наказания, Суса! (Демон Танджиро) Танджиро, стоя над истерзанным телом Сусамару, его голос прозвучал холодно и безэмоционально. Он заявил, что все, что она пережила в Железной Деве, было лишь прелюдией, самым началом ее истинного наказания за ту самую оплошность. С легким движением мысли он призвал в комнату пыток большое количество своих клонов. Они материализовались из теней, один за другим, пока их не стало несколько десятков. По беззвучному приказу все они, с механической синхронностью, начали раздеваться, обнажая свои тела, которые были точными копиями тела их создателя, включая напряженные, готовые к действию члены. Два клона немедленно подошли к лежащей Сусамару. Один опустился на колени перед ней, другой — позади. Они грубо подхватили ее за бедра, приподняв ее таз. Без малейшей прелюдии или заботы о ее ранах, они одновременно вонзили свои члены в два основных отверстия: один — глубоко в ее анус, другой — в ее вагину, заставляя ее тело содрогнуться от новой, резкой боли, смешанной с уже существующей. К ним сразу же присоединились еще шесть клонов. Двое из них пристроились у ее ног. Они начали тереться своими членами о ее ступни, используя кожу и пальцы ног для стимуляции. Трое других сосредоточились на ее нижних конечностях, но не на естественных отверстиях. Их внимание привлекли свежие, зияющие раны на ее ногах, оставленные шипами Железной Девы. Они без колебаний направили свои члены в эти кровавые отверстия, проникая внутрь разорванной плоти, вызывая невыразимые мучения, когда член растягивал и разрывал рану еще больше. Шестой клон проделал то же самое с аналогичной раной на второй ноге. Затем к оргии присоединилась новая группа — двенадцать клонов. Они подошли с разных сторон, их взгляды сканировали ее тело, ища любую возможную точку проникновения. Они не ограничились крупными отверстиями или ранами. Один направил свой член в ее полуоткрытый, искаженный криком рот, глубоко проникая в горло. Двое других, с леденящей бесчувственностью, вставили свои члены в ее глазницы, продавливая остатки глазных яблок и втискиваясь в орбиты, игнорируя хруст и сопротивление кости. Еще один нашел место между ее сисек и начал тереться о кожу, в то время как другой попытался проникнуть в углубление ее пупка. Остальные клоны нацелились на многочисленные кровоточащие отверстия, разбросанные по ее туловищу, рукам и даже голове. Они безжалостно входили в них, растягивая рваные края ран. Ноздри и ушные каналы также не были забыты — тонкие, но упругие члены были затолканы и туда, преодолевая сопротивление хрящей, кожи и костей, причиняя адскую, специфическую боль. Отдельно были задействованы ее четыре руки. Четыре клона подошли и, силой разжав ее ослабевшие пальцы или просто взяв ее кисти в свои, заставили ее обхватить их члены ладонями. Затем они начали двигать ее руками вверх и вниз, заставляя ее, по сути, дрочить им, используя ее собственные конечности как инструменты для их удовольствия. Таким образом, в итоге, в этом чудовищном, сюрреалистичном акте коллективного насилия, одна Сусамару, ее тело, превращенное в решето, была одновременно пронизана, использована и осквернена. Двадцать девять клонов Танджиро, каждый со своим членом, нашли себе точку приложения, превратив ее в центр адского сплетения из плоти, боли и насилия, где не осталось ни сантиметра ее существа, который не подвергся бы вторжению или осквернению. Ее тело стало полем боя, на котором ее мучения умножались в геометрической прогрессии с каждой новой точкой проникновения. Спустя долгие, мучительные полчаса непрерывной, коллективной ебли над Сусамару, все двадцать девять клонов и сам Танджиро достигли своего предела. Их тела содрогнулись в почти синхронных судорогах оргазма, и они излили невероятные объемы своей густой, горячей спермы. Эта белесая жидкость обрушилась на Сусамару настоящим потопом. Она покрыла ее с головы до ног, не оставив ни одного участка нетронутым. Сперма залила ее ступни, стекая между пальцев ног. Она покрыла голени и бедра, смешиваясь с кровью из многочисленных ран. Ее пах, уже и так оскверненный, был затоплен новой волной. Жидкость растекалась по ее животу, заполняя углубление пупка и заливая боковые раны. Ее грудь была полностью облита, сперма скапливалась в ложбинке между ними и капала с сосков. Руки и ладони, которые только что использовались для удовлетворения клонов, были залиты липкой субстанцией. Но проникновение было не только внешним. Ее рот, насильно заполненный членом, теперь был забит спермой до самого горла, часть ее вытекала по углам губ. Щеки и все лицо были покрыты блестящим слоем. Глазницы, в которые проникали, теперь представляли собой заполненные белой жидкостью впадины. Сперма затекала в уши, стекала по затылку. Ужасающим образом, благодаря проникновениям в многочисленные раны на туловище и голове, сперма попала и внутрь. Она заполнила полости, где были повреждены внутренние органы, проникла в черепную коробку через раны, смешавшись с мозговым веществом и цереброспинальной жидкостью, осквернив самое святилище ее сознания. Когда последние толчки стихли и клоны отступили, Сусамару, окончательно обессиленная, сломленная и разбитая как физически, так и духовно, рухнула на пол. Она не упала, а скорее обмякла, превратившись в бесформенную, дрожащую массу плоти, покрытую смесью крови, спермы и собственных выделений. Из ее горла вырывались нечленораздельные, хриплые кряхтящие звуки. Она пыталась что-то сказать, но ее рот был полон спермы, и вместо слов она лишь харкала и давилась этой жидкостью, выплевывая ее вместе со слюной и кровью. Ее промежность и многие из свежих, растянутых проникновением кровавых отверстий на теле издавали тихие, отвратительные хлюпающие звуки, когда внутри них двигались остатки спермы, смешанной с сочащейся кровью. Ее демоническая регенерация, обычно быстрая и эффективная, дала сбой, работала с чудовищным отставанием. Возможно, это было связано с тем, что ее мозг, центр управления всеми процессами, был осквернен и физически поврежден вторжением спермы и членов, нарушив тонкие метафизические связи, отвечающие за восстановление. Ее тело дёргалось в слабых, беспорядочных конвульсиях, конечности подрагивали, мышцы непроизвольно судорожно сжимались и расслаблялись, как будто в последних попытках отторгнуть непереносимое. Все клоны, выполнив свою функцию, бесшумно растворились в воздухе, оставив ее одну в луже ее собственного разрушения. Танджиро, единственный оставшийся, медленно подошел поближе. Он посмотрел на это жалкое, уничтоженное существо, и на его губах застыла короткая, презрительная усмешка. Не сказав ни слова, он наклонился и с силой плюнул ей прямо в лицо, добавив последнюю, мелкую каплю унижения к океану, который она уже пережила. Затем он развернулся и спокойно вышел из комнаты пыток, оставив Сусамару умирать в одиночестве или, что более вероятно, существовать в этом новом, невыносимом состоянии полуживого, оскверненного существования. Танджиро, насытившись зрелищем с Сусамару, решил проверить состояние другой своей вечной жертвы. Он направился в ту самую комнату, где оставил Мурэй. Когда он переступил порог, его обоняние ударил резкий, тошнотворный коктейль запахов: прогорклой рвоты, гноя, крови и сладковатого запаха разложения. В тусклом свете он увидел ее. Мурэй лежала в углу, ее тело было согнуто в болезненной позе. Она непрерывно, судорожно блевала. Но это была не просто непереваренная пища. Рвотные массы состояли из темной, почти черной крови, сгустков и желчных выделений, смешанных с какими-то жалкими остатками еды, которые ее организм уже не мог усвоить. Ее кожа была неестественно бледной, покрыта липким холодным потом, а в местах ран и швов от чудовищного обрезания явственно проступали признаки тяжелой инфекции — красные, воспаленные края, сочащийся зеленовато-желтый гной. У нее развился сепсис, заражение крови, отравляющее все тело. И что самое ужасное, ее организм, доведенный до предела, начал отторгать плод внутри нее, воспринимая его как смертельно опасное инородное тело. Низ ее живота был неестественно напряжен, и из ее искалеченного лона сочились новые, зловонные выделения. — Как дела, моя любимая Мурэй~? Не холодно ли тебе тут~?(Демон Танджиро) — Ты... ГХААААААААААААА!!! УБЛЮДОК!!! МОНСТР!!! ДЬЯВОЛ!!! Я ЖАЛЕЮ ЧТО РОДИЛАСЬ И ВСТРЕТИЛА ТЕБЯ!!!(Мурэй) — МВА-ХА-ХА-ХА-ХА!!!(Демон Танджиро) Танджиро медленно подошел ближе, его шаги были неспешными. На его лице расплылась широкая, безжалостная улыбка. Он наклонился к ней и с притворной, слащавой заботой в голосе спросил, все ли у нее в порядке, прекрасно зная, что она находится на грани мучительной смерти. Это издевательское проявление ложного участия стало последней каплей. Увидев его насмешку, в Мурэй, несмотря на невыносимую боль и слабость, вспыхнули последние угли ярости и отчаяния. Она собрала все силы и накричала на него. Ее голос был хриплым, прерывистым, но полным такой ненависти и боли, что каждое слово звучало как проклятие. Она назвала его монстром, ублюдком, исчадием ада. Она выкрикнула, что жалеет о том, что вообще родилась на этот свет, если ее существование привело к встрече с ним. В ответ Танджиро не рассердился. Он захохотал. Его смех был громким, раскатистым и полным чистой, неомраченной радости от ее страданий и этой вспышки ненависти. Он все еще смеясь, наклонился, схватил ее за лодыжки и грубо притянул к себе, усаживаясь на колени так, чтобы ее тело оказалось между его ног, а он нависал над ней. Затем его взгляд упал на лужу ее кровавой рвоты на полу. Он зачерпнул пригоршню этой теплой, отвратительной массы и, не моргнув глазом, начал обмазывать ею ее лицо. Он втирал ее в ее кожу, залеплял ей рот, нос, глаза, а затем перешел на грудь, размазывая липкую субстанцию по ее коже и соскам. После этого его внимание привлекла ее вагинальная область. То, что он увидел, было картиной медицинского кошмара. Ткани вокруг самодельного, зашитого отверстия были воспалены до багрового цвета, из швов сочился гной, а сама плоть, казалось, гнила и распадалась прямо на глазах, издавая невыносимое зловоние. Танджиро, не колеблясь, протянул руку. Его пальцы нашли грубые нитки, которыми он сам сшил ее большие половые губы. Он схватил их и с силой, одним резким движением, порвал. Хлопок рвущейся нити и плоти был оглушительным. Шов разошелся, обнажив ужасающую, зараженную рану и крошечное, неестественное отверстие, которое он оставил. Но он не остановился на этом. Он засунул свою руку прямо в эту зияющую, гноящуюся дыру, его пальцы грубо проникли вглубь, сквозь поврежденную шейку матки. Внутри, сквозь ткани, он нащупал голову нерожденного ребенка. Его пальцы обхватили ее. И затем, без малейшего предупреждения, с жестокой, решительной силой, он резко потянул на себя. Раздался отвратительный, хрустящий звук — хруст ломающихся костей и рвущихся связок. Это была шея ребенка, не выдержавшие такого насильственного вмешательства. От этой невыразимой, раздирающей боли Мурэй издала новый, пронзительный, уже почти нечеловеческий крик, в котором смешалась физическая агония с последним отчаянием матери, чье дитя было так грубо атаковано. — Фу, как ужасна эта мразота! Прямо как ты, свиноматка что родила её. Эта тварь серьёзно от меня?(Демон Танджиро) — УА-А-А!(Ребенок) Танджиро, держа в руке тело новорожденной девочки, которое он только что с жестокостью извлек из утробы матери, внимательно, почти пристально, посмотрел на нее. Его лицо, секунду назад искаженное жестокостью, теперь выражало нечто иное — леденящее отвращение и неприкрытый ужас. Он увидел крошечное, сморщенное личико, покрытое кровью и слизью, тело, которое было явно недоношенным и травмированным его же действиями. В его глазах это не было его ребенком, его продолжением. Это было нечто чужеродное и отталкивающее. Его губы искривились в гримасе презрения. Он начал говорить, обращаясь к этому хрупкому существу, его голос был полон яда. Он назвал ее уродливой, отвратительной. Он сравнил ее с ее матерью, Мурэй, которую он окрестил свиноматкой, утверждая, что дочь унаследовала все ее самые низменные и безобразные черты. Он задал риторический, полный сомнения вопрос: действительно ли эта жалкая тварь произошла от него? Могло ли его, могучего демона, семя породить нечто столь жалкое и неприглядное? И в этот момент, словно в ответ на его слова и вопреки всему — сломанной шее, травмам от грубого извлечения, — младенец сделал первый, судорожный вдох. Его легкие, никогда не дышавшие воздухом, наполнились, и из крошечного рта вырвался слабый, писклявый, но безошибочный крик. Это был крик жизни, вопреки всем обстоятельствам зачатия и рождения. Этот звук, эта демонстрация жизни, казалось, не вызвала в Танджиро ничего, кроме раздражения и гнева. Он не стал терпеть этого. Его свободная рука, та самая, что только что разрывала внутренности Мурэй, стремительно двинулась к ребенку. Он грубо схватил пуповину, все еще связывающую младенца с плацентой внутри матери, и с силой вырвал ее, оторвав голой рукой, не заботясь о последствиях для ребенка. Затем, не давая крику усилиться, он с силой зажал своей большой, грубой ладонью весь нижний сегмент лица младенца, сдавив его рот и нос, почти полностью заглушив звук и ограничив доступ воздуха. После этого он совершил действие, полное невыразимого извращения и кощунства. Он приблизил свое лицо к нижней части тела новорожденной девочки. Его язык, длинный и шершавый, выскользнул изо рта. Он провел им по области ее промежности, там, где у крошечного, еще не сформировавшегося полностью тела, находилась зачаточная, практически неразличимая вагина. Он облизнул ее с отстраненным, почти клиническим интересом, а затем отстранился. — Гх, как и думал. Такая же отвратительная, вонючая, мерзкая тварь как и ты, Мурэй.(Демон Танджиро) Его лицо снова исказила гримаса брезгливости. Он выплюнул, словно вкус был отвратителен, и произнес вслух, обращаясь уже не столько к ребенку, сколько в пространство, свое окончательное вердикт. Он заявил, что она такая же вонючая тварь, подтверждая свое абсолютное отторжение и неприятие этого существа, которое было плотью от плоти его, но которое он отказывался признать своим. — ЧТО ТЫ СДЕЛАЕШЬ С НЕЙ!?(Мурэй) — Тупая что ли? Убью конечно!(Демон Танджиро) — СТОООО-!(Мурэй) — СГИНЬ!(Демон Танджиро) Когда Мурэй, сквозь туман невыносимой боли и ужаса, наблюдая за его действиями с новорожденной, нашла в себе последние силы, чтобы прошептать вопрос, ее голос был хриплым и разбитым. Она спросила его, что он собирается сделать с их дочерью, с этим хрупким, только что появившимся на свет существом. Танджиро повернул к ней голову, его глаза встретились с ее полным отчаяния взглядом. Он не стал приукрашивать или лгать. Его ответ был простым, прямым и абсолютно бесчувственным. Он заявил, что разумеется, убьет эту тварь. В его тоне не было ни сомнения, ни злобы, лишь холодная, констатирующая уверенность, как если бы он объявлял о необходимости вынести мусор. И немедленно, не давая ни ей, ни кому-либо еще времени на осмысление или реакцию, он приступил к исполнению. Он схватил безжизненно висящее в его руке тельце ребенка за тонкие, хрупкие лодыжки. Затем, сделав короткий, резкий замах, как будто замахиваясь не живым существом, а тряпкой или камнем, он с силой махнул им в сторону ближайшей каменной стены. Мурэй, увидев это движение, инстинктивно вскрикнула. Ее голос сорвался в отчаянный, надрывающий душу вопль, умоляющий его остановиться. Но ее крик прозвучал одновременно с действием. Было уже поздно. Тело младенца с глухим, кошмарным стуком врезалось в неумолимую каменную кладку. Сила удара была чудовищной. Хрупкие кости, мягкие ткани и нежные органы не выдержали. Тело буквально разорвалось на части. Раздался влажный, отвратительный звук раздавливания, и стена, а также участок пола под ней, мгновенно окрасились в ярко-алый цвет, смешанный с серым веществом и осколками костей. От ребенка осталось лишь кровавое, бесформенное месиво, размазанное по поверхности. Мурэй застыла. Ее тело перестало подчиняться. Все ее существо охватил парализующий шок, столь глубокий, что он заглушил даже физическую боль. Ее глаза, широко раскрытые, были прикованы к кровавому пятну на стене, но мозг отказывался воспринимать реальность произошедшего. Она просто стояла, вернее, бессильно лежала, полностью обездвиженная ужасом. Именно в этот момент уязвимости Танджиро обратил на нее свое внимание. Он подошел и, без малейшего колебания, с силой пнул ее ногой прямо в лицо. Удар был жестоким, ее голова откинулась назад, послышался хруст, возможно, ломающегося носа или скуловой кости. Не давая ей упасть или опомниться, он наклонился, вцепился пальцами в ее спутанные, грязные волосы и с силой дернул на себя, приподнимая ее верхнюю часть тела. Затем он начал методично, с размаху, долбить ее лицом об каменный пол. Каждый удар сопровождался глухим, кошмарным стуком и новыми брызгами крови. Он опускал ее голову вниз с силой, ломая зубы, разбивая губы, дробил кости лицевого черепа. Ее лицо быстро превращалось в окровавленную, опухшую маску, а пол возле него окрашивался в смугло-красный, почти черный цвет от обильно льющейся крови, которая смешивалась с пылью и остатками предыдущих загрязнений. Он продолжал это до тех пор, пока от ее первоначальных черт не осталось ничего узнаваемого, а ее тело не обмякло в его руках, вероятно, погрузившись в беспамятство или еще более глубокий шок.