Итак э... Жертва Ради Мира 2.0👍

— КЬЯ-Я-Я!(Канао) Танджиро, не прилагая видимых усилий, но с непререкаемой силой, резким движением перекинул тело Канао через свой собственный согнутый локоть. Она, легкая и хрупкая, описала короткую дугу в воздухе и с глухим, неприятным стуком приземлилась спиной на холодный каменный пол. Воздух с силой вырвался из ее легких, и прежде чем она успела вдохнуть или осознать свое положение, он был уже над ней. Его левая рука, быстрая и точная, как удар змеи, схватила обе ее тонкие запястья, сжав их в один болезненный узел. С металлическим лязгом, который прозвучал оглушительно громко в наступившей тишине, он приковал ее руки к полу с помощью наручников, которые, казалось, материализовались из самой тени. Одновременно его правая рука прижалась к ее лицу, его ладонь с силой заткнула ей рот, прижимая ее голову к полу и заглушая любой возможный крик. Ее глаза, широко раскрытые от ужаса, смотрели прямо в его бесстрастное лицо. Затем начался медленный, методичный ритуал раздевания. Его пальцы, удивительно ловкие, нашли первую пуговицу на ее униформе. Он не рвал ткань; он медленно, с почти демонстративной аккуратностью, расстегнул ее. Затем вторую. Третью. Каждый щелчок расстегивающейся пуговицы был словно отсчетом секунд до неминуемой гибели. Он раздвинул полностью её костюм, обнажая ее грудь. Ее грудь была третьего размера, округлая и упругая, с бледной, почти фарфоровой кожей, которая, казалось, светилась в полумраке комнаты. На вершинах этих совершенных холмов располагались сосочки и ареолы яркого, нежного розового цвета, словно только что распустившиеся бутоны пиона. Они выглядели настолько чистыми и невинными, что сама мысль о том, что может последовать дальше, казалась кощунственной. Однако эта чистота и невинность, как и понимала Канао, были обречены. Они не могли продлиться долго в этом месте. Не останавливаясь, его руки скользнули ниже. Он сдернул с нее штаны, и под ними открылись изящные розовые трусики. Ткань была тонкой, почти невесомой, ее волокна были тонки, как спички, и едва скрывали то, что находилось под ними. На лобковой области трусиков были вышиты замысловатые волнистые узоры, подчеркивающие форму и намекающие на сокровенную тайну, которую они призваны были охранять. Эти последние крупицы стыда и интимности теперь были выставлены на показ перед его хищным взглядом, став лишь прелюдией к предстоящему осквернению. — Цветочек, знаешь почему я ненавижу трусы на женщинах~?(Демон Танджиро) — ОТПУСТИ-И-И!!!(Канао) — Заткнись!!! Отвечай на вопрос.(Демон Танджиро) — Не знаю!(Канао) — Я ненавижу их, потому что они мешают мне трахать женщин. Поэтому, я беру их и рву к чертям, чтобы далее трахнуть женщину.(Демон Танджиро) — Пожалуйста, не трогай меня! Уа-а-а!(Канао) — О нет-нет! Чего ты? Я бы ни за что не стал насиловать тебя! Ну... Может быть, хе-хе. Итак, твои трусики... Знаешь что я сделаю с ними? Отвечай!(Демон Танджиро) — Порвёшь их?.. Н-нет...(Канао) — Не угадала. Поскольку, я не сумею изнасиловать тебя, я сделаю нечто по-лучше. Я одену твои трусики на свой член и буду дрочить, а когда кончу, я обкончаю твои трусики полностью! Не будет ни одной нитки, которая не будет испачкана моей спермой! И затем, я заставлю тебя надеть эти трусики вновь~ Ну разве это не прекрасно~!? Мва-ха-ха-ха-ха!(Демон Танджиро) — Танджиро, это ужасно! Прошу остановись!(Канао) — Помолчи, и в конце концов, я же не тебя насилую, а твои трусы. Ты должна быть благодарна за то, что я так добр к тебе.(Демон Танджиро) Танджиро, не отрывая своего тяжелого взгляда от ее обнаженного тела, грубо стянул с Канао последнюю частицу ее одежды — те самые розовые трусики с волнистыми узорами. Тонкая, невесомая ткань оказалась в его руке, словно трофей, символизирующий ее полную беззащитность. Затем, с циничной практичностью, он натянул этот интимный предмет себе на возбужденный, уже готовый к действию член. Ткань туго обтянула его плоть, и он схватился за нее, сжав в кулаке материю и член вместе. Его рука начала двигаться — сначала медленно, почти лениво, скользя вверх и вниз по своей длине, используя трусы Канао как своеобразную перчатку для мастурбации. Трение тонкой ткани о его чувствительную кожу вызывало волну удовольствия, и его дыхание стало чуть более прерывистым. Он смотрел на нее, на ее прикованное к полу тело, и это зрелище, смешанное с физическими ощущениями, усиливало его возбуждение. Затем его внимание переключилось на ее ноги. Он резко, без предупреждения, схватил ее за одну из лодыжек. От неожиданности и страха из ее губ, все еще прижатых его ладонью, вырвался короткий, приглушенный звук, нечто среднее между вздохом и стоном. Она замерла, парализованная ужасом, не смея пошевелиться, пока он манипулировал ее телом. Он поднес ее ступню, обутую в белый носочек, прямо к своему лицу. Носочек был уже не первозданно белым; на его тонкой ткани виднелись серые разводы пыли с каменного пола и, возможно, следы от чего-то еще, неопределимого, что добавляло ему грязноватый, бытовой оттенок. Танджиро, казалось, находил в этом особую прелесть. Он наклонился и провел своим языком по материи, ощущая ее текстуру — шероховатость пыли и гладкость хлопка. Затем он взял в рот кончик носка, где угадывались очертания ее пальцев, и начал посасывать его, его щеки втянулись, словно он пытался вытянуть через ткань сам ее страх и унижение. Его действия стали более интенсивными. Он облизывал носочек по всей длине, от пятки до мыска, затем снова принимался сосать его, иногда слегка покусывая ткань своими острыми клыками, ощущая под ней твердость ее косточек. Этот извращенный акт, это поклонение ее испачканной, беззащитной ноге, казалось, приводило его в неистовство. Его возбуждение, и без того сильное, нарастало с каждой секундой. Движения его руки, сжимавшей трусы на его члене, стали резче, быстрее и агрессивнее. Ритм его мастурбации ускорился, подстраиваясь под дикий, внутренний темп, задаваемый его садистским ритуалом. Он получал удовольствие не только от физической стимуляции, но и от абсолютной власти, от возможности превращать самые обыденные, невинные вещи в инструменты своего разврата и унижения. Танджиро продолжал свой отвратительный ритуал с методичной, почти одержимой настойчивостью. Его правая рука, сжимающая розовые трусики Канао, натянутые на его член, двигалась в быстром, неумолимом ритме. Ткань, пропитанная теперь его потом и предсеменной жидкостью, создавала интенсивное трение, и его бедра начали непроизвольно подрагивать в такт этим движениям. Одновременно с этим его лицо было прижато к ее ногам. Он продолжал лизать ее носки, его язык, шершавый и влажный, оставлял темные, мокрые пятна на белой ткани, смешиваясь с пылью и грязью. Он переходил от лизания к сосанию, забирая в рот мысок носка и с силой втягивая щеки, словно пытаясь высосать самую суть ее существа через эту материю. Временами он слегка покусывал ткань, его острые клыки царапали хлопок и нежно давили на косточки ее пальцев под ним. В порыве странного, почти подобострастного желания он начал тереться о ее ноги всем лицом, как кот, метящий территорию. Он прижимал свою щеку к ее ступне, проводил лбом по голени, погружая свое лицо в пространство между ее ног, словно ища утешения или демонстрируя свою покорность, что было чудовищным контрастом его абсолютной власти над ней. Он вел себя так, будто хотел быть у ее ног, быть тем, кого она попирает, превращая акт доминирования в извращенную форму поклонения. Канао, наблюдая за этим, ее разум, острый от страха, начал анализировать его поведение. Она заметила, что эти действия, это унизительное подчинение, по-видимому, доставляли ему особое, интенсивное удовольствие. В ее голове, отчаянно ищущей хоть какого-то выхода, родилась ужасная, но единственно возможная в ее положении мысль. Если она будет потакать его извращению, если она сама станет активной участницей этого кошмара, возможно, это ускорит развязку и положит конец ее мучениям. Дрожа от отвращения к самой себе, она медленно, неуверенно, пошевелила ногой, которую он держал. Затем, преодолевая внутренний барьер, она подняла свою другую ногу и легонько, почти неуверенно, провела ступней в носке по его щеке. Она поглаживала его, имитируя ласку. Затем, сделав глубокий, невидимый под ладонью, закрывающей ее рот, вдох, она мягко, но настойчиво нажала ступней на его губы, пытаясь протолкнуть носочек в его рот. И на удивление, это сработало. Ее действия, ее мнимое принятие его игры, стали последней каплей. Его тело напряглось, как тетива лука. Движения его руки стали судорожными, быстрыми до предела. Глубокий, хриплый стон вырвался из его груди, и его тело содрогнулось в мощном, продолжительном оргазме. Волна за волной густой, горячей спермы выплеснулась внутрь трусиков, которые он использовал. Ее было так много, что тонкая розовая ткань мгновенно пропиталась насквозь, став тяжелой и липкой. Белёсая жидкость проступила через материал, заливая его член и его руку, капли начали капать на пол. Как он и обещал, не осталось ни единой ниточки, ни одного крошечного участка этих трусиков, который не был бы запачкан, пропитан и осквернен его семенем. Он исполнил свое обещание с чудовищной тщательностью, превратив предмет ее нижнего белья в символ своего окончательного над ней торжества. — Вот, надень их!(Демон Танджиро) — Они испачканы твоим... Тобой...(Канао) — В этом и есть смысл, цветочек~(Демон Танджиро) Танджиро, с видом человека, выбрасывающего ненужный мусор, разжал пальцы. Прозрачные, липкие трусики, до краев наполненные его семенем, тяжело шлепнулись на каменный пол рядом с телом Канао. Ткань, пропитанная густой белесой жидкостью, даже не отскочила, а бесформенно распласталась, тут же образовав вокруг себя небольшое мокрое пятно. Канао, все еще лежащая в наручниках и прижатая к полу, с отвращением смотрела на этот предмет, бывший когда-то символом ее интимности, а теперь превращенный в отвратительный сосуд его похоти. Мысль о том, чтобы снова надеть их на свое тело, вызывала у нее физическую тошноту. Каждая клетка ее существа восставала против этого. Однако леденящий взгляд Танджиро, его молчаливое, но недвусмысленное ожидание, были сильнее ее отвращения. Она понимала, что неповиновение повлечет за собой лишь новые, более изощренные мучения. С трудом пересилив себя, ее дрожащие, все еще частично свободные ноги потянулись к груде мокрой ткани. Пальцы ног с трудом подцепили липкий комок, и она, сжимая зубы от омерзения, начала натягивать трусики обратно. В момент, когда тонкая, пропитанная спермой ткань коснулась ее кожи, по телу пробежала судорога. Она ощутила противную, холодную липкость, которая тут же начала растекаться, покрывая ее лобок и промежность. Как только она окончательно натянула их, стало только хуже. Под давлением ее тела и движения, сперма, не удерживаемая более резиновой оболочкой, хлынула из переполненных трусиков наружу. Она вытекала обильными, теплыми струйками, как вода из переполненной губки, которую сжали в руке. Липкие потоки стекали по внутренней стороне ее бедер, оставляя на коже блестящие, медленно сохнущие дорожки. Следующим шагом, еще более унизительным, стало надевание штанов. Она была вынуждена втиснуть свои ноги, уже измазанные в вытекшей сперме, обратно в узкие штанины униформы горничной. Ткань штанов немедленно впитала в себя всю влагу с ее кожи и с самих трусиков. Темная материя быстро промокла, став тяжелой и липкой. На ней проступили большие, отчетливо видимые влажные пятна в области паха и на внутренней поверхности бедер, которые с каждым движением становились только больше и заметнее. Теперь она была не просто осквернена изнутри; ее позор был виден и снаружи, проступая сквозь одежду, превращая ее в ходячее свидетельство только что пережитого унижения. Танджиро, наблюдавший за всей этой процедурой с самого начала, не проронил ни слова. Он лишь стоял над ней, и на его губах застыла легкая, самодовольная усмешка. Он видел ее борьбу с собой, ее подавленное отвращение, ее вынужденное подчинение и тот физический, зримый результат, который теперь был на ней. Эта усмешка была полна холодного удовлетворения от хорошо выполненной работы, от осознания того, что он не просто использовал ее тело, но и заставил ее самой принять и надеть на себя символ своего собственного поругания. — Ну как?(Демон Танджиро, с улыбкой на лице) — Ужасно... Ты ужасен...(Канао) — Нет-нет, ужас только начинается...(Демон Танджиро) Танджиро, все еще сжимая запястье Канао своей железной хваткой, повел ее прочь из зала пыток, его шаги были уверенными и целенаправленными. Они шли по бесконечным, похожим друг на друга коридорам Крепости Бесконечности, их шаги эхом отдавались в каменной тишине. Канао, с промокшими и липкими штанами, шла покорно, ее разум был опустошен и погружен в омут отчаяния, она даже не пыталась сопротивляться или спрашивать о цели их пути. Единственное что её волнует, это липкое море спермы в штанах, трусах и ягодицах, которая была неприятнее чем лужа клея на руках, или жвачка на длинных волосах. Спустя некоторое время, которое показалось ей вечностью, они остановились перед одной из множества одинаковых, неприметных дверей. Танджиро толкнул ее, и дверь бесшумно отворилась. Когда Канао переступила порог, ее охватило странное, тревожное чувство дежавю. Очертания комнаты, расстановка немногочисленной мебели, даже запах в воздухе — все это было до боли знакомо. Это была комната ее приемных сестер, Канаэ и Шинобу Кочо. Когда-то это место было для нее убежищем, уголком, где пахло лекарственными травами и царила атмосфера, пусть и хрупкого, но покоя. Однако то, что предстало ее глазам сейчас, не имело ничего общего с воспоминаниями. Танджиро, войдя вслед за ней, на мгновение замер, его брови слегка приподнялись в немом изумлении. Затем его лицо озарила улыбка. Но это была не улыбка радости или умиления. Это был широкий, неестественный оскал, который казался натянутым на его лицо, словно маска. Уголки его губ растянулись так далеко, что возникало жуткое ощущение, будто они были подрезаны острым лезвием от самого рта до затылка, обнажая ряд идеальных, но зловещих зубов. В его глазах читалось не удивление, а холодное, аналитическое удовольствие от открывшейся перед ним сцены. Взгляд Канао, следивший за его реакцией, медленно и с растущим ужасом переместился вглубь комнаты. То, что она увидела, заставило последние остатки веры во что-то прекрасное и хорошее в этом мире рухнуть в ее душе с оглушительным грохотом. Посреди комнаты, на общем ложе, лежали Канаэ и Шинобу. Ее приемные сестры. Те, кого она считала образцом стойкости и, в какой-то степени, невинности. Они не были жертвами насилия или пыток. На их лицах не было следов принуждения или страха. Они занимались любовью. Их тела, обнаженные и бледные в тусклом свете, были переплетены в интимном объятии. Их губы были слиты в глубоком, страстном поцелуе, полном не вымышленной, а подлинной нежности. Их руки не были скованы. Пальцы одной нежно скользили по коже другой, исследуя изгибы талии, касаясь груди, а затем опускаясь ниже, к самым сокровенным местам. Пальцы Шинобу ласкали влагалище Канаэ, а пальцы Канаэ отвечали ей взаимностью, их движения были медленными, опытными и полными взаимного желания. Они были поглощены друг другом, их тихие, прерывистые вздохи и шепоты наполняли комнату, создавая атмосферу интимности, которая в данных обстоятельствах казалась самой чудовищной из всех возможных профанаций. Они, родные сестры, отдавались друг другу добровольно, без малейшего намека на принуждение со стороны Танджиро, и это добровольное падение, это превращение двух девиц, которые для Канао были символами святости и пречистости, в акт инцестуальной страсти, было ударом, по своей жестокости превосходящим любое физическое насилие. — Надо же! Канао, узри! Канаэ и Шинобу влюбились, и теперь выполняют свой супружеский долг перед друг-другом! Ну разве ты не рада за них?!(Демон Танджиро) — ГЬЯ-Я-Я! Не смотрите на нас!!!(Канаэ и Шинобу) — УА-А-А!!!(Канао) Резкий, пронзительный крик Канао, больше похожий на вопль раненного животного, разорвал интимную атмосферу комнаты. Она не могла больше выносить это зрелище, ее глаза сами собой зажмурились, а по щекам ручьями потекли горячие, горькие слезы, в которых смешались шок, предательство и абсолютный, всепоглощающий ужас. Этот звук заставил Канаэ и Шинобу мгновенно разомкнуться. Как пойманные на месте преступления, они в ужасе отпрянули назад, к изголовью кровати, их лица выражали панику и стыд. Они судорожно натянули на себя одеяло, пытаясь скрыть свою наготу и восстановить хоть какую-то видимость утраченной приватности, их идиллический миг был грубо разрушен. — Мва-ха-ха-ха-ха!(Демон Танджиро) Танджиро, наблюдавший за этой сценой, ответил лишь одним — громким, раскатистым смехом. Его хохот, полный цинизма и торжества, звучал как насмешка над их стыдом и отчаянием Канао. Он сделал несколько шагов вперед, к кровати. Его движения были резкими и не оставляющими сомнений в его намерениях. С размаху он вырвал одеяло из их сжимающих пальцев и отбросил его в сторону, снова обнажив их перед его взором. Затем он грубо схватил Канаэ за руку и, не встречая сопротивления, с силой швырнул ее на холодный каменный пол. Прежде чем та успела опомниться, он повернулся к Канао, все еще рыдающей и стоящей на пороге, вцепился в ее волосы и, не глядя, бросил ее на кровать, прямо рядом с Шинобу. — Канао и Шинобу... Начинайте трахаться, если откажетесь, я изнасилую и буду пытать каждую из вас пока не сдохнете!(Демон Танджиро) Он подошел к Канаэ, лежащей на полу, и сильной рукой повернул ее голову, заставив смотреть прямо на кровать, на Канао и Шинобу. Затем он изрек свой ультиматум. Его голос был тихим, но каждое слово падало, как камень. Он приказал Канао и Шинобу немедленно начать заниматься сексом друг с другом. В противном случае, он пообещал не просто изнасиловать каждую из них, но и убить, причем сделает это медленно и мучительно. Повинуясь этому чудовищному приказу, движимая инстинктом самосохранения и желанием защитить сестер, Канао с дрожащими руками начала снимать с себя одежду. Она расстегнула свою униформу горничной и сбросила ее, обнажив свою грудь. Затем она стянула штаны, и Шинобу, сидевшая рядом, не могла не заметить отвратительное, липкое пятно засохшей спермы Танджиро, прилипшее к ее ягодицам и внутренней стороне бедер. Канао, испытывая жгучый стыд, сняла и свои испачканные трусики, а затем, повинуясь незримому давлению, встала на кровати на четвереньки, приняв унизительную позу. Шинобу, ее лицо было бледным и отстраненным, медленно подошла к ней сзади. Сначала ее рука легла на ягодицу Канао, а затем она нанесла ей несильный, но отчетливый шлепок, от которого кожа на мгновение покраснела. Затем она наклонилась. Ее язык, острый и влажный, коснулся кожи Канао. Она начала слизывать сперму Танджиро с ее ягодиц, ее движения были медленными и методичными. Она не ограничилась этим; ее язык скользнул ниже, между ее ног, касаясь не только остатков семени, но и самой вагины Канао. Эти интимные, вынужденные ласки, смешанные с запахом и вкусом чужого семени, вызывали у Канао противоречивую, нежеланную реакцию. Ее тело, преданное ее же волей, начало отзываться на стимуляцию, предательское тепло разливалось по низу живота, заставляя ее тихо стонать от смеси отвращения и пробуждающегося, греховного возбуждения. — Ах, посмотри на нее, Канаэ-чан! Вглядись в каждое движение! Та, что клялась быть только твоей, чьи губы шептали лишь тебе слова любви, теперь отдается другой. И не кому-то, а твоей родной кровиночке, сестренке, которую ты растила и оберегала! Чувствуешь, как рвется твоя душа? Чувствуешь, как горит изнутри эта червоточина ревности и боли? Это ведь так... волнующе, не правда ли? Эта порочная связь, этот грех, переплетающий ваши судьбы в самый грязный узел!(Демон Танджиро) — Молчи... Умоляю, замолчи!..(Канаэ) — О, но я лишь указываю на истину! Видишь, как дрожит ее спина? Слышишь эти сдавленные стоны? Это не крики отчаяния, нет! Это звуки наслаждения! Она забыла о тебе, Канаэ-тян! Забыла, глотая постыдный восторг с языка той, кого ты звала сестрой! Они обе — грязные, испорченные шлюхи, и ты видела, как легко они поддались разврату! Разве это не самая сладостная, самая горькая ирония судьбы? Та, что была для тебя всем, теперь лижет остатки моей спермы с тела другой, и ей это нравится! Ей это нравится, Канаэ! — Нет!.. Неправда!.. Они не хотят, это не их вина! — Ах, эти жалкие оправдания! Смотри, как ее бедра сами тянутся навстречу! Видишь, как влажнеет ее плоть? Это тело лжет куда красноречивее любых слов! Они обе — твои самые дорогие предательницы! И знаешь, что самое прекрасное? Ты сейчас наблюдаешь, как рушится все, во что ты верила! Твоя любовь, твоя семья, твоя верность... Все это оказалось хрупким, как стекло! И разбилось с таким восхитительным, мелодичным хрустом!(Демон Танджиро) — Зачем ты это делаешь!? Зачем заставляешь меня видеть это!?(Канаэ) — Потому что в этом — суть твоей натуры! В этом темном, потаенном уголке твоего сердца, который ты так старательно скрывала, теперь пляшут черные огни! Ты ненавидишь их за эту слабость! Ты презираешь их за это удовольствие! Но вместе с этим... О, да... Вместе с этим ты чувствуешь и странное, запретное возбуждение! Признайся же! Признайся, что вид того, как твоя невинная Шинобу превращается в похотливую тварь, заставляет твою кровь гореть! — Я-я не хочу этого слышать!.. Я не хочу этого чувствовать! Заткнись!(Канаэ) — Но ты уже чувствуешь! Эта грязь проникает в тебя, отравляет твои мысли! Ты смотришь на них и понимаешь — нет ничего святого! Нет верности, нет чистоты! Есть только плоть, только инстинкты и вечный, порочный танец разложения! И ты — часть этого танца, Канаэ-чан! Ты — самая главная зрительница в этом театре разврата! О, Канаэ-чан! Я помогу тебе стать ещё большей извращенкой!(Демон Танджиро) Демон Танджиро, не отрывая своего пронзительного взгляда от искаженного страданием лица Канаэ, резко наклонился и схватил ее за лодыжки. Его пальцы впились в нежную кожу, оставляя красные отпечатки, и с силой поднял ее ноги вверх, поднеся ее ступни прямо к своему лицу. Контраст был поразительным: все ее тело лежало обнаженным и уязвимым на холодном камне, но ее ноги были по-прежнему облачены в простые, белые носки, будто последний, абсурдный бастион стыда и нормальности. Его глаза сузились, в них вспыхнул огонек садистского любопытства. Он прижался носом к мыску носка, глубоко вдохнув. Запах был сложным — теплое, соленое дыхание кожи, смешанное с легкой сыростью и запахом немытого хлопка. Этот простой, человеческий, даже немного грязноватый аромат, казалось, воспламенил в нем что-то первобытное. Он открыл рот и с силой вонзил свои острые, демонические клыки в ткань носка, прямо в область под пальцами ног Канаэ. Тонкий материал не стал серьезной преградой. Его зубы легко проткнули хлопок и впились в нежную плоть ее ступни. Раздался приглушенный, хрустящий звук, и Канаэ, которую до этого момента сковывал шок, издала пронзительный, раздирающий крик, лишенный каких-либо слов, чистый вопль невыносимой физической агонии, очень похожий на визг резаной свиньи. Из двух маленьких ранок на носке тут же проступили алые, быстро растущие пятна. Но Танджиро не остановился. Он начал методично, с чудовищной тщательностью, кусать ее ступни через носки. Каждый новый укус оставлял после себя свежее кровавое пятно на белой ткани и новую рану на ее коже. Он кусал пятку, свод стопы, снова пальцы, превращая некогда чистые носки в лоскутное одеяло из кровавых разводов. Между укусами его широкий, шершавый язык вырывался наружу. Он облизывал окровавленную ткань, слизывая теплую кровь, смешанную с потом и вкусом хлопка, его гримаса выражала отвратительное наслаждение. Крики Канаэ, становившиеся все более хриплыми и отчаянными, не смолкали. Каждый новый укус вызывал новый спазматический вопль, и эти звуки, полные абсолютного страдания, казалось, не огорчали Танджиро, а, наоборот, подстегивали его. Между его ног, сквозь ткань штанов, стало заметно явное движение. Его член, отозвавшись на эту смесь сенсорных стимулов — запах, вкус крови и хлопка, вид окровавленных носков и, самое главное, оглушительная симфония боли, исходящей от его жертвы, — начал стремительно набухать и твердеть. Он напрягся, становясь все больше и неумолимее, явно свидетельствуя о глубоком, извращенном возбуждении, которое демон получал от этого акта жестокого осквернения, где физическая боль жертвы и ее унижение были неразрывно связаны с его сексуальным удовлетворением. Схватив Канаэ за бедра с такой силой, что его пальцы почти впились в кость, он резким, не оставляющим выбора движением перевернул ее и поставил в позу на четвереньках. Ее спина выгнулась, а обнаженные ягодицы оказались приподняты и полностью открыты для него. Он приблизил свое лицо вплотную к ее промежности, его дыхание, горячее и тяжелое, обжигало кожу. Грубо раздвинув ее ягодицы пальцами, он обнажил сфинктер. Он увидел тугую, сморщенную розовато-коричневую розетку, ведущую в темноту. Анус Канаэ. Он не был растянут или подготовлен какими-либо предметами; его естественное состояние нарушалось лишь во время похода в туалет, когда говно выходила из ануса растягивая розовое колечко. Эта узость, эта девственность заднего прохода, казалось, представляла для него особую ценность — идеальную, нетронутую точку для максимально болезненного и унизительного проникновения. Без малейшего предупреждения, без попытки смазать или подготовить, его член, уже достигший полной, угрожающей твердости, направился к цели. С силой, не встречающей существенного сопротивления лишь благодаря грубой мощи, он вонзился внутрь. Кожа и мышцы сфинктера, не предназначенные для такого вторжения, были мгновенно разорваны, растянуты до немыслимых пределов. Он начал двигаться, его бедра работали с механической, безжалостной эффективностью. Каждый толчок был резким и глубоким, его член входил и выходил с отвратительными, влажными звуками, напоминающими хлюпанье сырого мяса, — именно так он с ней и обращался, как с куском плоти, существующим исключительно для его утех. Она закричала, и этот крик, полный новой, разрывающей боли, был громче и пронзительнее предыдущих. И этот звук, эта акустическая волна ее страдания, казалось, напрямую питала его ярость. Чем громче и отчаяннее она кричала, тем грубее, быстрее и сильнее становились его толчки. Он не просто насиловал ее; он использовал ее собственную боль как топливо для своего насилия, создавая порочную петлю обратной связи, где ее агония лишь усиливала ее же мучения. Ее лицо было прижато к холодному полу, слезы и слюна смешивались в грязную лужу под ее щекой. Тогда Танджиро, не прекращая своих движений, схватил ее за волосы у виска и с силой дернул назад, заставив ее запрокинуть голову. Теперь ее взгляд, затуманенный слезами, был направлен не в пол, а прямо перед собой — на кровать, где Шинобу, ее сестра, все еще, повинуясь приказу, языком очищала ягодицы Канао от остатков его спермы. Он заставил ее наблюдать за этим унижением, смешивая физическую боль с душевной пыткой. Тем временем его собственная голова склонилась к ее телу. Он прижался губами к ее подмышечной впадине, к той нежной, скрытой области, где росло немного волос, мягких, как бархат, но теперь влажных от пота и, несомненно, несущих естественный, острый запах тела. Он начал целовать эту кожу, его поцелуи были не нежными, а жадными, влажными. Затем его язык выскользнул наружу, и он принялся облизывать эти волосы, смакуя их текстуру и аромат с таким сосредоточенным, почти детским удовольствием, с каким мальчик мог бы лизать леденец. И в этот самый момент, сквозь туман невыносимой боли и унижения, Канаэ с леденящей душу ясностью осознала нечто. Ощущение внутри нее изменилось. Член Танджиро, и без того огромный и жесткий, казалось, стал еще тверже, еще напористее, еще неумолимее, будто сама эта смесь боли, принуждения и извращенной интимности довела его возбуждение до какого-то нового, чудовищного пика. Она была готова поклясться чем угодно — красотой своих сестер, памятью матери, — что он достиг невиданной прежде степени жестокой эрекции прямо внутри ее разрываемого ануса. — ААААААААААААА!!! ТАНДЖИРО ПРОШУ ПРЕКРАТИ-И-И-И!!!(Канаэ) — Ладно-ладно. На этот раз достаточно. А сейчас, покушай... Покушай!(Демон Танджиро) Канаэ, ее голос сорванный и хриплый от непрекращающихся криков, наконец выкрикнула не просто стон, а членораздельную, отчаянную мольбу. Она умоляла Танджиро остановиться, прекратить это. И, к неожиданному удивлению, он послушался. Его бедра резко замерли, и он медленно, с отвратительным влажным звуком, вытащил свой член из ее разорванного ануса. Наступила секунда относительной, жуткой тишины, нарушаемой лишь ее прерывистыми, захлебывающимися рыданиями. Танджиро отступил на шаг и опустил взгляд на свой член. Он был ужасающим зрелищем. Его длина была обмазана густой, темной смесью — ярко-алой свежей крови, сочащейся из ее ран, и коричневатых, зловонных остатков говна, вырванных из ее кишечника грубым проникновением. Эта субстанция покрывала его блестящим, отталкивающим слоем. Затем он подошел к ее лицу, все еще прижатому к полу. Он склонился над ней, и его голос прозвучал тихо, с притворной заботой, но полный сарказма. Он приказал ей покушать, явно указывая взглядом на свой окровавленный и испачканный член. Не дожидаясь ответа или согласия, он грубо схватил ее за челюсть, его пальцы впились в кожу, и силой раскрыл ее рот. Прежде чем она успела сомкнуть зубы или отпрянуть, он с силой втолкнул свой обмазанный член ей в рот. Орган, все еще твердый и огромный, прошел сквозь ее губы и язык, достигнув задней стенки глотки, коснувшись язычка. В тот же миг ее тело сотрясла мощная волна тошноты. Это было вызвано не только физическим ощущением удушья и постороннего предмета, глубоко проникающего в горло, но и всем остальным. Резкий, едкий, невыносимый запах и вкус — металлический привкус ее собственной крови, смешанный с горьким, отвратительным вкусом говна, которые теперь покрывали ее язык, небо и десны. Ее желудок судорожно сжался. Он не стал задерживаться. Он мгновенно вытащил член, оставив во рту отвратительный шлейф. Но это была лишь прелюдия. Сразу же, без паузы, он снова, с еще большей силой, затолкал его обратно. На этот раз он не вынимал. Одной рукой он продолжал держать ее челюсть, а другой схватился за ее виски, фиксируя ее голову в неподвижном положении, не позволяя ей даже дернуться. Канаэ задыхалась. Ее тело рвалось наружу, пытаясь извергнуть поднявшуюся рвоту. Спазмы сотрясали ее горло и пищевод. Но член Танджиро, плотно заткнувший ее рот, и его железные руки, сжимающие ее голову, создавали непроходимую пробку. Ей некуда было деться. Она была вынуждена глотать, давиться, ощущая, как ее собственная тошнота и отвратительная смесь со слюной текут обратно в горло, обжигая его. Ее глаза закатились, слезы текли беспрерывно. Спустя несколько бесконечных, мучительных секунд, он наконец вытащил свой член. Звук был громким и влажным. И когда он отступил, его член предстал в совершенно ином виде. Вся кровь, всё говно, вся грязь, которые покрывали его, исчезли. Он был вылизан дочиста, до блеска. Каждая капля, каждое пятнышко было тщательно слизано и проглочено Канаэ в ходе этого насильственного, удушающего акта. Ее рот и горло выполнили работу самой эффективной и унизительной салфетки, оставив его плоть чистой, в то время как ее собственная была осквернена до самых глубин. — Ну и как говно на вкус, приправленное кровью?(Демон Танджиро) — Кхэ! Оно ужасно! Ты кхэ-кхэ! Ты ужасный ублюдок!!! Кхэ-кхэ!(Канаэ) — Ужасно говоришь?.. Отлично... Молодец.(Демон Танджиро) Танджиро, все еще стоя над сломленной и задыхающейся Канаэ, наклонился чуть ниже. Его голос прозвучал с отстраненным, почти научным любопытством, как если бы он задавал вопрос о погоде. Он спросил ее, прямо и без обиняков, каково на вкус ее собственное говно. Канаэ, ее сознание едва цеплялось за реальность, ее рот и горло все еще горели от отвратительного вкуса и удушья, с трудом сформулировала ответ. Ее голос был слабым, хриплым шепотом, полным невыразимого страдания. Она просто сказала, что это ужасно. Услышав этот односложный, предельно искренний ответ, лицо Танджиро озарила широкая, довольная улыбка. Но это была не улыбка садиста, получившего подтверждение причиненной боли. Нет, это была улыбка философа, мыслителя, который только что услышал глубокую, неопровержимую истину. Он медленно поднял взгляд кверху, к сводчатому потолку комнаты, его выражение стало задумчивым, даже слегка отрешенным. Он кивнул про себя, будто только что получил ключевой ответ на вековую загадку бытия. Простое слово "ужасно", произнесенное с такой абсолютной искренностью, казалось, открыло ему какую-то фундаментальную истину о природе страдания и унижения, и он на мгновение погрузился в созерцание этой идеи. Затем эта задумчивость испарилась, сменившись привычной, деловой эффективностью. Он мысленно отдал приказ, и из теней комнаты материализовались несколько его безмолвных клонов. С этого момента комната превратилась в арену скоординированного насилия. Танджиро и его отражения, не теряя времени, начали насиловать всех трех девушек — Канаэ, все еще лежащую на полу, Шинобу на кровати и Канао рядом с ней. Их действия были методичными, лишенными какой-либо индивидуальности, как работа на конвейере. Тела девушек стали просто объектами, с которыми совершали насильственные действия, их стоны и рыдания слились в единый, непрерывный фон. ####ВРЕМЯ УЖИНА#### Спустя неопределенное время, когда даже демоническая выносливость, казалось, достигла точки насыщения, настало время, объявленное Танджиро как совместный ужин. По его молчаливому приказу все обитательницы гарема, включая измученную троицу, были собраны в главном зале за огромным, изысканно накрытым столом. Контраст между утонченной сервировкой — хрустальными бокалами, фарфоровой посудой, серебряными приборами — и состоянием сидящих за ним женщин был разительным и болезненным. Атмосфера за столом была гнетущей. Почти все присутствующие сидели в напряженном, неестественном молчании, их плечи были ссутулены, взгляды опущены в тарелки или в пустоту. Они ели механически, без аппетита, каждый кусок пищи казался им песком. Но больше всех выделялись трое сестер — Канаэ, Шинобу и Канао. Они сидели рядом, но между ними висела непроницаемая стена стыда, боли и молчаливого взаимного обвинения. Их лица были бледными, как полотно, глаза опухшими от слез и пустые. Они почти не прикасались к еде, их руки дрожали, когда они поднимали вилки. Напряжение, исходившее от них, было почти осязаемым, оно висело в воздухе тяжелее любого запаха. Именно в этот момент, в середине тихого, мрачного пиршества, Танджиро медленно поднялся со своего места во главе стола. Его движение было плавным, но оно привлекло к себе внимание каждого, словно громкий хлопок. Он встал так, как встает оратор, собирающийся произнести важную речь, или хозяин, желающий объявить тост. В его позе читалась театральность и ожидание того, что все взоры теперь будут прикованы к нему. Тишина в зале стала еще более глубокой, почти звенящей, предвещая нечто значительное, что он собирался сказать или сделать. — Дорогие дамы, я обращаюсь к вам с важным и обязательным к исполнению указанием относительно действий, которые надлежит совершать после вечернего приёма пищи. Вам следует знать, что в каждой из ваших комнат, в определённом месте под кроватью, находится небольшая салатница специального назначения. Отныне и навсегда устанавливается неукоснительное правило: все физиологические отправления, а именно процесс дефекации, вы должны осуществлять исключительно в эту предназначенную для того салатницу. После завершения данного акта специально приставленные клоны будут собирать все заполненные салатницы и доставлять их непосредственно ко мне для последующего рассмотрения. Особое внимание уделю сегодняшнему вечеру: к предельно точному сроку, а именно к полуночи, каждая из вас обязана произвести дефекацию и оставить продукты своей жизнедеятельности в указанной ёмкости. Данное требование является абсолютным и не терпит исключений. Любая особа, которая проявит неповиновение и ослушается этого распоряжения, понесёт суровейшее наказание – будет подвергнута смертной казни через четвертование, без права на помилование или отсрочку. Благодарю вас за проявленное внимание и требую безусловного подчинения.(Демон Танджиро) Танджиро, стоя во главе стола, обвел взглядом собравшихся женщин. Его голос, нарушивший тягостную тишину, прозвучал спокойно, даже методично, но каждое слово падало, как ледяная глыба. Он издал новый указ, касающийся их повседневного быта. Отныне и навсегда, объявил он, каждая из них должна была испражняться исключительно в специальные салатницы, которые будут находиться в их личных покоях. Не в отхожие места, не в горшки, а именно в фарфоровые или хрустальные салатницы, предназначенные для пищи. В ответ на это заявление воцарилась мертвая тишина. Ни возражений, ни стонов, ни даже удивленных вздохов. Женщины просто подняли на него глаза, и в их взглядах читалась не столько покорность, сколько полное, безоговорочное признание его безумия. Они смотрели на него как на абсолютного психа, чьи приказы уже вышли за грань любого осмысленного садизма в область чистого, абсурдного хаоса. После этого короткого, немого обмена взглядами они опустили глаза и продолжили свою безвкусную трапезу, как будто только что обсудили изменение расписания уборки. Спустя несколько часов, когда в крепости воцарилась глубокая ночь, приблизившаяся к полуночи, каждая женщина, повинуясь приказу, совершила отвратительный ритуал в уединении своей комнаты. Процесс был унизителен сам по себе — использование изящной посуды для столь низменной цели. Они оставляли в салатницах не просто экскременты, а старались, повинуясь негласному давлению, оставить как можно больше, будто от объема зависела степень их послушания или, наоборот, молчаливого протеста. Вскоре из каждой двери, ведущей в женские покои, вышли безмолвные клоны. Они несли в руках салатницы, некогда сиявшие чистотой, а теперь наполненные теплыми, дурно пахнущими коричневыми массами. Клоны, движимые единой волей, несли эти сосуды по коридорам, направляясь к покоям Танджиро. Там демон уже подготовился. Он велел принести огромную кастрюлю, такую огромную, что ее размеры поражали воображение. Это был чан, в котором без труда можно было бы сварить заживо двух, а то и трех взрослых человек. Его металлические бока тускло блестели в тусклом свете. Когда клоны собрались вокруг, начался следующий акт этого кошмарного спектакля. Они методично, один за другим, подходили к кастрюле и вываливали содержимое своих салатниц внутрь. Густое, липкое говно с глухими, влажными шлепками падало на дно, затем слой за слоем начинало заполнять объем. В воздухе повис невыносимый, удушающий смрад, смесь запахов разложившихся отходов жизнедеятельности десятков людей. Процесс продолжался, и вскоре кастрюля была заполнена до самых краев. Масса лежала плотной, колышущейся горой, ее поверхность местами пузырилась от газов, едва не переливаясь через бортики и не падая вонючими брызгами на пол. Танджиро, наблюдавший за наполнением с тем же видом, с каким повар наблюдает за приготовлением супа, кивнул, удовлетворенный. Затем он отдал новый приказ. Нескольким самым сильным клонам было велено поднять эту чудовищно тяжелую и отвратительную ношу и последовать за ним. Они обхватили ручки кастрюли, их мускулы напряглись под тяжестью не только металла, но и плотной массы внутри, и процессия, ведомая Танджиро, двинулась в путь, направляясь в какую-то особую, заранее выбранную им комнату, цель посещения которой пока оставалась загадкой, но уже на этом этапе внушала леденящий душу ужас. — Вот мы и пришли. Это комната всеми ненавистной Мурэй Кибуцуджи. Давайте войдём и угостим её!(Демон Танджиро) — ДА!!!(Клоны хором) Танджиро и его безмолвная свита клонов вошли в комнату Мурэй Кибуцуджи. Клоны, не проявляя ни малейшего отвращения, с глухим стуком поставили массивную, переполненную кастрюлю на каменный пол в центре помещения. Зловоние, которое они принесли с собой, мгновенно заполнило пространство, смешавшись с запахом страха и отчаяния, уже витавшим здесь. — Здравствуй, Мурэй-чан. Позволь представить тебе блюдо, приготовленное специально для тебя, и не для кого другого. Целый чан с говном! И не обычное говно, а жидкое и густое, которые смешались воедино! Ну разве не прекрасно!?(Демон Танджиро) — ТЫ СОВСЕМ СУМАСШЕДШИЙ, СУКИН ТЫ СЫН!!!? Я НЕ БУДУ ЖРАТЬ ЭТО ДЕРЬМО!!! КАКОГО, МАТЬ ТВОЮ, ЗАЛУПУ ТУТ ПРОИСХОДИТ!!!? САМ ЭТО ЕШЬ!!!(Мурэй) — Знаешь, Мурэй-чан. Эта еда, самым наилучшим образом показывает твою натуру!(Демон Танджиро) Танджиро медленно подошел к Мурэй. Она, измученная и израненная, могла лишь слабо наблюдать за происходящим, но вид этой чудовищной кастрюли и ее содержимого зажег в ее глазах новый, животный ужас. Он склонился над ней и завел с ней разговор, его голос звучал с притворной, почти светской вежливостью. Он сообщил ей, что приготовил для нее, и исключительно для нее, особое угощение. Он описал его как уникальное блюдо, состоящее из жидкого и густого говна, собранного и тщательно смешанного воедино в этой кастрюле, создавшего, по его мнению, совершенную композицию. Мурэй, чье сознание уже балансировало на грани, не выдержало. Она начала истерически кричать, ее слова были бессвязной смесью отчаяния, проклятий и риторических вопросов о том, что это за пиздец вообще творится. Танджиро, вместо того чтобы рассердиться, лишь усмехнулся в ответ. Он шуточно парировал, что, по его мнению, характер этого блюда как нельзя лучше соответствует ее собственной, истинной натуре. После этого, вместо того чтобы просто вручить ей ложку или даже силой окунуть ее лицо в отвратительную массу — что могло бы показаться почти милосердием в данном контексте — он приступил к куда более радикальному действию. Он грубо схватил ее за тело и, не встречая существенного сопротивления, поднял на воздух. Затем, с размаху, он швырнул ее прямо в зияющую горловину кастрюли. Она плюхнулась в густую, вязкую массу с тяжелым, хлюпающим звуком. От удара и ее погружения несколько больших, липких кусков говна выплеснулись за борт и упали на пол. Однако клоны, стоящие наготове, моментально отреагировали. Они молча подобрали эти выброшенные комки и аккуратно, почти бережно, бросили их обратно в кастрюлю, не оставив ни крошки снаружи. Затем, по знаку Танджиро, клоны взяли тяжелую металлическую крышку и с громким, окончательным лязгом накрыли кастрюлю, запечатав Мурэй внутри. Следующим шагом они быстро и эффективно возвели под дном кастрюли мощный костер. Дрова вспыхнули, и пламя с жадностью принялось лизать толстый металл. Внутри темного, душного пространства Мурэй оказалась в абсолютном аду. Она буквально плавала в густой, вонючей массе, ее тело погрузилось в нее по грудь, а может, и глубже. Каждое движение встречало сопротивление липкой субстанции. Она пыталась вырваться, нащупать крышку, оттолкнуться от стенок, но все ее попытки были тщетны. Она кричала, но ее крики глушились плотной крышкой и окружающей ее массой. Наоборот, когда она открывала рот, чтобы закричать, жидкое говно затекало внутрь, заполняя ротовую полость, вызывая новые приступы удушья и рвотных спазмов, которые она была вынуждена глотать обратно. А потом начался самый страшный этап. Огонь под кастрюлей набирал силу. Металл начал нагреваться, а вместе с ним и его содержимое. Жидкие фракции вонючего говна, находившиеся внутри, постепенно начали закипать. Сначала пошли редкие пузыри, затем процесс ускорился. Масса начала булькать, как вода в чайнике, но вместо пара поднимались пузыри зловонных газов, а сама субстанция становилась все горячее и горячее. Жар начал пронизывать ее кожу, сначала неприятным теплом, затем болью, а затем невыносимым жжением. Она оказалась заживо сваренной в кипящей смеси собственных и чужих экскрементов, ее страдания теперь усугублялись не только удушьем и отвращением, но и медленно нарастающей, всепоглощающей термической болью. — А пока наша Мурэй купается в говне, Дзюро, расскажи какую-нибудь интересную историю. Иначе, просто смотреть на её попытки выбраться и слушать её хлюпающие от говна во рту крики, не так возбуждает как я ожидал и думал.(Демон Танджиро) — Согласен, Господин Танджиро. Как по мне, отсасывать самому себе более приятно, чем смотреть на это. Мне с каждым мгновением, мне всё сильнее и сильнее хочется заткнуть её рот гвоздями.(Дзюро) — Это воистину гениальная идея, но ею мы воспользуемся чуть позже. А сейчас, будь так любезен, играй на том пианино, сопровождая мелодию историей про пороки разврата.(Демон Танджиро) — Сию же минуту, Господин Танджиро. Но что мне играть?(Дзюро) — Всё что возжелает твоя душа. Лишь бы это прекрасно, как и крики младенцев.(Демон Танджиро) — Больше слов не нужно!(Дзюро, с улыбкой) Танджиро, скрестив руки на груди, смотрел на подергивающуюся под раскаленной крышкой кастрюлю. На его лице, однако, читалось не возбуждение и не злорадство, а скорее легкая скука, разочарование. Он, казалось, пришел к выводу, что наблюдение за мучениями Мурэй не столь возбуждает, как он изначально ожидал. Его демоническая прихоть требовала нового, более изощренного развлечения. Он повернулся и жестом подозвал одного из присутствующих — Дзюро, клон Танджиро, известный своим искусством повествования и музыки. Танджиро отдал ему приказ: развлечь собравшихся рассказом. Но не просто рассказом. Он должен был поведать историю, тему которой Танджиро определил как пороки разврата. И сделать это он должен был не просто голосом, а под аккомпанемент, играя на стоящем неподалеку рояле. Инструмент, черный и блестящий, казался нелепым и чуждым в этой комнате пыток, но он был здесь, возможно, как еще один трофей из какого-то разоренного мира. Дзюро, чье лицо обычно хранило отстраненное спокойствие, поклонился в знак согласия. Он подошел к роялю, поправил фалды своего, всегда безупречного, воображаемого костюма и уселся на стул. Его пальцы, длинные и изящные, на мгновение замерли над клавишами, словно собираясь с мыслями или отдавая дань уважения инструменту. Затем он коснулся клавиш. Зазвучала музыка. Но это была не простая мелодия. Дзюро выбрал для исполнения нечто потрясающее — он начал играть адаптированную для фортепиано версию "Цветочного дуэта" из оперы Делиба "Лакме". Даже в инструментальном переложении, лишенная божественных голосов двух сопрано, эта музыка была невероятна. Нежные, переливающиеся арпеджио, похожие на лепестки, падающие в тихую воду, сменялись мощными, лирическими аккордами, повествующими о чистой, почти неземной любви и красоте. Мелодия была столь прекрасна, столь совершенна и эмоционально насыщенна, что казалось, она сама по себе способна заставить слушателя утонуть в океане чистого, возвышенного наслаждения. Ее красота была настолько интенсивной, почти болезненной, что могло показаться, будто барабанные перепонки действительно тают, превращаются в сладкую, звенящую жидкость под ее воздействием. Дзюро играл с безупречной техникой и глубоким чувством. Прошло более двадцати секунд, заполненных этой небесной музыкой, резко контрастирующей с адским зрелищем и запахом в комнате. Он создавал атмосферу, настраивал инструмент своих слушателей, подготавливая почву. И лишь когда последние, затухающие ноты первой фразы растворились в воздухе, смешавшись с шипением кипящей кастрюли, он сделал легкую паузу. Затем, не прекращая играть, но смягчив аккомпанемент до фонового, бархатного перебора нот, он наконец открыл рот, чтобы начать свой обещанный рассказ. Его голос, чистый и мелодичный, идеально сочетался с музыкой, но слова, которые он собирался произнести, должны были повествовать о самых темных глубинах человеческого, и не только, падения. — История, которую я собираюсь поведать, погружает нас в мрачные воды развращенной жизни одного человека. В один, казалось бы, ничем не примечательный день, перетекающий в такую же ночь, жил-был мужчина. Для удобства нашего повествования дадим ему условное имя — Сакурай. И была у него супруга, которую мы назовем Наоми. Их существование протекало в русле видимой нормальности, пока в глубине души Сакурая не пробудился, а затем и полностью овладел им, определенный фетиш. Этим фетишем, его тайной и всепоглощающей страстью, стала измена собственной жене. Мысль о предательстве, о обладании другой женщиной, возбуждала его так, как уже не могла возбуждать верная Наоми. Это наваждение стало настолько навязчивым, его власть настолько абсолютной, что Сакурай попросту утратил способность возбуждаться от своей законной супруги. Ее прикосновения, ее близость оставляли его равнодушным, его тело отказывалось откликаться на то, что когда-то было источником страсти. Узнав об этой патологии, Наоми, что примечательно, не поддалась истерике, не закатила скандал. Вместо этого, с холодной, почти деловой рассудительностью, они вдвоем принялись искать решение проблемы. И их решение оказалось чудовищным в своей простоте: они решили раздобыть шлюху. Но не просто нанять, а создать себе идеальную, полностью контролируемую вещь. Они выследили и похитили случайную, ни о чем не подозревающую девушку с улицы. Ее доставили в их дом и заточили в подвал, превратившийся в камеру пыток. Там, действуя методично и безжалостно, они лишили ее всех органов восприятия и возможности кричать о помощи. Грубой ложкой они выкололи ей глаза, лишив зрения. Раскаленный докрасна уголь силой втолкнули ей в горло, обжигая голосовые связки и пищевод, сделав ее немой. Затем длинные, тонкие иглы были вбиты ей в уши, разорвав барабанные перепонки и повредив внутреннее ухо, навсегда погрузив ее в тишину. Таким образом, они создали идеальную, послушную куклу — слепую, глухую и немую, неспособную ни видеть своих мучителей, ни слышать их приказы, ни издать звук протеста. Каждую ночь эта церемония повторялась. Сакурай насиловал беспомощную пленницу на глазах у Наоми, которая наблюдала за этим с холодным, изучающим интересом. В момент кульминации, когда Сакурай был готов излиться, он выходил из вагины искалеченной девушки и немедленно входил в Наоми, завершая акт внутри своей жены, будто пытаясь символически перенести на нее украденное возбуждение. Этот извращенный ритуал продолжался долгое время, пока, в конце концов, даже эта жестокая, контролируемая измена не перестала давать нужный эффект. Возбуждение Сакурая снова начало угасать. Тогда Наоми и Сакурай, не испытывая ни капли сожаления, избавились от своей измученной пленницы, убив ее, а затем, в акте окончательного осквернения, употребили ее плоть в пищу. Но проблема эректильной дисфункции мужа оставалась. И тогда Наоми, проявив поистине дьявольскую изобретательность, предложила новый, еще более чудовищный план. Она предложила Сакураю изменить ей. Но не с посторонней женщиной. Она предложила ему изменить ей с ее собственной матерью. На это предложение, переступающее через последние табу, Сакурай, после недолгого раздумья, дал свое согласие, ибо что может порочнее, чем измена жене с её родной матерью? Признайте, мало что. Так вот-(Дзюро) — Постой! О, Моё недоразвитое семя, как ты мог не упомянуть каким был член Сакурая и как пыталась сопротивляться та шлюха, которую он трахал?(Демон Танджиро) — Прошу прощения за такую грубую ошибку, Господин Танджиро. Дело в том что член Сакурая был невероятно мал и ничтожен, чтобы мой рот посмел его упомянуть. Воистину, мой указательный палец был бы больше, чем член Сакурая в спокойном состоянии. Когда его член был возбуждён, был лишь чуточку больше моего указательного пальца. А что насчёт шлюхи, то она разумеется, в разы беспомощнее и потому упомянуть её попытки сопротивления не имели особого смысла.(Дзюро) — Так или иначе, требую впредь быть более детальным рассказчиком.(Демон Танджиро) — Как скажете, Господин Танджиро. Итак, когда они, не видя иного выхода, решили вовлечь в свои игры мать Наоми и откровенно изложили ей суть своих извращенных желаний, реакция пожилой женщины была мгновенной и однозначной. Она назвала их сумасшедшими, чудовищами, и наотрез отказалась участвовать в этом кошмаре. Такой расклад дел, предполагающий собой отказ или моральные препоны, абсолютно не устраивал пару, для которой не существовало больше никаких границ. Поэтому они, не тратя времени на уговоры, приступили к действиям. Они силой обездвижили мать Наоми и, пользуясь подручными инструментами, методично и жестоко отрезали ей сначала руки, затем ноги, превратив некогда полноценного человека в беспомощный, неспособный к сопротивлению обрубок. Но и этого оказалось мало. Чтобы сделать ее идеальной, послушной игрушкой, лишенной даже возможности воспринимать своих мучителей, они лишили ее слуха и зрения, используя те же чудовищные методы, что и с первой жертвой. Однако, в отличие от той, они оставили ей голос. Они намеренно сохранили ее способность кричать, чтобы наслаждаться звуками ее бесконечной агонии, ее бесподобными, душераздирающими воплями, которые теперь были единственным, что она могла предложить миру. И этот цикл разврата и насилия, теперь с участием искалеченной матери, возобновился с новой силой. Однако ненасытный демон в лице Сакурая требовал все новых и новых стимулов. Его возбуждение снова начало притупляться, и Наоми, ставшая уже полноправным соучастником и режиссером этих ужасов, была вынуждена снова и снова отправляться на охоту. Они похищали все новых и новых девушек, заточая их в своем подвале, подвергая пыткам и насилию, пытаясь утолить ненасытную, извращенную жажду Сакурая, которая, казалось, только росла с каждой новой жертвой. В один момент бремя этого бесконечного кошмара, ответственность за постоянные похищения, убийства и поддержание этого адского механизма, стало для Наоми непосильным. Ее собственный разум, долгое время сопротивлявшийся безумию, возможно, окончательно надломился под тяжестью содеянного. Не выдержав всей этой чудовищной возни, она приняла радикальное решение. В порыве отчаяния, ярости или внезапного прозрения, она схватила нож и зарезала Сакурая насмерть, положив конец его тирании. Затем, движимая тем же импульсом саморазрушения, она повернула лезвие против себя и с силой вспорола себе живот, обрекая себя на мучительную смерть. И далее, как мрачная, циничная точка в этой истории, в опустевший, пропитанный смертью и грехом дом в поисках крова врывается случайный бродяга. Его взгляд, привыкший к уличной грязи, с недоумением скользит по интерьеру, пока не натыкается на лежащую на полу Наоми. Он видит ее тело, уже холодное, с зияющей, ужасной раной на животе, из которой вываливаются внутренности. Но вместо ужаса или жалости, в его помутненном сознании, возможно, оглушенном голодом или самогоном, пробуждается что-то первобытное и отвратительное. Не раздумывая долго, он раздевается и, с грубой, животной поспешностью, насилует ее бездыханный труп, завершая историю этого дома последним, абсолютно бессмысленным и оскверняющим актом насилия, стирающим последние следы чего бы то ни было человеческого в этом месте.(Дзюро) Пока мелодичный, повествовательный голос Дзюро продолжал литься, переплетаясь с эфирными нотами «Цветочного дуэта» и раскрывая все новые отвратительные подробности истории о Сакурае и Наоми, Танджиро, казалось, нашел себе параллельное развлечение. Его внимание отвлеклось от рассказа. Он медленно, с почти ленивой небрежностью, подошел к одному из своих безмолвных клонов, стоявших по стойке смирно. Его пальцы нашли застежки на одежде двойника, и он начал его раздевать, его движения были методичными, как будто он снимал упаковку с некоего предмета. Обнажив тело клона, которое было точной копией его собственного, он без малейшей прелюдии или смазки, повернул его и грубо вошел в него сзади, начав трахать его в анальное отверстие. Это действие, казалось, послужило сигналом для остальных клонов в комнате. Будто по незримому приказу или под влиянием общей, извращенной атмосферы, они тоже пришли в движение. Они обратились друг к другу, и вскоре вся комната заполнилась картиной хаотичного, но в то же время как-то синхронизированного группового секса между точными копиями одного существа. Их тела, идентичные во всем, сплетались в немые, механические акты соития, создавая сюрреалистичное и отталкивающее зрелище самовоспроизводящегося насилия и похоти, которое продолжалось под аккомпанемент прекрасной музыки и жуткого рассказа. Спустя достаточно долгое время, когда эта странная оргия между клонами и их создателем достигла своего пика и затем пошла на спад, удовлетворяя их коллективное, извращенное возбуждение, наступила относительная тишина, нарушаемая лишь затухающими звуками фортепиано и шипением костра. Танджиро, отдышавшись, словно после интенсивной тренировки, отстранился от своего двойника. Его взгляд, блуждавший по комнате, наконец упал на огромную кастрюлю, все еще стоявшую на тлеющих углях. И только тогда, будто вспомнив о незначительной детали, он приказал нескольким клонам подойти и проверить, что же происходит с Мурэй. Да, они, включая самого Танджиро, настолько погрузились в свои развлечения, что совершенно забыли о ее существовании, что красноречиво говорило о ее полной ничтожности в их глазах. Клоны подошли к кастрюле. Двое из них взялись за раскаленную ручками крышку и с усилием приподняли ее. Плотный, удушающий смрад, в тысячу раз усилившийся от нагревания, хлынул наружу. Заглянув внутрь, они увидели то, что осталось от Мурэй Кибуцуджи. Она была полностью, с головы до ног, покрыта густым, запеченным слоем говна. Масса заполнила все: ее волосы слиплись в один отвратительный ком, говно забилось в глазницы, полностью скрыв глаза, плотно закупорило ноздри, набилось в ушные раковины, затекло в рот, который, вероятно, был открыт в немом крике. Она напоминала не человека, а грубо слепленную статую из экскрементов. Ее состояние, даже без учета этого внешнего покрытия, было наихудшим из всех возможных. Тело, долгое время подвергавшееся термической обработке в кипящей жиже, было, без сомнения, покрыто страшными ожогами. Она была абсолютно обессилена, ее жизненные силы истощены до предела долгой борьбой, удушьем и болью. Но что было страшнее физического состояния — она была сломлена и разбита духовно. Даже в этом полубессознательном, мучительном состоянии, в ее позе, в слабых конвульсиях, которые, возможно, еще пробегали по ее телу, читалась полная капитуляция, утрата всякой воли к сопротивлению, превращение в пустую, страдающую оболочку, чье существование свелось к чистой, невыразимой агонии. — Вытащите её.(Демон Танджиро) Танджиро, наблюдая за тем, как клоны заглядывают в кастрюлю, с легким, почти скучающим выражением лица отдал новый приказ. Он велел им вытащить Мурэй из ее отвратительного плена. Клоны, не проявляя ни брезгливости, ни сочувствия, повиновались без промедления. Двое из них протянули руки в липкую, все еще теплую массу, нащупали под ней контуры тела и, ухватившись за что смогли — возможно, за конечности или за торс, — с усилием вытащили ее наружу. Она отделилась от густой субстанции с тихим, хлюпающим звуком, и ее тело, облепленное толстым слоем экскрементов, бесформенно повисло в их руках. Затем другие клоны принесли целую груду старых, грубых тряпок, вероятно, припасенных для подобных нужд. Они принялись за работу с той же методичной безличностью, с какой убирали бы грязь с пола. Они начали вытирать тело Мурэй, счищая основную массу прилипшего говна. Тряпки быстро пропитывались и чернели, их выбрасывали и брали новые. Процесс занял некоторое время, но в конце концов с ее кожи была удалена большая часть видимой грязи. Она стала более-менее чистой в том смысле, что перестала напоминать сплошную статую из экскрементов. Однако полной чистоты достичь было невозможно. В ее волосах, спутанных и липких, все еще оставались комки и следы. На ее одежде — вернее, на том, что от нее осталось, — проступали темные, въевшиеся пятна. По всему телу, в складках кожи, под ногтями, в пупке, тянулись тонкие, почти художественные линии и разводы засохшего говна, которые не поддавались грубой очистке тряпкой. Но самым непреодолимым и ужасающим был ее запах. Он въелся в нее на молекулярном уровне. Сладковато-гнилостный, удушающий, тошнотворный смрад разложения и человеческих отходов, усиленный долгим кипячением, витал вокруг нее плотным облаком. Можно было с уверенностью сказать, что миска, наполненная рвотой тысячи людей, пахла бы лучше, свежее и менее отвратительно, чем это существо. Мурэй едва двигалась. Ее конечности подрагивали слабыми, беспорядочными судорогами, больше похожими на нервные импульсы, чем на осознанные движения. С огромным трудом, будто голова была налита свинцом, она медленно подняла взгляд. Ее глаза, замутненные болью и шоком, нашли Танджиро. Она смотрела на него не с ненавистью, не со страхом в его привычном понимании. Ее взгляд был пустым, потухшим, полным такой глубины страдания и безысходности, что его можно было сравнить только с взглядом полумертвого, брошенного на улице котенка, который уже не ждет помощи, а просто смотрит в пустоту, не понимая, почему ему так больно. Ее губы, потрескавшиеся и покрытые остатками грязи, слегка дергались. Мышцы вокруг рта напрягались, пытаясь сформировать что-то, но не хватало сил даже на это. Было ясно, что она пыталась что-то сказать, издать какой-то звук, будь то проклятие, мольба или просто последний стон, но ее голосовые связки, горло и сама воля были настолько сломлены, что даже эта простая задача оказалась для нее непосильной. Она просто смотрела на него своим мертвым, говорящим взглядом, а ее губы бессильно шевелились в немой, жуткой попытке коммуникации. — За что ты так со мной?..(Мурэй) — ... МВА-ХА-ХА-ХА-ХА!!! ЗА ЧТО Я ТАК С ТОБОЙ!? Ты действительно хочешь это знать?(Демон Танджиро) — Почему... Ты так ненавидишь меня?..(Мурэй) — Ненавидеть... Позволь мне объяснить тебе, о, ничтожество, что такое ненависть. Это не гнев. Не злость. Это — фундамент. "Ненависть" — очень примитивное слово, чтобы описать мои чувства к тебе. Но к сожалению, слов по-лучше я не знаю. Ты знаешь, из чего я построен? Каждая клетка моей памяти, каждый синапс, по которому бежит мысль — это не нейрон, это узел ненависти. Если бы всю материю моего существа распластать в одну тончайшую пленку и выгравировать на ней твое имя, буква к букве, нанометр за нанометром, — этого бы не хватило. Не хватило, чтобы передать титаническую массу отвращения, которое я к тебе испытываю. Ты думаешь, это началось вчера? Или год назад? Я ненавидел тебя, ещё не зная, что ты существуешь. Моя жизнь до тебя была лишь черновым наброском, подготовкой холста. И вот ты появился — и все встало на свои места. Каждая унизительная мелочь, каждый удар судьбы, каждый предавший друг — все это были лишь тени, отбрасываемые твоим грядущим появлением. Вся вселенная, как оказалось, была лишь сложной системой доставки тебя в мою жизнь. Чтобы я узнал истинную ненависть. Я ненавижу звук твоего дыхания. Ненавижу угол, под которым ты держишь голову. Я ненавижу твои добрые поступки больше, чем чужие злодеяния — потому что они фальшивы. Они как белые чернила на белой бумаге: ты знаешь, что они есть, ты чувствуешь их липкую текстуру, но не можешь указать на них пальцем. И это делает ненависть совершенной. Она не жжет. Она — абсолютный ноль. Она вымораживает во мне все, что не является ею самой. Восторг, боль, любопытство, тоска — все это испаряется в вакууме моего к тебе отношения. Остается только чистая, кристаллическая, математически выверенная ненависть. Она не оставляет следов. Не кричит. Она просто есть — как закон физики. Как сила притяжения, что неотвратимо притягивает мое сознание к мысли о тебе, чтобы снова и снова ощутить это леденящее безразличие на обочине ярости. Ты — моё убожество. Тот, во имя кого я возвёл внутри себя этот холодный, белый, бесконечно протяженный собор изо льда. И каждый миг, каждый вздох, который ты совершаешь в этом мире, — это еще один идеально вырезанный блок, который бесшумно встраивается в его своды. Ненависть... Это не действие. Это состояние бытия. И ты — его вечный, ненавистный катализатор. Ты ещё и смеешь спрашивать, как я могу так поступать с тобой? Я ненавижу тебя. Я всегда ненавидел тебя. Я убью тебя. И сделаю это очень жёстко. Чёрт бы побрал весь этот мир, как же я ненавижу вспоминать, как я плакал, когда ты убил мою семью. Но сейчас, всё будет иначе. Я обязательно достану тебя, где бы ты не была. Я заставлю тебя страдать. Я заставлю тебя плакать похлеще чем я когда-то! Я заставлю тебя кричать о помощи, пока горло не порвётся; Я заставлю тебя молить о пощаде, пока спина не надломится! ... Мва-ха-ха-ха-ха! Шучу... Я заставлю тебя кричать и молить о пощаде, даже если горло порвётся и спина треснет! Я ненавижу тебя. Я всегда ненавидел тебя. Я отправлю тебе в ад, хотя, ты уже в нём, не так ли~? Хе-ха-ха-ха-ха-ха!(Демон Танджиро) После долгих, мучительных попыток ее губы, наконец, смогли сомкнуться не просто в гримасе, а чтобы сформировать хриплый, едва слышный шепот, который, однако, повис в напряженной тишине комнаты. Она спросила его, задала простой, прямой, детский по своей сути вопрос, рожденный чистой агонией: почему он так невероятно, так беспричинно жесток именно с ней? В ответ Танджиро не просто усмехнулся или фыркнул. Он разразился громким, продолжительным, раскатистым смехом. Его смех был полон не веселья, а презрения, торжества и какой-то леденящей душу радости от того, что она, наконец, задала этот вопрос. Он смеялся так, что его плечи тряслись, а эхо разносилось по каменным стенам. Когда хохот, наконец, стих, его выражение лица сменилось с насмешливого на холодно-аналитическое, почти педагогическое. Он начал говорить, и его речь не была просто отрывистым ответом. Это была целая, тщательно выстроенная лекция, обращенная к ее сломленному сознанию. Он начал издалека, с заявлений, которые на первый взгляд казались абсурдными. Он заявил, что всегда, с самого своего возникновения, ненавидел ее. Он подчеркнул, что эта ненависть была столь фундаментальной, что существовала даже тогда, когда он не ведал, не подозревал о самом факте ее существования. Она была не эмоцией, вызванной поступком или характером, а чем-то врожденным, метафизическим, словно сама ткань реальности была искажена там, где их судьбы должны были пересечься. Затем он углубился в семантику, демонстрируя извращенное интеллектуальное превосходство. Он отмахнулся от слова "ненависть" как от слишком примитивного, грубого и неточного инструмента. Это слово, утверждал он, даже отдаленно, даже на одну миллиардную долю не способно описать, охватить или передать ту бурю чувств, которую он испытывает к ней. Он говорил о всепоглощающем отвращении, которое было глубже, чем любая личная обида, о холодном, почти эстетическом неприятии самой ее сущности, о чувстве, которое было ближе к инстинктивному желанию стереть некое пятно, исправить ошибку в мироздании, чем к человеческой эмоции. Его речь была полна пафоса и самоуверенности, будто он открывал ей великую и ужасную истину о самой основе их противостояния, превращая ее страдания не в акт мести или насилия, а в нечто вроде космического исправления, неизбежного и праведного с его точки зрения. В один момент, после того как его речь отзвучала, лицо Танджиро снова исказилось, на этот раз выражением практического, хирургического интереса. Его рука, с длинными, острыми, как бритва, когтями, которые были неотъемлемой частью его демонической формы, медленно протянулась к безвольной кисти правой руки Мурэй. Без предупреждения, с ужасающей точностью и силой, он вонзил эти когти прямо в ее запястье. Они пронзили плоть, разорвали сухожилия и мышцы, достигнув с хрустом кости, оставляя после себя глубокие, зияющие отверстия, из которых хлынула темная кровь. Но это было лишь началом. Ухватившись за края ран, он начал методично, с леденящей душу аккуратностью, сдирать кожу с ее правой руки. Его движения были не рывками, а медленным, неумолимым отслоением. Кожа, все еще теплая и эластичная, хоть и покрытая остатками экскрементов и следами ожогов, начала отходить от подлежащих тканей, как чулок. Он начал с кисти, обнажая сухожилия, вены и ярко-красные мышцы, затем продолжил вверх по предплечью. Вскоре вся кожа с ее правой руки, от кончиков пальцев до локтя, была полностью содрана, превратив конечность в жуткое, пульсирующее зрелище: обнаженные, блестящие от крови и лимфы мышцы, переплетение синеватых вен и белесые, гладкие кости, местами обнаженные до самой надкостницы. Сама кожа, кровавая и липкая, с жутким, влажным шлепком осталась в его руке. Танджиро рассматривал этот трофей с отстраненным любопытством. Затем, не обращая внимания на кровь и остатки грязи, он начал натягивать кожу Мурэй на свою собственную руку. Процесс был отвратительным — он втискивал свои пальцы в пальцы содранной кожи, растягивал ее, чтобы покрыть свое предплечье, пока она не легла на него, как самая ужасная, сшитая из плоти перчатка. Кровь и остатки говна смешались с его собственной кожей. Облачившись в эту жуткую амуницию, он приблизился к Мурэй, чье тело сотрясалось от нового, невыразимого приступа боли и шока. Он поднял руку, теперь покрытую ее собственной кожей, и со всей силы отвесил ей звонкую пощечину. Удар был оглушительным, и от него ее голова резко дернулась в сторону. Сразу же после удара он начал говорить, его голос был полон фальшивого, театрального удивления и сарказма. Он кричал ей в лицо, спрашивая, зачем она себя бьет. Он повторял этот вопрос снова и снова, с каждым новым ударом, каждый раз вкладывая в него все большее издевательство: "Зачем ты себя бьешь? А? Зачем же ты себя бьешь?!" Его слова сопровождались громким, истерическим смехом, который звучал как финальный аккорд в этой симфонии безумия и жестокости. А Мурэй, как и всегда в этом нескончаемом аду, могла только кричать. Ее крики, уже давно лишенные слов, были чистой, животной реакцией на невыносимую физическую боль, на шок от увиденного и на абсолютное, сокрушающее душу осознание того, что ее собственное тело было использовано как инструмент для ее дальнейших мучений.