The Gilded Cage / Позолоченная клетка

Комната Гермионы в Нотт-Мэноре была красивой тюрьмой. Позолоченные канделябры отбрасывали дрожащие тени на стены, обитые темно-зеленым шелком. Она стояла у окна, пальцы впились в холодный бархат портьер, глядя, как снег засыпает решетчатый узор на стекле. Дверь открылась без стука. Теодор вошел. В его руках был не поднос с едой и не чашки с чаем. Он нес изящную, выгнутую серебряную чашу на тонкой ножке, наполненную мерцающей, переливающейся жидкостью, которая словно состояла из самого света и теней. Омут Памяти. — Я принес кое-что, что принадлежит тебе, — его голос был непривычно тихим, без привычной язвительности или угрозы. Он поставил чашу на резной стол из черного дерева. — Вернее, тебе самой принадлежит. Ты просто забыла. Гермиона отшатнулась от окна, сердце заколотилось в груди. — Убери это. Я не хочу ничего вспоминать. Особенно с твоей помощью. — Но это самое важное воспоминание, Гермиона, — он приблизился, но не чтобы схватить ее. Он остановился в двух шагах, его глаза, цвета зимнего неба, изучали ее лицо с странной, почти болезненной интенсивностью. — Ты ненавидишь меня за то, кем я стал. За то, что я сделал. Но ты отказываешься видеть правду о том, кем я был для тебя. И кто ты была для меня. Еще тогда. — Ты был Слизеринцем. Сыном Пожирателя. — выдохнула она, сжимая кулаки. — Я был мальчиком, который сидел в двух столах от тебя в библиотеке, — поправил он мягко. — Которого ты иногда заставала на себе взглядом. И не отводила его сразу. Который видел в тебе достойного собеседника. Который хотел сблизиться с тобой несмотря на твое происхождение. И которого ты отвергла из-за его происхождения! Ледяная дрожь пробежала по ее спине. — Я не... — Видимой последствия Обливиейт оказались сложнее, чем я рассчитывал , — он перебил, и в его голосе впервые прозвучала не злорадство, а что-то похожее на боль. — но я не вру, ты замечала меня , Не Малфоя с его пафосом, не Забини с его самовлюбленностью. Меня. Тихого. Стеснительного. Того, кто прятал свой ум под маской безразличия. Как и ты прятала свою красоту за горой книг. Он сделал шаг к Омуту. Жидкость внутри заклубилась, и в ней мелькнул смутный образ: полки библиотеки Хогвартса, пятно солнечного света на столе. — Ты считала меня порядочным. В отличие от других. Ты восхищалась моим умом, когда я отвечал на вопрос Снейпа или Флитвика. Я видел это в твоих глазах. Ты любила мои волосы — такой неслизеринский беспорядок. И мои глаза. Ты думала, в них есть глубина. — Он говорил это не как победитель, а как заклинатель, вызывающий духа. Каждое слово било точно в цель, раскалывая ее защиту. — Молчи! — крикнула она, но в голосе уже была паника, а не ярость. Обрывки воспоминаний, давно похороненные под травмой войны и ненавистью к его семье, начали шевелиться в глубине сознания. Смутное чувство вины, когда она видела, как над ним смеются Крэб и Гойл. Мимолетное разочарование, когда он отказался присоединиться к Армии Дамблдора. Легкий румянец, пойманный на себе его взгляд за обеденным столом. — Ты наблюдала за мной, — его голос стал шепотом, гипнотическим. Он подошел к чаше, провел рукой над ее поверхностью. — И я наблюдал за тобой. Это была не одержимость. Не тогда. Это была тоска по временам, когда ты не знала кем является мой отец. Тоска двух одиноких изгоев в своих же мирах. Ты — потому что слишком умна. Я — потому что недостаточно жесток. Омут вспыхнул. И Гермиона увидела. саму себя в библиотеке. Она поднимает глаза от книги «Система магического права» и видит его. Теодор Нотт. Он сидит, подперев голову рукой, и читает «Темные искусства: забытые грани». Его волосы спадают на лоб. Он выглядит сосредоточенным, уязвимым. И она не отводит взгляд. Она смотрит на линию его скулы, на ресницы, на тонкие пальцы, перелистывающие страницу. И в ее груди шевелится что-то теплое и тревожное. Интерес. — Нет, — прошептала она, отступая. — Это не я. Это не правда. — Это самая чистая правда, — Теодор подошел к ней. Он не пытался ее коснуться. Он просто стоял, заставляя ее смотреть на него, на того мальчика, которым он был. — Ты могла полюбить меня. И ты думала, чувствовала, что влюблена в меня. Ты использовала мое имя, а может и образ, чтобы пережить муки, которые тебе доставил твой похититель в маске. Вот только под маской всегда был Я. — Ты стал злодеем! — выкрикнула она, и в голосе ее прозвучали слезы. — Ты украл меня! Держишь в плену! Ты насиловал меня! — Я забрал то, что всегда должно было быть моим! — его голос впервые сорвался на крик, в нем прорвалась вся накопленная ярость и боль. — Я пытался достучаться до тебя! Вернуть ту девушку, которая могла видеть во мне человека! Ты думаешь, мне нравится причинять тебе боль?! — Он схватил ее за плечи, тряхнул. — Это единственный язык, на котором ты теперь соглашаешься меня слушать! Единственный способ пробиться сквозь стену твоего презрения! Он отпустил ее, отступил, тяжело дыша. — Любовь не бывает идеальной, Гермиона. Она бывает грязной, болезненной, жестокой. Как эта война. Как эта жизнь. Но ты не можешь отказаться от нее. От себя. От тех чувств, что были у тебя ко мне. Он снова подошел к Омуту. — Взгляни. Взгляни и вспомни. Вспомни, кто ты. И кто мы. Он схватил ее за затылок — не грубо, но неумолимо — и наклонил ее лицо к мерцающей поверхности. Гермиона зажмурилась, готовясь к потоку навязанных воспоминаний. Но вместо этого Омут взбунтовался. Вместо нежных школьных сцен чаша выплеснула образ, от которого кровь застыла в жилах у них обоих. Они оба увидели его отца, старшего Нотта, в плаще Пожирателя. Увидели этот же кабинет, годы назад. И они увидели юного Теодора, лет четырнадцати. Он стоял, прижавшись к стене, лицо белое как мел, а его отец магией прижигал рану на его руке — в наказание за то, что Теодор посмел высказать сомнение в могуществе Темного Лорда. — Любовь — это слабость! — рычал старший Нотт. — Сила — это власть! Боль! Страх! Запомни это, мальчик! Запомни, или я выжгу это в твоей плоти! Юный Теодор не плакал. Он смотрел на отца с ужасом и ненавистью. И в его глазах горела та самая боль, которую он теперь причинял Гермионе. Кадр сменился. Теперь Теодор, чуть постарше, тайком читает в библиотеке книгу по оккультной философии. Он натыкается на древний текст о «симбиотической магии» — о связи, где сила одного усиливается волей другого, о союзе, основанном не на подчинении, а на взаимном признании. В его глазах вспыхивает надежда. А потом страх. Он оглядывается, прячет книгу, как будто совершил преступление. Омут погас, исчерпав энергию этого шокирующего откровения. В комнате повисла гробовая тишина. Теодор стоял, опустошенный, его рука бессильно отпустила Гермиону. Он пытался показать ей ее собственную невинную влюбленность, а Омут, этот объективный регистратор правды, показал источник его собственной боли. Его урок о "неидеальной любви" обернулся против него. Гермиона смотрела на него, и ее ненависть вдруг стала сложнее. В ней появилась капля понимания. Он не родился монстром. Его научили быть им. Его искалечили. Его собственная идея о связи, возможно, изначально искала не насилия, а чего-то иного, но была извращена уроками отца. — Ты... — ее голос сорвался. — Ты тоже... Он резко выпрямился, и маска холодной жестокости снова набежала на его лицо, но теперь в ней были трещины. — Ни слова, — прошипел он, и в его голосе слышалась паника. — Ни слова об этом. Это ничего не меняет. Но это меняло все. Он пришел сюда, чтобы манипулировать ее прошлым, а вместо этого вывалил к ее ногам свое собственное, обнаженное и окровавленное. Он схватил Омут, его пальцы дрожали. — Забудь, что ты видела. Это не имеет значения. Но он отступал к двери, как побежденный, не в силах выдержать взгляд ее глаз, в котором теперь читался не просто ужас, а прозрение. Его самая тщательно скрываемая слабость, его позор был выставлен напоказ. Не перед врагом, а перед той, чьего признания он так жаждал. Дверь захлопнулась. Гермиона осталась одна с гудящей тишиной и ужасающей истиной: ее мучитель был не просто монстром. Он был жертвой, которая сама стала палачом. И эта мысль была страшнее любой ненависти.