I can still bear it, because I'm still able to hold it in

Чанбин вышел из магазина и увидел Хёнджина, сидящего на корточках с альбомом для акварели и красками. Он выглядел слегка взволнованным. Даже с расстроенным выражением лица он выглядел великолепно, его длинные волосы обрамляли идеальные черты. «Ты в порядке?» Хёнджин поднял взгляд на мужа и неловко улыбнулся. «Да, я просто…» Он смущённо почесал затылок. «Просто рисую, как может выглядеть наш будущий ребёнок. Знаешь, просто обдумываю идеи, ничего серьёзного». У Чанбина упало сердце. Он поставил продукты на стол и сделал вид, что этикетки на молоке и лапше быстрого приготовления его волнуют гораздо больше, чем на самом деле. «Да? Хм, и как он выглядит?» Хёнджин покачал головой. «Я сильно размазал глаза. Ну и ладно». Он бросил альбом обратно на полку и начал расставлять акварель и кисти. «Ладно…» Слава богу. Чанбину не нужно очередное напоминание о его некомпетентности. Смотреть на ребёнка, которого они могли бы иметь, но не имеют. На маленького ребёнка, который никогда не появится. Это был намёк? Хёнджин хотел напомнить Чанбину об этой несбыточной мечте? Он издевается над ним? Он смеётся над ним. Он ненавидит его. «Спасибо, что принёс продукты, дорогой». Хёнджин подошёл сзади и обнял Чанбина за талию своими длинными мускулистыми руками. Он нежно поцеловал его в щеку и уткнулся носом в шею. Пожалуйста, перестань быть таким милым. Пожалуйста, кричи на меня. Скажи мне, какой я ужасный. Что жениться на мне было ошибкой. Скажи мне правду. Вместо этого Хёнджин ещё крепче прижал мужа к себе и вдохнул его запах, уткнувшись лицом в изгиб шеи Чанбина. «Итак, день после овуляции. Готов к любви?» — игриво улыбается он, его руки скользят вверх по телу Чанбина, сжимая его грудь. Чанбин не может сдержать улыбку, появляющуюся на лице, когда муж прикасается к нему. Даже если это означает пережить очередное разочарование. Поэтому он кивает. *** Он не чувствует своих рук. Они просто безвольно лежат перед ним, пока он лежит на боку. Хёнджин держится за ногу Чанбина, трахая его сзади. Своих ног он тоже не чувствует. Они не то чтобы онемели, просто… они словно перестали быть частью его тела. Если Хёнджин отпустит его прямо сейчас, Чанбин просто рассыплется и растает на кровати. Его тело медленно сдуется, как бесполезная забытая секс-кукла. И по мере того, как его тело постепенно исчезает, единственное, что найдёт Хёнджин, — это матка, покинутая организмом. На шее Чанбина появилось ещё больше багрово-красных пятен. «Я люблю тебя», — простонал Хёнджин ему в челюсть, облизывая и покусывая. Он всегда бормотал что-то невнятное, когда был на грани оргазма. «Чёрт, как же я тебя люблю, зайка. Сделаю из тебя папочку. Заполню тебя как следует». Эти слова звучали так сексуально в первые годы их отношений, когда они дурачились и их главной целью было доставить друг другу удовольствие. Вероятно, это и сейчас одна из целей Хёнджина, но Чанбин не уверен, готов ли он это принять. Рука Хёнджина находит клитор Чанбина, и тот шипит. Он горит. Может быть, от толстого члена мужа, трущегося о сухие стенки влагалища, может быть, потому что он знает, что прикосновения к клитору не принесут ему облегчения, а только раззадорят на весь оставшийся день. Тем не менее, его муж так старается, что хочет его баловать. Хоть кто-то здесь должен чувствовать, что хорошо справляется. Впрочем, Хёнджин тоже. Он старается изо всех сил, соблюдая ограничения, которые Чанбин установил для них. В основном для себя. Конечно, он заставляет его принимать добавки и запрещает ему принимать горячие ванны, но больше всего ограничений он накладывает на себя сам. Иногда даже на бесполезные. Например, когда он убедил Хёнджина, что ему больше нельзя лапшу, потому что она может повлиять на его фертильность. Как, черт возьми, лапша может повлиять на его фертильность? Чанбин просто… Он чувствует, что должен себя ограничивать. Хёнджин щиплет Чанбина за клитор, и тот кричит. «Так-так, зайка», — он наклоняется и облизывает губы Чанбина, целуя его всхлипы. «Какой красивый голос, такие красивые губы, какая милашка, только для меня, красавец, такая красавец». Хёнджин не понимает, насколько Чанбин не хочет оргазма, но ему и не следует этого знать. «Кончай, малыш. Выдаи мой член своей прелестной киской». С этими словами он кончает, а его рука энергично работает над клитором партнёра. Чанбин издаёт пронзительный стон, и его влагалище сжимается, всасывая сперму Хёнджина. Он трёт ноги, пытаясь хоть немного облегчить послеоргазменную чувствительность, но знает, что это не поможет. Он просто размазывает свою влагу по внутренней стороне бёдер. «Милашка, мой малыш, моё солнышко», — Хёнджин целует Чанбина по лицу, опьянённый его оргазмом. «Идеальный зайчик, так скоро забеременеешь, такой хороший муж». Слова Хёнджина обрушиваются на Чанбина со всех сторон. Дыхание Чанбина прерывистое, он пытается не обращать внимания на боль в паху. Хёнджин обнимает его за талию и нежно гладит живот, прижимая к себе любовника, пока его член медленно расслабляется внутри. «Ты не сквиртил уже несколько месяцев». «...да?» Несмотря на апатичное состояние, румянец заливает его щеки. «Раньше я постоянно заставлял тебя сквиртить», — Хёнджин уткнулся носом в шею Чанбина. «Лизал тебя до слёз и дрожи, твои ноги судорожно дергались в воздухе, твои соки хлестали мне по лицу. Я скучаю по твоему вкусу, малыш. Ты уверен, что не позволишь мне полизать твою сладкую киску? По крайней мере, не в период фертильности». Чанбин качает головой. «Пожалуйста… Я и крови не боюсь, если ты понимаешь, о чём я». Хёнджин целует его в шею. Чанбин стряхивает его прикосновение. «Не глупи», — он издаёт дрожащий смешок. «Бле-бле-бле», — Хёнджин скалит зубы и дразнит, высовывая язык, а затем игриво откидывает Чанбина на другой бок, ставя их лицом к лицу. Он улыбается, его глаза ласково щурятся, и он уткнулся лицом в грудь Чанбина. Чанбин вздыхает и зарывается лицом в мягкие волосы Хёнджина. Его вход горит. Клитор раздражён. Влагалище кажется слишком пустым и слишком полным одновременно. И он просто знает, что его трубы бесполезны, яичники пусты, вся матка бесполезна. И он знает, что будет терпеть это снова и снова до конца своей жизни. *** Зарождение не состоялось. Чанбин больше ничего не ожидает. *** Сегодня Хёнджин спросил Чанбина, всё ли с ним в порядке. После этого Чанбин убежал. У него скоро овуляция, они должны были заняться любовью сегодня. И вчера. Но Чанбин больше не может заставить себя посмотреть в глаза Хёнджину. Как он может предложить себя ему, после того как оказался таким бесполезным. Как долго они пытались? Как долго Хёнджин был вынужден трахаться со своим никчемным мужем безрезультатно? Его конечности снова немеют. Чанбин не курит, никогда не курил, ради собственного здоровья, ради будущего ребёнка. Тем не менее, что-то заставило его пойти в ближайший круглосуточный магазин и купить пачку сигарет с дешёвой зажигалкой. Какое это имеет значение сейчас? Неважно, здоров он или нет, его сердце безвозвратно сломано. Он сидел на одинокой скамейке под сломанным уличным фонарём, единственным источником света был телефон, часы показывали 25:21. Хёнджин звонил ему трижды и оставил миллион сообщений. Он говорил, что всё в порядке, если он хочет побыть один, они могут сделать перерыв, что ему очень жаль, что он просто хочет, чтобы Чанбин был дома и в безопасности. Чанбину приходится напрягать всю свою силу воли, чтобы не разбить телефон об тротуар. Кашель вырывается из горла, он не привык к дыму, наполняющему лёгкие. Столько лет потрачено на попытки улучшить своё тело, на попытки поправить здоровье, а оказалось, что он инвалид и бесполезен с самого рождения. Чанбин больше не хочет плакать. Его взгляд устремлён вдаль. На улице холодно. Он так спешил сбежать от любви мужа, что даже не надел куртку. Единственное жжение, которое он чувствует, – это матка. У него не месячные, он не болен. Просто теперь она постоянно болит. Постоянное напоминание. Телефон снова вибрирует. «Чанбин. Я люблю тебя». Чанбин издает нечто среднее между смехом и хрипом и выключает телефон. В этот момент он слышит шаги. Он клянется, что если это Хёнджин, то упадет на землю и начнет биться головой об асфальт, не в силах выносить тихий голос своего возлюбленного. Вместо этого он видит в темноте силуэт незнакомого мужчины. «Можно сигарету?» *** В животе урчит. Слюна капает изо рта, на языке едкий привкус. Он трясётся над унитазом, вцепившись в сиденье. Внутри спазмы, кислота булькает, пенясь, вырываясь изо рта. Чанбин давится желудочным соком, пена хлюпает из уголков губ, дурно пахнущая жидкость капает с подбородка в унитаз, вода в котором уже приобрела отвратительный шартрезный цвет. Частички коричневато-красного цвета растворились в этой вонючей смеси. Он ничего не ел. Он понятия не имеет, чем именно очищается его организм. Рвота всё ещё текла, смешиваясь со слезами и соплями. Веки слипались – гной или что-то ещё – кто знает. Чанбин пытается вытереть лицо, но руки не слушаются. Они тянутся к животу. Что-то движется. Что-то движется в его животе. Он чувствует, как оно скользит, растягивая кожу и мышцы, извивается и скручивается в желудочно-кишечном тракте. По крайней мере, он так думал. Ощущение влаги между ног раскрыло правду. Он стянул нижнее белье, но обнаружил, что оно скользкое от крови, выделений, спермы и желеобразного гноя. Его снова вырвало в унитаз, на этот раз изо рта хлынула та же жидкость, что окрасила его боксеры, от чего он задыхался ещё сильнее, что привело к приступу кашля, разбрызгивая кашель по стенам. Боль невыносима, ломота невыносима. Но самая сильная пытка — это подступающее чувство вины. Хёнджин. Он подвёл мужа. Он не заслуживает… Ничего не заслуживает. Чанбин смотрит себе между ног. Он знает, что не так. Всё это время что-то его сдерживало. Удовольствие. Его собственное удовольствие. Он такой эгоист. Ему следовало сделать это раньше. Он был слишком сосредоточен на себе, конечно же, они не могли зачать. Боже, как он мог быть таким эгоистом. В шкафчике в ванной ножницы. Руки дрожат. Он полностью снимает боксеры, слизь прилипает к коже. Он раздвигает ноги. Кровавая сперма продолжает сочиться и уже собирается на полу и просачивается в межплиточные швы. Черви скользнули в щели. Он раздвинул губы между ног и нащупал бугорок. Вот он. Теперь он ощущался как отвратительная личинка, спрятанная под коконом. Он вытирает складки рукой, чтобы было не так скользко. Половые губы раздвинуты, обнажая клитор. Руки дрожат. Ножницы крепко сжаты в пальцах. Лезвия у бугорка. Дыхание Чанбина дрожит, рыдания вырываются изо рта. Он чувствует, как холодные края касаются его клитора. Он дрожит. Он медленно сжимает ручки. Давление начинает причинять боль, когда лезвия постепенно сближаются. А затем… Щелчок. Ножницы режут его губу, рука дергается. Он шипит. Слёзы смывают туман, застилающий глаза. Черви исчезли. Из влагалища ничего не течёт. Всё ещё видны небольшие лужицы рвоты, вытекшей из унитаза. Чанбин пытается вытереть слёзы. Он трогает живот. Он понимает, что у него задержка месячных. *** Чанбин любит Хёнджина. Больше всего на свете. Больше самой жизни. Если счастье Хёнджина означает отказ от своего, пусть будет так. «Хёнджин». Хёнджин отрывает взгляд от экрана телефона и смотрит на мужа, сидящего напротив него за столом. «Да, хён?» Он делает ещё один глоток холодного американо, своего лекарства от сонливости по утрам. Чанбин кусает губу. Он так долго репетировал этот разговор в голове, но, конечно же, слова вылетают из него, как только наступает долгожданный момент. Он претворяется храбрым. «Ты же знаешь, как я, э-э… последнее время отказывал тебе в сексе… За что мне очень жаль». Хёнджин хмурится и качает головой. «Малыш, тебе не за что извиняться. Я понимаю, как тебе было тяжело, и…» «И…» — перебивает Чанбин, — «Ну, это потому, что я плохо себя чувствовал. Потому что… Я… я…» Чанбин чувствует, как к горлу подступает рвота. — «Я беремен». Хёнджин тупо моргает. «Э». Он не уверен, что правильно расслышал. Чанбин сглатывает жидкость, выливающуюся из желудка, и пытается снова. «Хёнджин, я беремен. Я беремен твоим ребёнком». У Хёнджина отвисает челюсть. Несколько секунд он выглядит ошарашенным, а затем, охваченный любовью к мужу, бросается через стол, жаждущий прикоснуться к нему как можно скорее, и опрокидывает его чашку с американо. Он издаёт ещё больше испуганных звуков, пытаясь поймать её, прежде чем она упадёт на ковёр и окрасит его в цвет кофе. Чанбин не может сдержать улыбки, глядя на мужа, такого уверенного и обаятельного с другими, но такого милого и глупого с ним. Хёнджин резко ставит чашку на стойку (она опрокидывается в ту же секунду, как он её отпускает) и бросается на мужа, садясь на него верхом. «Чёрт возьми, дорогой, я… я просто… я не знаю, что сказать!» Хёнджин невнятно бормотал, не в силах закончить предложение, потому что слёзы счастья катились по его щекам. «Я знал, что наступит нужный момент, детка, я знал». Хёнджин не знал, что делать с чувствами, переполнявшими его, бурлящими и выливающимися наружу. Он осыпал его лицо поцелуями и обнял так крепко, что Чанбину казалось, вот-вот сломаются рёбра. «Не могу поверить», — Хёнджин уткнулся носом в шею Чанбина, наслаждаясь запахом мужа и ощущением его кожи. — «Я так сильно тебя люблю, чёрт... И ребёнка. Нашего ребёнка. Боже мой, Чанбин, у нас будет ребёнок!» Он лучезарно улыбнулся. Чанбину хотелось, чтобы рёбра действительно сломались и пронзили лёгкие. «Да, трудно поверить!» Он улыбнулся как можно искреннее. «Чёрт возьми, это, кажется, самый счастливый день в моей жизни». Улыбка Хёнджина становилась всё шире. Он поцеловал Чанбина в губы, не раскрывая рта. «Я люблю тебя. Мне нужно говорить это чаще. Я люблю тебя». Чанбин изо всех сил старался не растерять улыбку. «Я тоже тебя люблю, Хёнджин. Так сильно». *** Паразит растёт. *** Хёнджин — замечательный муж. Как и ожидалось, он не позволяет Чанбину делать практически ничего. Хёнджин всегда относился к Чанбину гораздо мягче, чем тот мог выдержать, но теперь казалось, что Хёнджин считал своего мужа стеклянным. Его прикосновения такие нежные, даже когда он силой толкает Чанбина обратно в кровать, заставляя его расслабиться. И, честно говоря, Чанбину больше всего хочется что-то делать. Каждый раз, когда он остаётся спать, его мысли возвращаются к мысли о том, что Хёнджин заботится о будущем ребёнке, который ему не принадлежит. Чанбин никогда не расскажет Хёнджину об этом. Его муж заслуживает беременного партнера, чувство выполненного долга. Если это то, что нужно, чтобы Чанбин был идеальным для Хёнджина, то так тому и быть. Он будет нести бремя, вынашивая ребёнка. Он родит и будет кормить. Он будет наблюдать, как он растёт. Он будет видеть, как Хёнджин его любит. И он умрёт, так и не рассказав никому из них правду. Как только Хёнджин уходит на уроки танцев, Чанбин встаёт с кровати. У него болит грудь, но он считает глупым, что Хёнджин думает, будто это должно помешать его трудоспособности. Он всего на месяце беременности, у него даже нет животика. Может быть, Хёнджин просто слишком взволнован. Чанбин тоже должен быть взволнован. Поскольку его трудолюбивый муж занят работой, Чанбин мог бы взять на себя роль образцовой домохозяйки и убрать квартиру. Он пылесосит, слушая музыку, чтобы заглушить детский плач в голове. Он слышал его уже какое-то время. После этого он берёт пачку салфеток, чтобы стереть пыль с полок в спальне. Там хранились пара фотографий в рамках, фигурки покемонов, спортивные трофеи и бесчисленное количество альбомов для рисования. Чанбин перестаёт вытирать пыль и берёт тот, которым сейчас пользуется Хёнджин. Он открывает последние развороты, которые муж ему уже показывал. Они были полны карандашных набросков Чанбина. Хёнджин редко рисовал людей, предпочитая натюрморты, но Чанбин был единственным исключением. Чанбин ненавидит, как великолепно он выглядит на рисунках мужа. Он перелистывает старые страницы. Бабочки, цветы – всё написано с присущим Хёнджину художественным чутьём. Смелые формы в приглушённой палитре и чувства, вложенные в каждую работу. Чанбин никогда не видел никого с такой прекрасной душой настоящего художника. Просто глядя на мазки кисти, Чанбин мог читать мысли автора. Или, может быть, это как-то связано с тем, что автором был его муж. Как бы то ни было, Чанбин мог только восхищаться выражением внутреннего мира Хёнджина. Когда Чанбин снова перелистывает страницу, он вспоминает, как Хёнджин сказал ему, что нарисовал их будущего ребёнка. Вот он. Почти законченная работа акварелью. Руки Чанбина дрожали, когда человек на картине посмотрел на него. О боже. У него были его глаза.