The Gilded Cage / Позолоченная клетка

Особняк «Серебристая Лилия». Середина марта 1994 года. Тишина после инцидента с Империусом была звенящей и хрупкой, как лёд на луже перед самым рассветом. Теодор стал тенью, появляясь лишь чтобы оставить еду, его взгляд, полный стыда и новой, ледяной отстранённости, скользил мимо нее. Но именно эта отстраненность дала Гермионе надежду. Он сломался. И сломанный враг — уязвимый враг. Когда он вошёл в её комнату с потрёпанным конвертом в руках, её сердце не дрогнуло. Его рассказ о деде, одержимом временем, его усталые, почти отрешённые слова о том, что он «устал бороться с призраком» — всё это она пропустила мимо ушей. Её интересовали только бумаги в конверте. Схемы. Расчёты. Ключ. Он повёл её в свою спальню, показал потайной ящик. Кристальный ключ в его руке бил холодным, зловещим светом, когда он протягивал его ей. — Потому что я хочу посмотреть, что ты выберешь, — сказал он, и в его голосе звучала вымученная, театральная усталость. — Действительно ли ты так хочешь сбежать от меня. Она не поверила ни единому слову. Это была слишком идеальная уступка, слишком красивая капитуляция. Это была ловушка. Но ловушка, в которую она была готова броситься. Молча, вырвав ключ из его рук, она развернулась и почти побежала по коридору, не оглядываясь. Её шаги гулко отдавались в тишине особняка. Она не видела выражения его лица позади — может быть, торжества, может быть, страха. Ей было всё равно. В подвале кристалл встретил её тихим, мощным гулом, будто чувствуя приближение ключа. Она подошла вплотную, её пальцы сжали холодный кристалл-ключ. И тут же из глубин камня на неё хлынули образы. Она увидела их с Теодором, сражающихся спиной к спине. Увидела, как он закрывает её от заклинания. Увидела себя у его постели. Возможное будущее. Красивое. Героическое. То, что могло бы заставить её усомниться. Сердце её сжалось. Искушение было огромным, сладким и ядовитым. Остаться. Исправить. Спасти. Но потом в памяти всплыли другие образы. Его руки, срывающие с неё одежду. Его дыхание на её лице, когда он ломал её волю. Боль. Унижение. Заклинание Империуса, превратившее её в марионетку. Эти образы были реальными. А то, что показывал кристалл — лишь возможности. Вероятность. Игрушка для манипуляции. «Нет, — сказала она сама себе с железной решимостью. — Я не обязана расплачиваться за его исправление. Моя жизнь — не искупительная жертва». Её рука не дрогнула. Она с силой вогнала ключ в основание кристалла. Мир взорвался светом и рёвом. Энергия ударила по ней, вырвав из груди крик. Её отбросило назад, и она ударилась о каменную стену. Последнее, что она увидела перед тем, как сознание помутнело, — это фигура Теодора, появившаяся в проёме лестницы. Не торжествующая. Не манипулирующая. А абсолютно опустошённая. С лицом человека, который только что потерял всё. И в его глазах читалось не безумие, а бездонное, всепоглощающее отчаяние. Её вырвало из времени. --- Очнулась она от знакомого запаха — воска, старого дерева и сладковатого аромата тыквенного сока. Под щекой чувствовался грубый, но мягкий ворс ковра. И голоса. Такие родные, что сердце сжалось от боли. — …должны были обыскать его ещё раз! Я же говорил! — это был Рон, его голос срывался от волнения. —Мы обыскали, Рон. Там ничего нет. Она просто исчезла. Гермиона медленно открыла глаза. Она лежала на ковре в гостиной Гриффиндора. Огненный свет камина отбрасывал тени на встревженные лица Гарри и Рона, которые сидели напротив, склонившись над какой-то картой. Она пошевелилась, издав тихий стон. Два взгляда устремились на неё. — Гермиона! — они ринулись к ней, почти опрокинув стол. Их руки подхватили её, усадили в кресло. На неё смотрели пара широко раскрытых, полных слёз глаз. — Где ты была? Что случилось? Ты ранена? — вопросы сыпались на неё, как из ведра. Она смотрела на них, на их родные, любимые лица, и чувствовала ничего. Лишь ледяную, всепоглощающую пустоту. И стыд. Такой глубокий, что его хотелось скрыть навсегда. Она коснулась пальцами своего виска, изобразив слабость и замешательство. —Я… я не помню, — её голос прозвучал хрипло и неузнаваемо. — Последнее, что помню это бал. Святочный бал. А потом пустота. Она опустила голову, пряча глаза. Это была идеальная ложь. Правда была слишком ужасной, чтобы делиться ею. Слишком постыдной. Она не могла рассказать им о неделях, проведённых в плену у одержимого Нотта. О том, как её тело порой отзывалось на его прикосновения. О том, что она бросила его в прошлом, смотря ему в глаза, полные отчаяния. — Амнезия, — прошептал Гарри, и в его голосе зазвучала облегчённая жалость. — Снова. Бедная, ты, должно быть, так напугана. Рон обнял её за плечи, и она застыла, едва сдерживая дрожь. Его прикосновение было добрым, братским. Но оно жгло кожу, напоминая о других прикосновениях. — Всё хорошо, — пробормотал Рон. — Ты дома. Ты в безопасности. Она кивнула, уткнувшись лицом в его плечо, притворяясь, что ищет утешения. Но внутри была лишь ледяная пустота. Она была дома. Она была в безопасности. Но часть её, тёмная, испорченная часть, навсегда осталась в том особняке, в 1994 году, с человеком, которого она предала, выбрав собственную свободу. И она знала, что образ его опустошённого лица будет преследовать её вечно. Она сбежала. Но победа отдавала вкусом пепла и loneliness. Особняк «Серебристая Лилия». 1994 год. Теодор Нотт стоял на коленях в пустом подвале перед почерневшим, потрескавшимся кристаллом. Ключ валялся рядом, его свет погас навсегда. Он был абсолютно один. Тишина особняка давила на него, густая и окончательная. Он проиграл. Не силой, не хитростью. Он дал ей выбор — последнюю, отчаянную попытку доказать, что между ними есть что-то настоящее. И она своим выбором доказала обратное. Он не закричал. Не разгромил подвал. Он просто сидел на холодном камне, и по его лицу текли тихие, беззвучные слёзы. Он предложил ей всё — свою одержимость, свою боль, своё уродливое, исковерканное чувство. И даже шанс уйти. И она ушла. Он остался один. В прошлом. В пустоте. Его великая игра закончилась. И единственным призом оказалось бесконечное, ничем не нарушаемое одиночество. Он поднял голову и посмотрел в тёмный, безжизненный кристалл. В его потухшей поверхности не отражалось ровным счётом ничего.