Оттепель северной залы

Пожалуй даже сам принц не видел того кошмарного, что видели в этом браке родители. Его сознание конечно не рисовало таких гадких картин как сознание матери и отца, вынужденных подкладывать свое чадо под жестокого, беспощадного варвара. Когда настало роковое утро жертва обстоятельств, он же гарант мира, сидел у себя. Члены свиты в ранний час, прибывали в своих покоях и ничто не могло помешать редкому, тихому уединению.  В зеркале сзади показался силуэт облаченный в голубую униформу. — Почта. — тихо известил слуга, держа в руках серебряный поднос на котором покоилась стопка бумажных конвертов. Эрфем принял корреспонденцию и принялся изучать преподнесенные ему письма. Он был уже осведомлен о благоприятном исходе несостоявшегося военного конфликта и знал что вчера прошли финальные переговоры. С чего бы ему переживать, ведь все разрешилось. Императорские сановники знающие свое дело не дадут стране пропасть. Не видавший войн и тревог ему было сложно поверить в возможное горе. Стук в дверь разрезал царившую в комнате тишину. В открытую слугой  дверь зашел отец. Эрфем только завидев его встал, совершив не глубокий, формальный поклон. Суровое лицо монарха смутило юношу. — Сядь, дитя. — Виторе выглядел помятым, усталый вид и горестное выражение лица его старили. — Ты же знаешь у всех монархов есть долг. Он начал из далека, не зная как лучше сказать.   — Но я то принц. — Эрфем поерзал на пуфе на котором сидел. Это вновь дала о себе знать его извечная привычка прикидываться тупеньким, ибо так всегда было куда легче получить чужое снисхождение, в чем он в общем-то особо и не нуждался, ибо снисходительность и родительская в том числе, у него всегда была в достатке. — Я говорю вообще о принадлежности к роду такой значимости. Эта значимость дана нам ради великих поступков. Юноша переодически кивал, показывая заинтересованность в словах отца. Гневный тон бы не предвещал ничего хорошего, но тон императора был горестный, а не гневный. Что мог предвещать он? — Эрфем, — император почувствовал будто слова встали ему поперек горла. — произошло некоторое обстоятельство, которое окажет великое благо для страны и ты будешь в нем ключевым звеном. — хотел подвести аккуратно, но понимая, что если продолжит говорить не сдержит рвущиеся наружу эмоции, быстро выпалил:  — По уговору в качестве гаранта мира требуется династийный брак. Что он только что сказал? До принца живее начала доходить суть сказанного. А отец собравшись с силами после выдержанного им молчания продолжал. — …уедешь к нему, если уболтаешь его сможешь нас навещать. — быстро проговорил он пытаясь сказать хоть что-то обнадеживающее, но такая горечь стояла, что глядя на сына у самого заболело сердце. Эрфем осознавал, но не верил. Он с ним так не поступит. Отдаст так просто, жить в холодной, варварской стране с ее спартанским образом жизни и дикими нравами. А как это позволит матушка? Он же к ней всегда прислушивался, в делах семьи и воспитания уж точно. Эрфем так и продолжил молчать, пораженный тем куда завернула вся эта, с самого начала несущая беду ситуация, которая ни при каких обстоятельствах не должна была коснуться него. Конечно он не хотел этого, и конечно он думал, лелеял надежду, что ему удастся уговорить всегда шедших у него на поводу родителей. Взгляд бегал по ткани штанов, губы были поджаты, руки вцепились в бархатную обивку пуфа. Где-то на подсознательном уровне Эрфем все же считал, что перемирие в любом случае лучше заведомо проигрышной войны. А вот брак… Важность этого условия для державы и личные желания в его голове не пересекались. Ведь угроза гипотетической войны она где-то там далеко, а надобность оставить свою жизнь, отправившись в Скалы и заключить там династийный брак вполне ощутима. Тяжелее него эту новость перенесла мать. Она то хваталась за него, то бросалась на шею императора. Осознав неотвратимость участи уготовленной ее младшему сыну, ее горе сменилось на гнев. Никогда на его памяти, она не спорила с мужем, не смела перечить, но сейчас она будто в раз сошла с ума, обезумев от горя. Он ясно помнил как по ее щеке скатилась первая слеза, крупная и прозрачная, верная спутница дрожащих губ и взгляда выражающего муку. Это лишь усугубило осознание происходящего. Ведь и у него самого глаза были на мокром месте. Он — любимое дитя, чьи желания всегда спешили исполнить. Стоило притворно надуть губы и часто-часто захлопать ресницами и даже суровый отец таял, жалея глупого мальчишку. Теперь сколько бы он не хлюпал носом, император был не приклонен.   «Не истязай отца и не вздумай просить остаться, последние события и так ослабили его здоровье. Вместо твоего оставления ты только сильнее их потревожишь.» — сказал ему Вален. — «Ты уедешь при любом исходе, не доводи его до белого каления». Эрфем едва ли мог прислушаться к его словам, взывающим к жертвенности и холодности ума. Сейчас он мог думать только о том какая ужасная кара пала на его голову. В запасе у него тогда оставались сегодняшний и завтрашний день. И теперь сев в карету ему казалось, что их будто бы и не было. Прощание длилось несколько часов. Вален скупо молчал считая, что слова излишне, Нику и Катарина что-то говорили то по очереди, то на перебой. Оставляя позади привычный уклад жизни, семью, родную страну, друзей. Он вообще толком не попрощался с ними, вспомнил то про них в последнюю минуту, слишком занятой тем, что пытался упросить родителей его не отдавать.  За окном виднелись знакомые пейзажи города и провинций. Первая остановка после нескольких часов пути случилась на границе Энакской империи с республикой Полей, когда экипаж Эрфема был перехвачен, а сам принц передан под полную опеку делегации Скал. Принцу полагалось пересесть в их экипаж и проститься со своей прислугой, на этой ноте их пути расходились.  Горько. Он смотрел на вышедших проводить его двух слуг составлявших ему компанию в дороге и про себя пожалел что всю дорогу почти не говорил с ними, с этой последней крошечной ниточкой связывающей его с родными и прошлой жизнью. Какой идеальной она казалась ему сейчас. Под взглядом чихоточного кучера, что не добро проследил путь лилового принцевого плаща, Эрфем сел в мрачного вида экипаж. Лицо и весь его внешний облик за обычной статной манерой держаться все же выдавали печаль. Внутри карета в которую он сел была такой же мрачной как снаружи  из-за обилия темной кожи и металических элементов. К тому времени сил на то чтобы жалеть себя, у него уже давно не осталось и принц лишь глядел в окно на людей в одеждах цветов королевского герба, тонкими пальцами отодвинув бархат занавесок. Это было последнее напоминание о доме которое он видит в дороге и теперь эту тонкую связь окончательно разорвал удар хлыста члена конной охраны снаружи.   

***

Процесия в клубах бесчисленной охраны, подобной пчелиному рою, уже как пол дня была в пути. В первом экипаже сидели дипломаты и чиновники, в следующем, наиболее охраняемом, сам император. Давняя традиция связанная с бытовавшими в их краях поверьями, настойчиво не рекомендовала встречаться будущим супругам до женитьбы, поэтому дожидаться экипажа жениха он не стал. К тому же времени у них было не так много, дорога предстояла долгой.   Император был суров внешне, но мысли его сейчас поглотили фантазии об одном единственном, что отвлекало его досады от «Энакского провала». Преисполненный юношеским очаровании, капризный лик с выразительными голубыми глазами, не выходил у него из головы. За короткое время нечестности император раздобыл о заинтересовавшем его юноше информацию. Поздний ребенок, девятнадцать лет отроду, обучен фехтованию, наукам, искусствам, имеет незаурядный музыкальный слух, в шестнадцать лет даже написал небольшую инструментальную композицию. Довольно бездарную как отметил Дрэгош, которому она попала в руки, но и это в его глазах не умолило тяги к юному принцу. Он сам вообще музыкой почти не интересовался, особенно в последние лета когда единственным его страстью в коей он находил упоение в политике и военном деле.   Ход с браком был понятен не всякому кто о нем знал (ибо подобный гарант ненападения был крайне слаб), а знали о нем лишь самые близкие ибо был быстро спланирован, да и к тому же таен, Миркалла заручившись поддержкой высших чинов могла повставлять ему палки в колеса. Вес в этом вопросе, она как родственница и исполняющая волю покойной императрицы имела.

***

В постоянном одиночество дороги и отсиженных ног, единственная длительная остановка на всем пути случилась когда миновав границу между местностью Полей и Скал, процессия остановилась на постоялом дворе. Величественное здание отстроенное для отдыха дипломатов, богатых торговцев и монарших. Словом, для всех тех кто пересекал границу с важными намерениями. Все проведенное там время Эрфем не выходил из предоставленной ему комнаты. Его не смели тревожить за исключением того раза, когда к нему зашли несколько слуг чтобы снять мерки. Проводя в дороге третий день многочисленным караваном они проезжали провинции и спустя еще один, бесконечно долгий день с отсиженными затекшими ногами и белым небом, они въехали в столицу Скал — древний город Ирганъ. Мощеные камнем улицы полнились суровыми мужчинами в кафтанах и женщинами в закрытых платьях с высокими головными уборами к которым сзади крепилась не длинная фата. Кажется они назывались «хотоз». Громоздкие, величественные здания чередовали ампир, классицизм, изредка рококо.   Насколько помнил Эрфем, выуживая из уголков ума крупицы своих скудных знаний, государство являлось экспортером природных ресурсов и тканей, в последнее время также начали поставлять отдельные товары, но основной доход в казну все же приносило первое. Что ему делать в этом унылом, консервативном милитаризме где весь смысл жизни сводиться к служению государству? Похоже именно это втолковывали лозунги на гобеленах, висевших на каждом столбе. Вопиющая безвкусица по мнению принца. Он от всей обстановки поежился. На площадях стояли памятнике солдатом, войне и оружию; будто все здесь стремилось к насильственной смерти. Эрфем оценивал происходящее опираясь на то, что слышал от Валена, ибо все что он читал в учебниках разбирало только устройство здешней экономики, дипломатических отношений Скал с их и прочими государствами и возможно частично затрагивало географию. Религия та же что у них — католическое христианство. По бокам от процессии стекались простые горожане, мужчины снимали шапки и гнули спины в поклонах, женщины склоняли головы и приседали в реверансе. Некоторые люди из толпы, буквально единицы, были, на что сразу обратил внимание Эрфем, одетые в через чур простые одежды одинаковых цветов. Это был беж отдающий сероватым, а сама ткань явно была грубая, но плотная. Рабы. Здесь действовала работорговля, у местных считалось что вывозя людей из их земель они делали им великую милость. Их привозили сюда из далеких, также когда-то оккупированных земель. У обычных людей могло быть по одному-два раба, у знати мог быть построен отдельный флигель для них, хотя чаще они жили на цокольных этажах. Держатели ферм и плантаций использовали их как рабочих, ровно также дела обстояли на заводах. Поэтому условия труда и производства здесь были скверными, а технологии из-за переизбытка рабочей силы, сильно отставали от других стран. Обычно рабов кастрировали, если только тот раб был не заготовлен специально для оплодотворение, на семь рабов только один не был  превращен в подобие евнуха;  рабыням, всем без исключения, просто проводили обрезание. Конечно через несколько столетий это будет считаться как нечто вопиющее и ужасное, апофеоз бесчеловечности имперской политики, но сейчас это было частью обыденной реальности. Эрфем пытался успокоить себя вспоминая, что здесь и как выстраивая в голове цепочку мыслей, но холодящее чувство тревожности усиливающееся с каждым метром, не покидало подкорку сознания. По законам жениться на мужчине можно только если в семье уже есть ребенок или ты не первый из братьев и наследников от тебя не ждут. В этом плане государство скал было более либеральным. В Энакии нельзя было жениться на мужчине даже если ты не первый, но до сих пор в семье не больше одного наследника мужского пола. Поэтому многие мужчины не так стесненные как женщины предпочитали не отягощать себя брачными хлопотами и просто спали со всеми подряд. Эрфем не знал который сейчас час, но из окон видел, что солнце клонилось к закату. Волосы свалялись и были грязные, ногти изгрызены, а платье помялось в дороге. Сейчас его это, что для него весьма не типично, не заботило, даже не раздражало; ему было все равно что подумают о нем эти варвары в кафтанах. Он даже не проклинал свои быстро пачкавшиеся волосы которые приходилось мыть раз в два дня, наплевать, ему даже не хотелось вымыться, только если у себя дома. По мере их пути здания становились все выше и богаче. Заскучавший Эрфем прислонивший голову к оконному стеклу. Потом чуть сдвинул ее, ибо стекло в том месте к которому он прижимался уже нагрелось, а этот импровизированный компресс давал иллюзию малейшего облегчения из-за начавшей болеть головы. Дворец государства был такой же как и все здесь. Величественный и холодный. Стиль здания напоминал неоклассицизм. Он включал в себе три этажа не считая нескольких башен, что острющими шпилями казалось, стремились проткнуть хмурое небо. Двор через который проезжали кареты, полнились живыми изгородями и многочисленных каменными арками.   Он сначала не поверил, что они действительно прибыли и дни дороги уже закончились, юношу обуял страх перед неизвестным. Дорога от ворот до места где остановилась процессия, заняла не менее пятнадцати минут и Эрфем мучительно томился этим ожиданием. Терпение никогда не было его сильной стороной.  Когда наконец остановились и дверь открыли, он испытал новый прилив щекотливого чувства страха, поднимающееся в животе, ощущение усталости тоже было при нем. Словом самочувствие скверное, к тому же моментами его страшно укачивало в дороге. Ступив по откидным ступеням кареты, он поднял голову оглядывая пространство вокруг. Люди в черных одеждах — здешняя прислуга, сновали туда сюда, провожая приехавших. К Эрфему тут же с подошли трое слуг — двое в одинаковых кафтанах с не отличающимся по материалу поясами и третий с широким атласным кушаком, видимо главный. Он и заговорил о том, что проводит его и куда следует идти. Эрфем хотел было спросить о Дрэгоше и предстоит ли им увидеться сегодня, но слишком устал и поплелся за слугами молча. Внутреннее убранство дворца не уступало его наружности. Колоны, лепнина, ковры устилали пол. Здание не многим отличалось от дворца в любом другом государстве. Огромным облегчением для Эрфема стало то, что жить он оставался в монаршей резиденции, а не подобии военной крепости. Был даже лифт, видимо совсем недавно здание претерпело масштабный ремонт.  Третий этаж оказался почти не отличим от первого, за исключением более низких потолков.   В окнах виднелось потемневшее небо, Эрфем проглядел момент когда стемнело, но как показалось принцу, когда он выходил из кареты во двор, было гораздо светлее.   Холодные унылые стены незнакомых мест, горечь собственной участи и яркое чувство абсолютного одиночество в этой стране заставляли принца чувствовать себя таким беззащитным и дезориентированным, что хотелось забиться в угол, обхватив себя руками. Но такого он себе позволить не мог, даже в собственном испуге он отказывался себе признавать, ибо мужчине из монаршей семьи убого быть трусом и показывать свою слабость перед «врагами», а подсознательно он считал здесь таковыми всех. Они — люди из отличного по менталитету и ценностям государства, которое желало напасть на его наверняка, в душе относятся к наследнику тамошнего императорского дома если и не с презрением, то уж точно с насмешливым пренебрежением. Спустя еще три поворота, они дошли до конца коридора с изумрудными обоями. Слуги тут же распахнули массивные двухстворчатые двери, явив взгляду новоприбывшего залу с высокими окнами простирающиеся под высокий потолок красного мрамора, с шелковыми обоями и массивным камином, освещавшим плюш мебели из темного дерева. Его новые покои. Каждых важные покои состояли из гостиной комнаты, находившейся за ней спальни и личной ванной. Во второй комнате вновь был камин, но уже не такой огромный, в самом конце, под тенью от громоздкого балдахина стояла высокая кровать. В бордовых тонах она напоминало принцу мебель средневекового замка, в каких обычно происходили действия прочитанных им романов. Учащалось это еще и тем, что вместо простыни из под покрывала чернело меховое покрывало, исполнявшее функцию простыни. У знати здесь испокон веков считалось, что застилать поверхности мехом, а не на ткани это признак достатка. Заветным блаженством ему сейчас представлялось лечь наконец спать.  Спальные приготовления показались ему бесконечно долгими, начиная от ответов на уйму вопросов не хочет ли он есть, принять ванну или оставить распоряжения на утро и заканчивая тем как долго его раздевали и натягивали сорочку. Простого кроя, сделаную из хлопка, до середины икр и вырезом на груди. Собственное тело ему казалось не принадлежало. Неловко сказав двум слугам, что они могут оставить его, он сейчас не думал уже ни о страхе ни о тревожащем его будущем. Терзаемый усталостью, он взобрался по прикроватным ступенькам из темного дерева и самостоятельно расправив постель, вскоре быстро уснул.