The Gilded Cage / Позолоченная клетка

Дни в позолоченной усыпальнице сливались в одно удушливое марево. Гермиона читала. Не потому что хотела, а потому что безумие в бездействии наступало быстрее. Слова Артемизии Гринграсс плясали перед глазами, смысл ускользал, цепляясь лишь за знакомые термины, как утопающий за соломинку. Она ловила себя на том, что выискивает слабые места в описанных защитных матрицах, прикидывает, как их обойти. И тут же сжималась от стыда. Зачем? Бегство было невозможно. Изувер знал все. Читал ее как открытую книгу. Он приходил каждый день. Всегда в мерцающей маске ужаса, с едой, книгами, иногда с безмолвным требованием произнести вслух отрывок из поэзии, который, казалось, амулетом висел на его искаженных губах. Его механический голос комментировал ее интерпретации - холодно, точно, беспощадно, выставляя напоказ каждую ошибку мысли, каждую эмоциональную слабину. Это была пытка интеллектом, доводящая до грани истерики. Он культивировал ее ум, как редкий, ядовитый цветок, одновременно уничтожая его корни. Сегодня он пришел с пустыми руками. Только тяжелая тишина и его искаженная фигура, застывшая посреди комнаты, как зловещий алтарь. Гермиона сидела на ковре у кровати, спина напряжена, как струна. Предчувствие льдиной скользнуло по позвоночнику. - Встань, - прозвучало из под маски. Голос был гладким, как обсидиановый нож. Она поднялась на ватных ногах. Он шагнул ближе. Запах озона, старой пыли и чего-то металлического, что всегда витал вокруг него, ударил в ноздри. Она отпрянула, спиной наткнувшись на резное изголовье кровати. Тупик. - Ты боишься, - констатировал Изувер. Не вопрос. Констатация факта, как о погоде. - Страх освежает твой разум. Делает восприимчивой. Он приближался не спеша. Его шаги не издавали звука на персидском ковре. Холод усиливался с каждым его шагом. Гермиона попыталась поднять руку, схватить волшебную палочку (привычки прошлой жизни), но ее конечности одеревенели, скованные невидимым льдом страха и этой пронизывающей стужи. Она могла только смотреть, как эта белая, бездушная маска заполняет все ее поле зрения. Он остановился в шаге от нее. Его рука в черной перчатке медленно поднялась. Гермиона зажмурилась, ожидая удара, щипка, боли. Но перчатки коснулись ее щеки. Ледяные. Даже сквозь тонкую кожу перчатки холод обжигал. - Не трогай меня! - хотела крикнуть она, но слова застряли комком в горле. Она чувствовала его взгляд за маской: тяжелый, пристальный, голодный. Он изучал ее, как редкий экспонат. Его пальцы скользнули по линии ее челюсти, затем по шее, к ключице. Каждое прикосновение оставляло на коже мурашки и чувство глубочайшего осквернения. - Зачем ты это делаешь? - наконец прошептала она, и ее голос дрожал, предательски слабый. Маска наклонилась чуть ближе. Из-под нее не донеслось ни звука. Ни дыхания. Только холод, исходящий волнами. Его другая рука обвила ее талию, притягивая к себе. Гермиона уперлась ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть, но ее усилия были ничтожны против его неподвижной силы. Ее тело прижалось к его твердому, словно статуя. Нет - молился ее разум. Теодор, помоги. Образ любимого человека вспыхнул перед внутренним взором - единственное тепло в этом ледяном аду. Эта мысль была одновременно мукой и слабым утешением. Его рука в перчатке скользнула вверх по ее спине, к застежкам платья. Металлические пальцы маски касались ее виска. Гермиона замерла. Парализованная страхом, холодом, отчаянием. И стыдным, неконтролируемым всплеском чего-то иного в самой глубине ее существа - отзвуком чувств, которые она питала к Теодору. К человеку, чей образ наложился в ее панике и тоске на эту ледяную, безликую тень, прикасающуюся к ней. Это было извращением ее собственных чувств, предательством тела, дрогнувшего не только от ужаса. - Пожалуйста - выдохнула она, и в этом слове была вся ее мольба, весь ужас и непроизвольная, невыносимая слабость, вызванная смешением отвращения и трагической подмены в ее измученном сознании. Она не знала, о чем просит. Чтобы он остановился? Чтобы он был им? Чтобы это кошмар закончился? Маска не ответила. Его пальцы нашли застежку. Раздался тихий, зловещий щелчок в гробовой тишине комнаты. Холодный воздух коснулся ее обнаженной спины. Гермиона закрыла глаза. Слезы горячие, вопиюще, несовместимые с окружающим холодом, покатились по щекам. Внутри нее бушевала война: леденящий ужас перед незнакомцем в маске и искалеченная, извращенная надежда, что где-то за этой белой пустотой скрывается лицо человека, которого она любит. Эта надежда была ее самой страшной цепью. Он наклонился. Его маска коснулась ее мокрой от слез щеки. Ледяная плоскость против горячей кожи. Контраст был невыносим. Его рука, все так же в перчатке, уверенно, властно скользнула под шелк ее платья. Тьма за прорезями маски поглотила ее. Холод стал единственной реальностью. И только имя "Теодор", застрявшее кляпом в горле, звучало в ее сознании как самая горькая насмешка и последний крик ее сломленной воли. Дымка маски нависла над ней, заполняя все поле зрения своей мерцающей, обманчивой пустотой. - Теодор -выдохнула она бессознательно имя любимого став щитом и проклятием одновременно. Он вошел. Медленно, неотвратимо, заполняя ее ледяным жжением. Гермиона вскрикнула резко и отчаянно. Казалось, холод пронзает ее насквозь, выжигая изнутри. Боль от растяжения смешалась с шоком от невероятной температуры. Он остановился, полностью погруженный, давая ей почувствовать каждую пульсацию, каждый сантиметр этого ледяного вторжения. Ее внутренности судорожно сжимались, пытаясь приспособиться к невозможному. Затем он начал двигаться. Медленные глубокие размеренные толчки. Каждый ввод был наполнен леденящей болью, каждый вывод заставлял чувствовать пустоту и стыд за ту влагу, что смазывала его путь. Ледяное трение внутри нее было пыткой. Но с каждым движением, сквозь боль и холод, начинало пробиваться что-то еще. Низкое, глухое тепло, разгорающееся в глубине живота, предательское и неконтролируемое. Его ритм был неумолим, как метроном. Его руки в перчатках держали ее бедра, пальцы впивались в плоть, оставляя синяки. Маска с дымкой была все так же близко, лишая ее даже возможности видеть врага, оставляя лишь иллюзию и холод. Она чувствовала как напряжение нарастает внутри, вопреки всему, вопреки ужасу, боли, унижению. Это было извращением ее собственной физиологии. Слезы текли ручьями. Она кусала губу, чтобы не стонать от этого навязчивого, нежеланного удовольствия, подогреваемого дьявольской игрой дымки маски и ее израненных чувств к Теодору. Его темп участился. Ледяное трение становилось почти невыносимым, смешивая боль с надвигающимся позорным пиком. Он вдавливал ее в мягкий ворс ковра, его дыхание не доносилось сквозь маску, лишь его тело совершало свои механические движения одержимости. Она не выдержала. Волна конвульсивного мучительного оргазма накрыла ее, вырвав из горла сдавленный, разбитый стон. Это не было наслаждением. Это было крушением, предательством тела, выплеском накопившегося напряжения в адском котле стыда и боли. Ее внутренности судорожно сжались вокруг ледяного члена внутри нее. Это, казалось, стало его сигналом. Его движения стали резче, глубже, почти яростными. Он впился пальцами в ее бедра так, что она вскрикнула от новой боли. И затем тишина. Глубочайшая ледяная тишина. Он замер, полностью погруженный. Гермиона почувствовала, как внутрь нее изливается холод. Не тепло, а пронизывающая, абсолютная стужа. Как будто жидкий азот заполняет ее матку. Она задохнулась от шока, от нечеловечности ощущения. Это было финальным осквернением. Он вышел из нее так же бесшумно, как и вошел. Холодная влага тут же начала застывать на ее внутренних бедрах. Гермиона обхватила себя руками, трясясь и не в силах сдержать рыдания. Ее тело горело изнутри от холода и стыда. Она чувствовала себя опустошенной, разбитой, оскверненной. Он стоял над ней, поправляя одежду. Магическая маска с клубящейся дымкой смотрела вниз, безликая и всепонимающая. Изувер не сказал ни слова. Просто развернулся и бесшумно вышел, растворившись в тени коридора. Дверь закрылась с тем же окончательным щелчком. Гермиона осталась одна. Дрожащая. Голая. С ледяной пустотой внутри и горящими слезами на щеках. В носу стоял запах мороза, дорогого парфюма и ее собственного позора. И только в ушах звенело имя, ставшее теперь символом ее плена и самой страшной иллюзии: Теодор... Теодор... Теодор...