The Gilded Cage / Позолоченная клетка

Особняк «Серебристая Лилия». Начало марта 1994 года. Тишина в особняке была тяжёлой, налитой невысказанными словами и подавленными желаниями. Теодор стоял на пороге гостиной, наблюдая, как Гермиона чинит пером край старой книги. Её пальцы двигались с привычной ловкостью, но во всей её позе читалась отстранённость, словно она была лишь изящным автоматом, лишённым души. Эта стена, которую он сам возвёл и которую теперь не мог разрушить, сводила его с ума. Он неделями пытался быть терпеливым. Пытался заслужить, вымолить, купить её внимание. Но её взгляд всегда оставался пустым или полным ненависти. Он не выдержал. Ему нужно было — всего на мгновение — почувствовать, что он не монстр. Что его можно хоть как-то желать. Его рука сжала палочку в кармане. Сердце колотилось с гулким, постыдным ритмом. Это был низкий, отчаянный поступок. Но он больше не видел иного пути достучаться до неё. — Гермиона, — его голос прозвучал непривычно тихо. Она подняла на него глаза. Ни страха, ни злости, лишь усталое равнодушие. Это равнодушие и стало последней каплей. Imperio. Заклинание вырвалось беззвучным шёпотом, но сила его ударила по ней физически. Она вздрогнула, и её взгляд мгновенно стал гладким, стеклянным. На её губы лёгла лёгкая, безмятежная улыбка, не имеющая ничего общего с её настоящей улыбкой. Боль в его груди сменилась горьким торжеством. Вот она. Его. Послушная. Без страха. Он медленно приблизился, его пальцы дрожали, когда он коснулся её щеки. Кожа была тёплой и живой под его прикосновением. Она не отпрянула. — Встань, — мягко приказал он. Она подчинилась, её движения были плавными, почти грациозными. Он вел её в спальню, и она шла за ним, как сомнамбула, её стеклянный взгляд был устремлён в никуда. В комнате он остановился, глядя на неё. Эта покорность была и прекрасна, и ужасна одновременно. — Я хочу тебя, — прошептал он, и его голос сорвался. Это была правда, вывернутая наизнанку, лишённая всякой поэзии. — Покажи мне, что ты тоже хочешь меня. Её руки поднялись и сами начали расстёгивать пуговицы его камзола. Движения были точными, быстрыми, лишёнными всякого стыда или сомнения. Он замер, затаив дыхание, наблюдая, как его одежда падает на пол под её безжизненными пальцами. Затем её пальцы потянулись к его пояснице, расстегнули пряжку, помогли ему снять брюки. Он стоял перед ней обнажённый, возбуждённый, уязвимый, а она смотрела на него с той же бездушной, сладкой улыбкой. — Теперь себя, — выдохнул он. Она повиновалась. Шелковое платье соскользнуло с её плеч с тихим шорохом, обнажая тело, которое он знал наизусть и которое всегда от него отстранялось. Теперь оно было его. Полностью. Он притянул её к себе, и её тело мягко прильнуло к нему, без сопротивления. Его поцелуй был жаден и полон отчаяния. Её губы отвечали ему с идеальной, выученной страстью, но в них не было огня, лишь холодное исполнение приказа. Он опустил её на кровать, и её тело приняло его вес без протеста. Он вошёл в неё, и она обвила его ногами, её движения стали ритмичными, идеально совпадающими с его толчками. Это было самое прекрасное и самое отвратительное, что он когда-либо испытывал. Её тело было раем, но её разум в ссылке. Каждый её стон, каждый вздох был спланирован им, лишённый собственной воли. Он двигался, пытаясь забыться в этой иллюзии, но чем яростнее был его напор, тем острее становилась боль от осознания фальши. Он закрыл глаза, пытаясь представить, что это по-настоящему, что её пальцы, впивающиеся в его спину, — это страсть, а не команда. Что её шепот его имени это признание, а не заклинание. Когда волна накрыла его, это было не экстазом, а падением в бездну. Он рухнул на неё, чувствуя, как её сердце ровно бьётся под его грудью. Иллюзия была совершенной. И абсолютно пустой. Он лежал так несколько мгновений, собираясь с духом. Потом откатился от неё, взял палочку и тихо прошептал: Finite Incantatem. Эффект был мгновенным и душераздирающим. Безмятежная маска на её лице треснула, сменившись сперва лёгким недоумением, а затем леденящим ужасом и осознанием. Она почувствовала липкость между ног, его запах на своей коже, память о том, что её тело делало, в то время как разум был пленён. Она не закричала. Она просто свернулась калачиком, отползла к изголовью кровати и уставилась на него широко раскрытыми глазами, в которых читалось такое глубокое, такое бездонное предательство, что ему захотелось вырвать себе сердце. — Уйди, — её голос был беззвучным шёпотом, полным стеклянной осколочной боли. — Нет, — ответил он с той же тихой твёрдостью. Он не стал одеваться. Он остался сидеть на краю кровати, спиной к ней, демонстрируя ей всю свою уязвимость, все шрамы на своей спине — и физические, и душевные. Долгое время царила тишина, прерываемая лишь её прерывистым дыханием. — Я ненавижу тебя, — наконец выдохнула она, и в этих словах не было прежней злости, лишь истощение и отчаяние. — Знаю, — он повернулся к ней. Его лицо было бледным, глаза сияли лихорадочным блеском. — Но это был единственный способ. — Способ? — она горько рассмеялась, и звук был похож на треск льда. — Способ чего? Убедиться, что я прекрасная кукла, которая умеет шевелиться под твои команды? — Способ почувствовать, что ты не смотришь на меня с отвращением! — его голос сорвался на крик, и он тут же сжал кулаки, пытаясь взять себя в руки. — Способ хоть на минуту перестать быть тем монстром, в которого ты меня превратила. Она смотрела на него, и в её взгляде медленно проступало нечто большее, чем ненависть. Понимание. Страшное, невыносимое понимание. — Ты сломал меня, Теодор. Окончательно. — Нет, — он покачал головой, и в его глазах стояла такая бездонная тоска, что стало страшно. — Я пытаюсь собрать нас обоих. Любой ценой. Даже такой. Потому что я не могу без тебя. Я не могу быть никем без твоего взгляда на меня. Даже если это взгляд ненависти. Это лучше, чем ничего. Он встал, наконец начал одеваться. Его движения были медленными, усталыми. — Я применил к тебе Империус, потому что был слаб. Потому что хотел хоть каплю твоего мнимого согласия. Но я не стану оправдываться. Я — то, что ты сделала из меня, Гермиона. И сегодня ты это увидела. Не монстра. Не рыцаря. Просто сломленного человека, который не знает, как ещё заставить тебя увидеть в себе человека. Он оделся и дошёл до двери. Рука на замке дрожала. — Спи. Завтра… завтра будет новый день. И мы продолжим. Мы будем продолжать, пока либо не умрём, либо не научимся дышать этим ядом друг без друга. Он вышел, закрыв за собой дверь. Гермиона осталась одна в постели, пахнущей им и её позором. Она провела рукой по своему телу, чувствуя, где его пальцы оставили следы. И к ужасу своему, она чувствовала не только отвращение. Где-то глубоко внутри, под слоями боли и предательства, шевелилось что-то тёплое и липкое — жалость. И это было хуже любой ненависти.