The Gilded Cage / Позолоченная клетка

Холод подвала сменился тишиной. Гнетущей, бархатной тишиной дорогого гроба. Гермиона сидела на краю шикарной кровати, с высоким изголовьем из темного дерева, матрасом, достаточно мягким, чтобы на нем можно было утонуть, и бельем из тончайшего льна. Она смотрела на свои руки, лежащие на коленях. Чистые. Ногти аккуратно подстрижены, она обнаружила ножницы в ящике тумбочки. На ней было простое платье из мягкой серой шерсти, не ее, но чистое и теплое. Это была не клетка. Это была комната. Комната в стиле старинного особняка, где темное дерево панелей на стенах соседствовало с тяжелыми портьерами, приглушающими любой звук снаружи. Высокие потолки, украшенные лепниной в виде змей и черепов - геральдика Ноттов, она узнала ее с первого взгляда, и этот знак заставил ее сердце сжаться от нового витка ужаса. Была дверь - массивная, дубовая, без видимой ручки с ее стороны. И маленькая, но безупречно чистая душевая кабина в углу, рядом с туалетным столиком из черного мрамора. На столе у окна (закрытого наглухо свинцовыми переплетами и затянутого изнутри непроницаемой магической пленкой, сквозь которую лишь угадывалось движение теней сада) лежало несколько книг. Старинные фолианты в кожаных переплетах. Трактаты по Артемизии Гринграсс об адаптивной защитной магии, монография о кельтских рунических связях, даже сборник сложных поэтических метафор XVII века. Книги, которые она хотела бы прочесть. Книги, подобранные с убийственной точностью. Именно это было самым страшным. Не голод, не холод, не побои. Эта видимость нормальности. Эта изощренная забота, которая была лишь продолжением его контроля, его всевидящего ока. Она была его пленницей в самом сердце его мира, в доме его предков. И он хотел, чтобы она чувствовала себя не диким зверем в клетке, а питомцем. Дорогим, избранным, но абсолютно зависимым. Тюремщик вошел без стука. Его образ все так же искажала мерзкая магическая пелена, превращавшая лицо в мерцающее пятно кошмара, голос в механический гул. Он нес поднос. Не миску похлебки, а изысканный завтрак: круассан, джем в хрустальной розетке, ягоды, дымящийся чай в тонком фарфоре. Поставил на стол рядом с книгами. - Ешь, - прозвучал приказ, лишенный интонаций, но в нем слышалось ожидание. Ожидание ее реакции на эту пародию на заботу. Гермиона не двинулась с кровати. Она смотрела на книги, потом на еду, потом на искаженную тень Тюремщика. В груди клокотала смесь стыда, страха и гнева. Но изоляция, тишина, это постоянное, незримое давление его присутствия - они делали свое дело. Разум искал хоть какую-то соломинку. - Почему? - ее голос был тихим, хриплым от неиспользования. Зачем это? Кровать, душ, книги? Она жестом обвела комнату. - Чтобы я чувствовала себя благодарной? Чтобы сломать меня мягче? Тень Тюремщика замерла. Казалось, он изучал ее. - Чтобы ты была комфортной, - ответил механический голос. - - Чтобы ты существовала. Приняла реальность. Реальность. Ее реальность это четыре стены особняка Ноттов, невидимый тюремщик и всепоглощающая тоска по свободе и по нему. Мысль о Теодоре Нотте, как всегда, пришла с острой болью. Она жила в его доме, дышала тем же воздухом, что и он, возможно, проходил мимо этих дверей и ничего не знал. Считал ее мертвой? Погибшей? Или просто забытой? Самоуничижение, прорвавшееся в подвале, снова поднялось комом в горле. Она смотрела на роскошь вокруг: на темное дерево, на тяжелый бархат портьер, на безупречную чистоту. На книги, которые он, ее мучитель, разрешил ей читать. Она чувствовала себя грязной. Недостойной. Недостойной даже этой тюрьмы, не то что его. - Я не заслуживаю этого, - прошептала она, глядя в пол, на слишком мягкий, слишком глубокий ковер, ворс которого казался капканом. - Ни кровати,ни книг. Она сглотнула. - Ни его внимания. Даже мысль о нем здесь она оскверняет его. Я - пятно. В этом доме,в его жизни. Мне место в темноте. В грязи. Как раньше. Она ждала насмешки, гнева, чего угодно. Но Тюремщик сделал шаг вперед. Его искаженная фигура казалась внезапно напряженной. Магический гул голоса приобрел опасную, режущую вибрацию. – Оскверняет? - слово прозвучало как удар кнута. - Ты осмелилась назвать свое присутствие осквернением его дома? Он резко подошел к столу, его рука в черной перчатке схватила фарфоровую чашку с чаем. Гермиона вздрогнула, ожидая, что он швырнет ее в стену. Но он лишь сжал ее так, что тонкий фарфор затрещал под перчаткой. -Ты единственная чистая вещь в этих проклятых стенах!-зашипел искаженный голос, и в нем бушевала ярость, смешанная с чем-то, похожим на отчаянную боль. -Единственный свет в вечной тьме Ноттов! А ты смеешь называть себя пятном?! Он поставил треснувшую чашку обратно на поднос с неестественной точностью. Его лицо было обращено к ней, мерцающая пелена магии пульсировала. - Читай книги, Гермиона Грейнджер,- его голос снова стал ледяным, но под механическим гулением сквозила нечеловеческая напряженность. - Мойся. Отдыхай. Существуй. И запомни: твое место здесь. Потому что здесь ты принадлежишь мне. И я решаю что ты заслуживаешь. Даже если это касается него. Он повернулся и вышел, оставив дверь беззвучно закрыться за ним. Гермиона осталась сидеть на кровати, дрожа. Запах чая смешивался с запахом старого дерева и ее собственного страха. Она посмотрела на треснувшую чашку -хрупкий символ его безумия. На книги - приманку для ее разума. На роскошную, страшную комнату. Он дал ей все, кроме свободы и правды. И ее признание в любви к Теодору, в ее собственной недостойности лишь затянуло петлю. Теперь его одержимость питалась не только ее телом и волей, но и ее извращенной, униженной любовью к нему самому. И это было самой изощренной пыткой из всех. За дверью, в тени коридора, Теодор Нотт сорвал амулет. Его бледное лицо было искажено не гневом, а чем-то вроде болезненного экстаза. Она любила его. Она считала себя недостойной его дома, его внимания. Эта святая, саморазрушительная вера в его мнимую чистоту и ее собственную грязь была слаще любого признания. Он поднес дрожащие пальцы к губам, словно прикасаясь к ее словам. Она была его. Совершенно. Ее душа, ее унижение, ее любовь все было его собственностью в этой позолоченной клетке его предков. И он насладится каждой секундой ее просветления, когда она наконец узнает, кто ее Изувер. Но не сейчас. Сейчас ее страдание, ее вера в его недосягаемость, были слишком восхитительны.