The Gilded Cage / Позолоченная клетка

Воздух в комнате сгустился до состояния сиропа, липкого и удушающего. Гермиона стояла, прижавшись спиной к холодной резьбе дубовых панелей, но холод не доходил до кожи. Внутри все горело. Горело воспоминаниями. Каждое прикосновение Теодора в ее памяти оставляло теперь не смутный след стыда, а яркий, жгучий шрам насилия. Его пальцы, сжимавшие ее запястья над головой. Его голос, шепчущий похабности ей в ухо, пока она стискивала зубы, чтобы не закричать. Его вес, придавливающий ее к шелковым простыням его кровати в его поместье. Его удовольствие, выжатое из ее беспомощности. "Ты..." Голос сорвался, превратившись в хрип. Горло сжалось, как будто его сдавили теми же руками, что и в воспоминаниях. "Ты... украл меня. Ты... все это время... это был ты." Каждое слово было обломком стекла, выплевываемым наружу. Она видела его лицо – не маску спокойной учтивости, которую он носил последние дни, а настоящее лицо. Лицо хищника, наблюдающего за трепетанием жертвы в капкане. Лицо человека, получавшего наслаждение от ее унижения. Теодор не шелохнулся. Он стоял в нескольких шагах, наблюдая. Его глаза, обычно напоминавшие холодный дым, теперь светились изнутри каким-то лихорадочным, темным удовлетворением. Уголки губ дрогнули в едва уловимой гримасе – не улыбке, а скорее обнажении клыков. Он ждал этого. Ждал момента, когда пазл сложится в ее голове, и она увидит его истинное лицо. "Не совсем 'украл', Гермиона," - он поправил мягко, голосом, который раньше мог звучать успокаивающе, а теперь резал слух как нож по шелку. "Я забрал то, что должно было принадлежать мне с самого начала. То, что твой жалкий маглорожденный мир и твой ничтожный Поттер отняли у меня лишь по глупой случайности." Он сделал шаг вперед. Она вжалась в панели сильнее, ноги подкашивались. "Я вернул тебя в твою настоящую реальность. В твою клетку." Слово "клетка" прозвучало как хлопок бича. В памяти всплыл образ – не метафорический. Комната на верхнем этаже поместья. Красивая, роскошная, с шикарной удобной кроватью и лучшими книгами. И тяжелая решетка на окнах, замаскированная под декоративный кованый узор. Золотая клетка. Для его самой ценной птички. "Настоящая реальность?" Ее голос набрал силу, пропитанную ядом. "Настоящая реальность – это то, что ты изнасиловал меня! Снова и снова! Пока я... пока я..." Она не смогла договорить. Пока она, сломленная, в отчаянии, иногда молчала. Иногда плакала. А однажды... однажды, под воздействием какого-то зелья или проклятья, ее тело предательски ответило на его прикосновения, что вызвало у него приступ садистского восторга. Этот стыд, жгучий и всепоглощающий, накрыл ее с новой силой. "Ты маньяк! Чудовище!" Еще один шаг. Он был уже близко. Слишком близко. Запах его дорогого одеколона, старого пергамента и чего-то холодного, металлического обволок ее, смешиваясь с запахом ее собственного страха. Его рука медленно поднялась. Не для удара. Для прикосновения. "Чудовище?" Он наклонился, его дыхание коснулось ее щеки. Она замерла, парализованная ужасом и воспоминаниями. Его пальцы коснулись ее виска, скользнули вниз, вдоль линии челюсти. Прикосновение было легким, почти ласковым, но оно жгло как раскаленное железо. "Ты сама сделала меня таким, Гермиона Грейнджер. Своим высокомерием. Своей верой в то, что ты лучше. Что ты можешь побеждать нас. Ты была искрой, а я превратил ее в пожар. Твой страх... твоя ненависть... твое отвращение..." Его пальцы сжали ее подбородок, заставляя поднять голову и встретить его взгляд. В его глазах плясали демоны. "...Это мое лучшее вино. И ты будешь пить его со мной до дна." Он притянул ее к себе. Грубо. Ее тело столкнулось с его – жесткое, неумолимое. Его другая рука обвила ее талию, прижимая так, что она почувствовала каждый мускул, каждую линию его тела через тонкую ткань платья. И она почувствовала кое-что еще. Твердый, требовательный намек на его возбуждение, прижатый к ее бедру. Физическое напоминание о его власти, о его праве брать то, что он хочет. "Нет!" Она рванулась, пытаясь оттолкнуть его, но его хватка была стальной. "Отпусти! Я убью тебя! Я... я..." "Ты что?" Он прошептал ей прямо в губы. Его дыхание стало горячим, прерывистым. Азарт охотника, настигшего добычу. "Попытаешься? Как в прошлый раз? Помнишь, что случилось в прошлый раз, когда ты попыталась меня ударить, моя дикарка?" Она помнила. Боль. Унижение. И его ярость, обрушившуюся на нее с новой силой. Слезы наконец прорвались, горячие и горькие, потекли по щекам. Но это были не слезы покорности. Это были слезы бессильной ярости, смешанной с леденящим ужасом от осознания: побег был иллюзией. Она никогда не выходила из его клетки. Он просто временно приоткрыл дверцу, чтобы насладиться ее ложной надеждой, прежде чем захлопнуть ее снова. Громче, навсегда. "Вот так," он прошептал, наблюдая за ее слезами. Его большой палец грубо смахнул одну слезинку, затем провел по ее губам, смазывая соленую влагу. "Плачь. Это красиво. Это настоящее." Он наклонился еще ниже. Его губы коснулись ее скулы, следа слезы. Потом двинулись к уголку ее рта. "Твои воспоминания вернулись. Теперь вернется и все остальное. Каждое прикосновение. Каждый стон. Каждый твой тихий всхлип, когда ты понимала, что принадлежишь мне. Навсегда." Его губы нашли ее губы в жестком, властном поцелуе. Это не было поцелуем любви или желания. Это было клеймо. Напоминание о праве собственности. О победе палача над жертвой. Гермиона застыла, тело напряжено как струна, разум разрывался между омерзением и парализующим страхом. Вкус его, знакомый и ненавистный, заполнил ее рот. Вкус ее собственного плена. Вкус Позолоченной Клетки, дверца которой захлопнулась с оглушительным, окончательным звоном где-то у нее в сознании. И где-то в глубине, под пластом ужаса и гнева, шевельнулось то самое предательское чувство, которое она ненавидела больше всего – крошечная искра чего-то темного и привычного, зажженная его абсолютной, безжалостной властью над ней. Искра, которую Теодор Нотт умел раздуть в адское пламя.