The Gilded Cage / Позолоченная клетка

Прошли сутки. Теодор не приходил. Гермиона не могла есть, не могла спать. Перед ее глазами стояли два образа: застенчивый мальчик из библиотеки и юноша, чью руку жгло за малейшее проявление сомнения. Ее ненависть к нему, чистая и ярая, как пламя, теперь была отравлена состраданием. И это сострадание злило ее еще сильнее. Он не заслуживал его. Он не заслуживал ничего, кроме Азкабана. Но он показал ей ее собственную несостоявшуюся нежность. И Омут показал ей его боль. Дверь открылась. Он вошел. Выглядел он уставшим, почти больным. Под глазами лежали темные тени. В руках он снова нес Омут Памяти. — Я должен закончить, — его голос был хриплым, лишенным прежней уверенности. — Ты должна все увидеть. — Я не хочу больше ничего видеть, — сказала она тихо, но уже без прежней силы протеста. — Это не просьба, — он поставил чашу на стол. — Я ошибся в подходе в прошлый раз. Позволил тебе увидеть то, что не должен был. Теперь ты увидишь только то, что я покажу. Он был напуган. Она поняла это. Он боялся той трещины, что появилась в его власти, в его образе непоколебимого тирана. Он пытался залатать ее, вернуть контроль, снова заткнуть ей рот ее же прошлыми чувствами. Он запустил руку в Омут, и на поверхности всплыли новые воспоминания. Теперь они были тщательно отобраны. Она увидела, как на святочном балу она украдкой смотрит на него через зал. Увидела, как их взгляды встречаются на уроке зельеварения, и она первая отводит глаза, смущенно покусывая губу. Увидела, как она однажды в коридоре подобрала его упавшую пергаментную работу и вернула ему, их пальцы ненадолго соприкоснулись. — Видишь? — его голос был навязчивым, отчаянным. — Это было. Это реально. Ты чувствовала что-то ко мне. Ты можешь чувствовать это снова. — То, что я чувствовала, умерло, — сказала она, глядя на него, а не на чашу. — Его убил ты. Своими руками. Своей жестокостью. — Я могу вернуть это! — он ударил кулаком по столу, Омут вздрогнул. — Я заставлю это вернуться! Я заставлю тебя помнить! — Я помню, — ее тихий голос прозвучал громче его крика. — Я помню мальчика, который боялся своего отца. Который читал книги о другой магии. Который, возможно, мог стать другим. Но этого мальчика больше нет. Его уничтожили. И ты помог в этом. Он замер, будто ее слова были заклинанием, парализовавшим его. Он ждал криков, ненависти, борьбы. Но не этого. Не тихого, почти что сожаления. — Ты не понимаешь, — прошептал он, и его защита дала окончательную трещину. — Я понимаю, что боль порождает боль, — сказала Гермиона. — Но это не оправдание. Это объяснение. И оно делает тебя не более симпатичным. Оно делает тебя еще более трагичным и отвратительным. Он смотрел на нее, и в его глазах бушевала война между яростью, обидой и тем самым старым, затоптанным чувством, которое он пытался в ней разжечь. Внезапно он отшвырнул Омут. Драгоценная чаша с грохотом полетела в камин, ее содержимое на мгновение вспыхнуло ярким огнем и исчезло. — Ладно, — он выдохнул, и его плечи опустились. — Хорошо. Ты хочешь видеть во мне монстра? Видь. Ты хочешь ненавидеть? Ненавидь. Он подошел к ней, и в его движениях не было прежней уверенности, только усталая решимость. — Но ты останешься здесь. И я буду заставлять тебя смотреть на меня каждый день. До тех пор, пока в твоих глазах не появится хоть что-то, кроме этой жалости. Он повернулся и ушел, оставив ее одну с пеплом от сгоревших воспоминаний и страшной, новой реальностью. Он проиграл эту битву. Он пытался играть в любовь и потерял. И теперь, возможно, его месть станет только изощреннее. Потому что она увидела его слабость. И он никогда этого не простит. Трещина была не только в его маске. Теперь она была в самом фундаменте их ужасных отношений. И Гермиона не знала, что страшнее: ярость монстра или отчаяние раненого зверя, загнанного в угол собственной болью