The Gilded Cage / Позолоченная клетка

Нотт-Мэнор предстал перед Гермионой не руиной, а ледяным великолепием. Огромное поместье в стиле готического возрождения вздымалось острыми шпилями к свинцовому небу. Снег искрился на черепичных крышах и аккуратно подстриженных тисовых лабиринтах. Окна сияли теплым светом, гирлянды из волшебных огоньков оплетали колонны парадного входа. Но за этой показной роскошью чувствовалась стерильность. Как в дорогой гробнице. Дверь бесшумно распахнулась еще до того, как Теодор поднял руку. Внутри ожидало царство контрастов. Гигантские залы с паркетом цвета венге, сверкающим люстрами из хрусталя и черного вулканского стекла. Стены, обитые темно-бордовым бархатом с вытканными золотом зловещими геральдическими химерами. Повсюду стояли безупречные рождественские ели, украшенные серебряными шарами и кроваво-рубиновыми лентами. Воздух был напоен ароматом дорогой хвои, воска и подспудной химической горечи, едва уловимой, но знакомой. Праздник, от которого веяло морозом склепа. Навстречу им, согнувшись почти вдвое, выскочил домовый эльф. Он был стар, кожа серая и морщинистая, как печеное яблоко, а огромные глаза, цвета мутного янтаря, глядели с немым ужасом. На нем была не традиционная наволочка, а аккуратная, но явно поношенная ливрея темно-зеленого цвета с вышитым гербом Ноттов на груди. "Добро пожаловать домой, молодой господин Теодор," — проскрипел эльф, его голос звучал как шелест сухих листьев. Он нервно ломал длинные пальцы с когтеобразными ногтями. "Добро пожаловать, госпожа." Его взгляд скользнул по Гермионе, задержался на ее лице, и в глазах мелькнуло что-то неуловимое, то ли жалость, то ли страх. Он тут же опустил глаза в пол. "Дриззи," — кивнул Теодор, сбрасывая мантию в ловко подставленные дрожащие руки эльфа. — "Всё готово, как я велел?" "О-о да, молодой господин! Огонь в камине гостиной пылает, покои для госпожи безупречны, ужин будет подан в восемь." Дриззи говорил быстро, заикаясь, его большие уши дергались. "Дриззи старался! Дриззи помнит, как госпожа мать любила Рождество до..." Он резко замолк, будто укусил себя за язык, и сжался еще сильнее. "До того, как этот дом сожрал ее?" — холодно закончил Теодор. Он не смотрел на эльфа, его взгляд скользил по шикарному, но бездушному холлу. "Мать любила фасад, Дриззи. Красивую ложь. Но кости дома всегда были черны." Он повернулся к Гермионе. "Дриззи будет прислуживать тебе. Если, конечно, тебе не претят эти существа." В его голосе прозвучало легкое презрение. Гермиона, воспитанная на идеях о равноправии, инстинктивно хотела возразить, сказать эльфу доброе слово. Но что-то в жалкой, запуганной фигуре Дриззи, в его глазах, полных вековой скорби, остановило ее. Здесь все было иначе. Даже сострадание казалось неуместным, опасным. "Спасибо, Дриззи," — тихо сказала она все же. Эльф вздрогнул, как от удара, и шарахнулся назад, чуть не уронив мантию. "Г-госпожа добра! Слишком добра к бедному Дриззи!" — забормотал он, чуть не плача. — "Дриззи не стоит благодарности! Дриззи лишь пыль под ногами господ!" Он метнул испуганный взгляд на Теодора, который наблюдал за сценой с едва заметной усмешкой. "Отведи мисс Грейнджер в ее покои, Дриззи," — распорядился Теодор. — "Я присоединюсь позже. Есть дела." Покои Гермионы были апартаментами в башне. Просторные, с высокими стрельчатыми окнами, открывающими вид на заснеженные угодья. Мебель — тяжелый темный дуб и бархат глубокого изумрудного цвета. Камин потрескивал, отгоняя холод. Но несмотря на кажущийся комфорт, Гермионе было не по себе. Воздух был слишком чистым, слишком тихим. Как в музее. И запах, все та же слабая, но неистребимая нота горечи. Пока Дриззи, бормоча под нос, раскладывал ее скудные вещи, Гермиона осматривалась. Ее взгляд упал на изящную витрину из темного стекла и черненого серебра, стоявшую в углу. Она подошла ближе. За стеклом, на бархатных подушечках, лежали безделушки. Но узнаваемые до боли. · Карандашик. Самый обычный, желтый, с надкушенным ластиком. Ее карандашик. Тот, что она потеряла на третьем курсе в библиотеке. · Заколка. Простая, в виде пчелки, подарок миссис Уизли на пятнадцатилетие. Она сломала ее год назад, уронив на каменный пол коридора. · Платочек. Белый, с вышитой маленькой буквой "Г" в уголке. Она помнила его – потеряла на Квиддичном матче. · Лоскут ткани. Алого шелка, с вышивкой золотой нитью по краю. Несомненно, от ее платья на Святочный бал в четвертом курсе. Она тогда порвала подол, споткнувшись на лестнице. Ледяной ужас сковал Гермиону. Это были не просто потерянные вещи. Это были трофеи. Собранные с навязчивой тщательностью. Зафиксированные моменты ее жизни, украденные и заточенные за стекло. Сколько он за ней следил? Как давно это началось? До похищения? Мысли путались. Она прижала ладонь к холодному стеклу, чувствуя, как земля уходит из-под ног. - "Нашел все, что смог",- прозвучал голос за спиной. Она вздрогнула, резко обернувшись. Теодор стоял в дверях, прислонившись к косяку. Он снял мантию, остался в темном, безупречно сидящем костюме. Его взгляд был прикован к витрине, а на губах играла странная, мягкая улыбка, лишенная тепла. "Это... это мои вещи," — прошептала Гермиона, голос дрожал. "Как... почему?" "Почему?" — он вошел в комнату, шаги бесшумные по толстому ковру. Подошел к витрине, стоял так близко, что его рука почти касалась ее плеча. Она почувствовала его холод. "Потому что они были твоими. Частичками тебя. Оставленными, потерянными, забытыми." Он повернул голову, его темные глаза впились в нее. "Я не мог позволить им пропасть. Как не могу позволить пропасть тебе." Его слова звучали как признание, но они вызывали не радость, а первобытный страх. Это была не любовь. Это была одержимость коллекционера. "Это жутко, Теодор," — вырвалось у нее, прежде чем она смогла сдержаться. Его улыбка не дрогнула, лишь в глазах мелькнула искорка чего-то опасного. "Жутко? Или трогательно?" Он поднял руку, указательным пальцем через стекло коснулся контура алого лоскута. "Это платье...ты была в нем ослепительна. Как пламя. Как кровь." Его голос стал тише, задумчивее. "Я видел, как ты порвала его. Как маленькая неуклюжая девочка. Но даже тогда в тебе была искра. Искра, которую я хотел приручить. Сохранить." Он наконец посмотрел прямо на нее. "Как сохранил эти вещи. Как сохраню тебя." Он сделал шаг к ней. Гермиона невольно отступила, спиной наткнувшись на витрину. Холод стекла проник сквозь ткань платья. "Не бойся," — он протянул руку, не касаясь, ладонью вверх. Жест одновременно приглашающий и повелевающий. "Эти вещи, они лишь напоминание. О том, какой ты была. Хрупкой. Уязвимой. Зависимой от их одобрения." Он кивнул в сторону окна, в мир за пределами поместья. "Но здесь, со мной, ты станешь сильнее. Неуязвимой. Совершенной. Я выковал для тебя новую форму, Гермиона. И эта коллекция..." — он бросил взгляд на витрину, — "...это начало. Напоминание о том, от чего ты уходишь." Он сделал еще шаг. Теперь его пальцы почти касались ее волос. Его запах – холодный дым, дорогой одеколон и та самая горечь – заполнил ее пространство. "Отец в Азкабане," — заговорил он снова, голос внезапно став глухим, уязвимым. — "Мать пыль. Дом огромен и пуст. Эти праздничные огни... они лишь подчеркивают пустоту." Он опустил руку, его плечи слегка ссутулились, впервые за все время она увидела в его позе не власть, а усталость. Искреннюю? Искусную? "Я не хочу встречать Рождество в одиночестве среди этих напоминаний о прошлом. Среди этих бездушных вещей." Его взгляд снова нашел ее, искал ответ. "Ты... ты единственное настоящее здесь. Единственный свет в этой каменной пустоте. Останься со мной. Не только на каникулы. Останься. Стань хозяйкой этого дома. Наполни его жизнью. Наполни меня." Давление жалостью. Идеальное. Смешанное с обещанием силы и его внезапной, леденящей "уязвимостью". Гермиона чувствовала, как ее сопротивление тает, замещаемое знакомой липкой зависимостью и жгучим желанием быть для него всем. Ей хотелось верить его словам о силе. Хотелось утешить его в его "одиночестве". Хотелось того чая, который он, несомненно, прикажет Дриззи принести, чтобы снять острые углы страха, вызванного коллекцией. Она молча кивнула, не в силах говорить. Глаза были полны слез, страха, замешательства и той самой нездоровой жалости, которую он так умело культивировал. "Хорошо," — прошептал он, и его улыбка на этот раз показалась ей почти нежной. Он поднял руку, на этот раз коснулся ее щеки. Палец был холоден. "Мы начнем завтра. Настоящую магию. Только для нас." Он повернулся к двери. "Отдыхай. Дриззи!" Его голос стал резким, властным. Эльф тут же материализовался в дверях, дрожа. "Господин?" "Принеси мисс Грейнджер чай. Особый. И убери эту витрину. В подвал. Она больше не нужна." Он бросил последний взгляд на алый лоскут за стеклом, потом на Гермиону. "Новой хозяйке нужны новые символы. Мы создадим их вместе." Он вышел. Гермиона осталась стоять у витрины, глядя на свои прошлые "частички", которые Дриззи уже поспешно, с дрожащими руками, начал упаковывать в грубый холстяной мешок. Камень на ожерелье, подаренном ей Теодором еще в Хогвартсе (тяжелый, черный, с внутренним кровавым отсветом), внезапно дрогнул на ее шее, излучив волну странного тепла. Как будто помечая новую территорию. Стирая старое. Она машинально коснулась его. Это было успокаивающе. И окончательно. Праздничные огни за окном горели, отражаясь в слезах на ее щеках, как далекие, холодные звезды над новой, безвозвратной жизнью. Дриззи, унося мешок с ее прошлым, шаркнул ногой и исчез в темном коридоре беззвучно, как призрак.