The Gilded Cage / Позолоченная клетка

Холодный декабрьский ветер выл в башенных окнах Хогвартса, но внутри замка царило приторно-сладкое оживление. Гирлянды из падуба и омелы сверкали магическим светом, гигантские ели украшали холлы, распространяя аромат хвои. Повсюду слышался смех, обсуждение планов на каникулы, шуршание оберточной бумаги. Гермиона шла по Замку, словно призрак в этом праздничном мареве. Она была бледна. Темные круги под глазами стали глубже, контрастируя с неестественным румянцем, который то появлялся, то исчезал на ее щеках. Ее шаги были механическими. Она выполняла рутину: уроки, библиотека, стол в Большом зале. Но ее мысли, ее нужда были прикованы к одному месту – к темному уголку у окна в Зале Слизерина, где обычно сидел Теодор Нотт. Или к пустой аудитории, где он мог найти ее днем под предлогом помощи с зельеварением. Помощи, которая всегда заканчивалась чашкой чая и долгим, гипнотическим взглядом его темных глаз, после которого мир вокруг тускнел, а его голос становился единственным якорем. - "Гермиона!" Она вздрогнула, замерла на краю оживленного коридора. Рон и Гарри стояли перед ней, загородив путь. На их лицах не было праздничного настроения, только тревога и усталая решимость. Гарри держал в руках небольшой сверток, обернутый в бумагу с танцующими гномами, но выглядел он так, словно нес оружие. - "Мы хотели поговорить. Перед отъездом," – начал Рон, голос его был натянут. Он пытался улыбнуться, но получилось жалко. - "Купил тебе шоколадных лягушек. Знаю, любишь." Гермиона посмотрела на сверток, потом на их лица. Внутри что-то дрогнуло – слабый отголос прежней привязанности, тут же задавленный волной раздражения и усталости. Опять. Они опять. - "Спасибо,Рон," – она произнесла монотонно, не протягивая руку. - "Но я занята." - "Занята?" – Гарри шагнул вперед, его зеленые глаза сверкнули. - "Занята с Ноттом? Гермиона, ты вообще себя слышишь? Ты почти не спишь, ты выглядишь изможденной. Он делает что-то с тобой!" - "Он помогает мне, Гарри!" – ее голос сорвался, громче, чем она хотела. Проходящие мимо первокурсники испуганно шарахнулись. - "Он единственный, кто понимает, что я чувствую после… после всего! Кто не смотрит на меня как на ходячую проблему!" -"Понимает?" – Рон не выдержал, его лицо покраснело. -"Понимает, как использовать?! Мы не слепые! Ты прыгаешь по его щелчку! Этот его чай…" -"Оставьте мой чай в покое!" – она резко перебила его, голос стал визгливым. -"Вы просто завидуете! Завидуете, что у меня появился кто-то, кто не вспоминает каждую секунду о войне, о потерях, о том, какой я была! Кто принимает меня сейчас! Сломанную!" Слезы брызнули из ее глаз, горячие и яростные. -"Принимает?" – Гарри схватил ее за запястье, но она вырвалась как ошпаренная. - "Он тебя ломает еще больше, Гермиона! Малфой…" – он понизил голос, оглядываясь, – "...Малфой нашел кое-что. В лесу. Лабораторию Нотта. Там были цепи. Кровь. Твоя ткань!" Слова "кровь" и "ткань" ударили по Гермионе, как пощечина. В глазах потемнело. Не от страха или осознания, а от всепоглощающей ярости. Они осмелились? Осмелились врываться в его пространство? Клеветать? - "Вы…вы гады!" – выдохнула она, голос хриплый от ненависти. - "Вы с Малфоем? С этим грязным, лживым ублюдком? Вы опустились так низко?! Ищете фальшивые улики?! Вы хотите его уничтожить любой ценой, да?!" - "Гермиона, это не фальшивка!" – Рон протянул к ней руки, умоляюще. - "Мы пытаемся спасти тебя! Поезжай с нами на каникулы. Пожалуйста! Просто отдохни от него. Очисти голову!" - "От него?" – она засмеялась, и смех этот звучал истерично и пугающе. - "От единственного человека, который дает мне хоть каплю покоя? Нет. Никогда." Она отступила на шаг, ее взгляд метался между ними, полный отвращения. - "Уезжайте. Наслаждайтесь своим веселым Рождеством. И оставьте меня. В покое. Оставьте его в покое. Если вы тронете его…" – она не договорила, но угроза висела в воздухе, тяжелая и ледяная. Она развернулась и почти побежала прочь, оставив их стоять посреди празднично украшенного коридора с глупыми свертками в руках и смертельной тоской на лицах. Ей нужно было к нему. Сейчас. Только его присутствие могло заглушить этот ужасный гул в ушах, эту дрожь в руках, эту ярость, смешанную с жгучим стыдом и… невыносимой тоской по его зелью, по его взгляду, по его контролю. Она нашла его в той самой пустой аудитории на третьем этаже. Он стоял у высокого окна, наблюдая, как первые снежинки кружат в сером небе. В профиль он казался задумчивым, почти уязвимым. Когда она ворвалась, запыхавшись, он медленно повернулся. Его взгляд скользнул по ее лицу, по следам слез, по дрожащим рукам. Никакого удивления. Только удовлетворенное понимание. - "Они снова доставали тебя," – констатировал он, не вопросом, а утверждением. Его голос был мягким, как бархат, обволакивающим. Она кивнула, не в силах говорить. Слезы снова потекли по щекам, но теперь это были слезы облегчения от того, что она здесь, с ним. Он подошел, его пальцы, прохладные и уверенные, коснулись ее щеки, смахнули слезу. - "Жалкие," – прошептал он, и в этом слове была ледяная презрительность. – "Они не понимают тебя. Никогда не понимали. Они хотят вернуть ту старую Гермиону, удобную для них. Но эта Гермиона мертва, не так ли?" Его взгляд пронзил ее, ищу подтверждения. - "Да," – выдохнула она, прижимаясь лбом к его плечу. Его запах – древесина, дым, холодная магия – окутал ее, как успокаивающий яд. - "Мертва." - "Ты сильнее их," – он прошептал ей на ухо, его губы почти касались кожи. - "Сильнее их жалких попыток вернуть прошлое. Ты перерождаешься. В нечто большее. В нечто… мое." Его рука легла ей на затылок, удерживая ее близко. -"Рождество…" – он продолжил, его голос стал тише, задумчивее, с ноткой искусственной грусти. – "Оно всегда было пустым для меня. Особенно теперь. Мать… ее не стало давно. Отец…" – он сделал паузу, и Гермиона почувствовала, как напряглось его тело, – "...Отец в Азкабане. Дом Ноттов огромный, холодный, полный теней прошлого. Пустой." Он отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза. В его взгляде была такая глубокая, пронзительная тоска, такая одинокая уязвимость, что у Гермионы сердце сжалось. - "Я не хочу встречать его там один, Гермиона," – его голос сорвался, звучал почти надтреснуто. – "Среди призраков и молчания. Ты единственный свет в этой тьме. Единственный, кто понимает, что такое настоящая боль. Настоящее одиночество." Он взял ее руки в свои, сжал с отчаянной силой. - "Поезжай со мной. Пожалуйста. Проведи каникулы в поместье. Дай нам шанс быть просто нами. Без их осуждающих взглядов, без их лжи. Только ты и я. Против всего этого холодного мира." Его слова падали, как заклинания. Жалость – острая, всепоглощающая – смешалась с ее зависимостью, с искусственной "любовью", которую взрастило зелье. Мысль о нем, таком сильном и таинственном, таком ее, но при этом таком ранимом и одиноком в своем огромном, пустом доме. Она не могла отказать. Не смела. Его боль стала ее болью. Его одиночество – ее приговором. - "Да," – прошептала она, голос едва слышным. – "Да, Теодор. Я поеду с тобой." Тень удовлетворения, быстрая и хищная, мелькнула в его глазах прежде, чем он снова натянул маску благодарной уязвимости. Он притянул ее к себе, обнял так крепко, что у нее перехватило дыхание. Его губы коснулись ее виска. - "Спасибо," – прошептал он, и его голос снова стал гладким, как масло. – "Ты спасешь мое Рождество. А я…" – он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза, и в его взгляде теперь не было ничего, кроме абсолютной, холодной власти, – "...я позабочусь, чтобы ты никогда об этом не пожалела. Ни на мгновение. Каникулы станут незабываемыми. Я покажу тебе настоящую магию. Истинную силу. Твою и мою." Он улыбнулся. Улыбка не добралась до его глаз. Они оставались темными, бездонными, как провал в ледяное озеро. За окном падал снег, укутывая Хогвартс в декоративный, обманчивый покров чистоты. Гермиона, запертая в его объятиях, чувствовала только леденящий холод его обещания и жгучее, неостановимое биение своего сердца, навсегда отданного в его власть. Рождественские огни за окном казались ей теперь не веселыми огоньками, а далекими, холодными звездами над новой, мрачной реальностью.