The Gilded Cage / Позолоченная клетка

Его поцелуй был вторжением, насильственным напоминанием каждой минуты, проведенной в плену. Гермиона дернулась, пытаясь отстраниться, но его рука, вцепившаяся в ее волосы у затылка, приковала ее к месту. Другая рука скользнула вниз, грубо сжав ее ягодицу, прижимая ее бедра к его возбуждению, которое давило на нее сквозь тонкую ткань платья и брюк. "Нет! Отстань!" – вырвалось у нее хрипло, когда его губы ненадолго отпустили ее, скользя по влажной от слез и его слюны щеке к шее. Она билась в его руках, как пойманная птица, но его хватка была неумолима. Каждое движение лишь сильнее притирало ее к нему, напоминая о его силе. "Тише, дикарка," – его голос, низкий и насыщенный темной усмешкой, прозвучал прямо у ее уха. Его зубы коснулись мочки, заставив ее вздрогнуть от омерзения и неожиданного, предательского удара страха внизу живота. "Ты же помнишь, как надо себя вести. Или мне напомнить?" Он резко развернул ее, прижав лицом к дубовым панелям. Холод дерева обжег щеку. Его тело навалилось на нее сзади, весом и жаром, полностью обездвижив. Одна его рука все еще сжимала ее волосы, пригибая голову, другая скользнула под платье, вверх по бедру. Грубые пальцы впились в голую кожу. "Вот так... Как тогда... Помнишь первый раз у окна?" – он прошептал, и в его голосе слышалось отвратительное наслаждение. Его пальцы нашли край ее трусиков, резко дернули вниз, порвав тонкую ткань. Воздух коснулся обнаженной кожи, и она почувствовала, как вся сжимается внутри от стыда и ужаса. Его окно. В его поместье. Его руки. "Не трогай меня! Ты... ты... животное!" – она попыталась вырваться, упершись руками в панели, но он лишь придавил сильнее, его бедра прижали ее ноги, а рука, отпустив волосы, обхватила ее шею, не давая кричать, но и не душа пока. "Животное?" – он усмехнулся, и его пальцы без всякой ласки, с жестокой целеустремленностью нащупали ее интимное место. Она вскрикнула, но звук застрял в горле под его ладонью. "Нет, Гермиона. Животные просто берут. Я владею." Его пальцы грубо раздвинули ее, исследуя сухость и сопротивление. "Сухая. Как и в первый раз. Помнишь? Ты лежала, как бревно, и думала, что этим что-то изменишь. Пока я не заставил тебя почувствовать." Он убрал руку с шеи, схватил ее за запястья и резко дернул назад, за спину. Боль пронзила плечи. Одной рукой он удерживал оба ее запястья в железной хватке, другой расстегнул свой пояс, ширинку. Звук молнии прозвучал как приговор. "Смотри," – он рывком развернул ее к себе, все еще удерживая руки за спиной. Ее платье было задрано до пояса, трусики порваны и спущены. Его глаза горели мрачным торжеством, глядя на ее обнаженное тело, на ее лицо, искаженное ненавистью и страхом. "Смотри на меня, Гермиона Грейнджер. Смотри, кто тебя трахал все эти недели, пока ты видела в своих снах какого-то призрака. Смотри, кому принадлежит твое тело." Он подтолкнул ее назад. Она споткнулась, упала на спину на тяжелый резной стол. Бокал с вином упал и разбился. Холодная столешница обожгла кожу. Он навис над ней, одной рукой все еще держа ее запястья над головой, пригвождая к столу. Другой рукой он направил свой член, уже полностью возбужденный, твердый и угрожающий, к ее входу. Он не готовил ее. Не было ни ласк, ни смазки, только насилие и осознание. "Нет! Не смей! Я убью тебя! Я..." – ее крик оборвался, когда он одним резким, мощным толчком вошел в нее. Боль, острая и разрывающая, пронзила низ живота. Она закричала, но это был крик не только от физической боли, а от сокрушительного, окончательного прозрения. Это он. Всегда был он. Его размер. Его ритм. Его запах, смешанный с ее болью. Воспоминания хлынули лавиной, накладываясь на текущий ужас. Каждый толчок в прошлом, каждый стон, вырванный у нее силой – все это было с ним. "Да... Вот так..." – Теодор застонал, но не от удовольствия близости, а от триумфа. Он видел, как ее глаза расширились от ужасающего осознания. Видел, как боль и правда смешивались на ее лице в гримасе абсолютного отчаяния. Он начал двигаться, глубокие, медленные, вымеренные толчки, каждый из которых вгонял ее глубже в кошмар реальности. "Чувствуешь? Чувствуешь, кто внутри тебя? Кто был внутри тебя все это время, пока ты строила воздушные замки о свободе? Это я, Гермиона. Твой хозяин. Твоя реальность." Он наклонился ниже, его губы коснулись ее скулы, языка. "Скажи это. Скажи, кто тебя трахает." Она стиснула зубы, отворачиваясь. Слезы текли по вискам, смешиваясь с потом. Сопротивление было бесполезно физически, но она отказывалась давать ему эту победу. "Скажи!" – он рванул ее запястья, заставив вскрикнуть от боли в суставах. Его движения стали резче, глубже, почти выбивая дыхание. "Кто входит в твою магглорожденную киску? Кто владеет ею?!" Его рука отпустила запястья и схватила ее за подбородок, с силой повернув лицо к себе. Глаза были безумны от ярости и власти. "Ты!.." – вырвалось у нее, сдавленный стон, больше похожий на рычание. "Ты... Нотт!" "Теодор Нотт!" – поправил он, удовлетворенно усмехаясь. Его пальцы впились в ее бедра, он приподнял ее таз, меняя угол, добиваясь еще большей глубины, еще большей боли и унижения. "Моя. Позолоченная. Клетка." – он вбивал каждое слово в такт своим толчкам. Она зажмурилась, пытаясь уйти в себя, но его голос, его запах, его тело, вламывающееся в нее – все это было невыносимо реально. Она чувствовала, как ее собственное тело, преданное стрессом и выученной реакцией, начало понемногу увлажняться, что вызвало у него садистский хохоток. "Видишь? Даже твое тело помнит. Помнит своего хозяина. Оно скучает по моему члену." – Его движения ускорились, становясь неистовыми. Он отпустил ее бедра, уперся руками в стол по бокам от ее головы, его лицо было близко, его дыхание обжигало. Он смотрел ей прямо в глаза, наслаждаясь каждым мгновением ее мучений. "Каждый раз, когда я кончал в тебя... Каждый раз, когда ты чувствовала мою сперму внутри... Это был я, Гермиона. Только я. И это будет снова. И снова. Пока ты не забудешь, что когда-либо существовала без меня внутри." Он издал низкий, животный рык, и его тело напряглось в последнем, мощном толчке. Она почувствовала, как он пульсирует глубоко внутри нее, заполняя ее горячей, ненавистной жидкостью – физическим знаком его победы, его права собственности. Знаком, который она уже носила в себе бесчисленное количество раз, не зная правды. Осознание этого было последней каплей. Он замер на мгновение, тяжело дыша, все еще внутри нее, его вес давил на нее. Потом медленно выпрямился, глядя на нее сверху вниз с выражением предельного, жестокого удовлетворения. На ее бедрах были синяки от его пальцев, на запястьях красные полосы. Слезы и соперничающая жидкость блестели на ее коже. В глазах пустота и сломленность, смешанные с невыносимым знанием. Он вышел из нее, оставив ощущение опустошения, боли и омерзительной влажности. Отступил на шаг, поправляя одежду с отвратительной небрежностью победителя. "Вот и все, птичка," – прошептал он, голос снова стал холодным и гладким, как сталь. "Добро пожаловать домой. В твою клетку." Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Гермиона лежала на холодном столе, дрожа всем телом. Боль между ног, липкость на бедрах, запах его спермы и ее страха – все кричало правду, которую она больше не могла отрицать. Она свернулась калачиком, сползла со стола на пол и, наконец, разрешила себе тихий, безутешный вой, лицом в ковер, вонь которого не могла заглушить ни роскошь, ни позолота ее вечной тюрьмы. Она помнила. И это знание было хуже любого насилия