их сгоревшие мечты

Бурная середина недели – ад для каждого человека на земле. Люди снуют туда-сюда выполняя свои обязанности. Солнце смотрело им в спины и желало всякий раз лучшего начала дня. А горячий кофе согревал порой холодным утром. Всё вокруг напоминало утреннюю сказку. Только вот в сказке никто не начинает утро с сигареты, кастета и вопроса: “Кто, блядь, опять проебался?”. Нет правда, Феликсу самому надоедает просыпаться и понимать, что пора снова кого-то отучать дышать через нос. Если бы всё шло без проблем – базару зиро. А так его парни вечно успевали вляпаться во всё что можно и нельзя. Им будто нравится реакция Феликса на их провалы. Мазохисты ей-богу. Вот самый яркий тому пример – Джисон. В то время как его сводный брат цвёл и пах, школьнику приходилось каждый день бороться за жизнь. Если Феликс уже за что-то зацепился, то просто так не отпустит. Даже вспоминать не хотелось утро после того самого злополучного дня. Не так страшно было отхватить за своевольничество кулаками и ногами, как терпеть настроение Феликса. Он мог воспитывать их сколько угодно, но видеть его в подобном состоянии – невыносимо. Будто от язвительности его ответов зависело его выживание. А если он скажет больше трёх слов – ему пуля пробьет череп. В последнее время его работа и парни доставляют больше хлопот, чем обычно. Но естественно он держался молодцом и продолжал проводить воспитательные беседы. Мутузить людей, между прочим, тоже физически сложно. Боль в мышцах никак не отпускает. Зажав сигарету меж зуб, Феликс внимательно пилил экран ноутбука. Он сидел на потрёпанном жизнью диване рыжего оттенка. Позади него был небольшого размера зал, где стояла арена для боёв, также висело пару груш в противоположной стороне. И там же стоял турник, скамья для пресса, штанги и блины, тяга верхнего блока. Такой себе скромный заброшенный спортзал. Прошлые владельцы забросили бизнес, потому что зал не приносил им должного дохода. И по всей видимости он их явно достал – они не стали продавать оборудование. Просто оставили несколько тренажёров здесь ржаветь и покрываться плесенью. Закрыв спортзал на замок, они видимо надеялись, что никто не станет лезть в эту глушь и не обнаружит такую находку. Что ж, Феликс облазил все заброшенные здания в поиске их так называемого укрытия. И нашёл, как ни кстати, самый приличный вариант – это даже лучше, чем он мог себе представить. Для кого-то это место даже домом стало – убегающим из ада подросткам больше негде было остаться. Феликс раскошелился и починил вытянутый со свалки мини-холодильник, ещё там же нашёл диван и небольшой столик. Чуть позже парни раздобыли стеллаж, на котором теперь храниться всякая дребедень или их личные вещи. Также именно Феликс наполняет холодильник продуктами. Да, он не отличался набором высококачественных продуктов и полки не валились от количества еды. Но выбирал с умом: в первую очередь вода, затем рис, овощи, и в редких случаях мясо, когда то было по скидке. Для него было важно, чтобы парни не выглядели как дрыщи и чтобы побеждали в драках. Соответственно, для больших физических нагрузок нужно больше еды – Феликс это всё парням предоставляет. Так что у ребят были все причины держаться за главаря и не сдавать его ни при каких раскладах. К нему стекались те, кто уже опустил руки – потерянные пацаны, у которых мир давно потух и не маячил даже сбоку. Жить они вроде бы не хотели, но и умереть как-то не вышло. А тут такой кадр – Феликс. Он устраивал им такие жизненные спецэффекты, что желание жить возвращалось с оглушительным щелчком. Не успевали опомниться, как уже боялись умереть – всерьёз, по-настоящему. И крутились, как заведённые, будто сама смерть дышала в затылок и оступиться было нельзя. Постоянная опасность, напряжение, вражда со всех сторон – и вот ты снова чувствуешь. Страх, азарт, злость, жажду… жизнь возвращается, даже если ты её не звал. Они находят смысл в том, что при здравом рассудке вызывает ужас и отвращение. Кто-то вышел на разведку, кто-то тренировался за спиной Феликса и оттачивал движения. Хоть в помещении и был недостаток солнечного света, пыль всё равно было отлично видно. Когда внутри начиналось движение – пыль кружилась в вальсе у парня под носом. Уже не раз он сдерживал желание чихнуть. Окна пришлось завесить или застроить досками, чтобы зал походил не просто на заброшку – а на место гибели, без возможности навести в нём порядок. Раздаётся шорох где-то совсем рядом и Феликс резко вскидывает голову, чуть ли не поднимаясь с места. Ёнсу тут же вскидывает руки в жесте “сдаюсь”. Увидев, что это свой, главарь заметно успокаивается и садиться назад, расслабляя плечи. Не только он внимателен к окружающим – точно также мимо взгляда Ёнсу ничего не ускользает. — Чего шарахаешься? — на лице его появляется лениво-дразнящая улыбка. Феликс протяжно выдыхает. — Не еби мозги, — язвит Феликс перед тем как подумать. Мимоходом заметив остановившегося удивлённого Ёнсу, он тут же встрепенулся и выровнял спину. — Кхм, задумчивым был, показалось что со спины нападают, — как на духу выпаливает и бегает взглядом от одной мелочи на полке к другой. — Давно так у тебя? — непренуждённо интересуется приятель и кидает бумаги на стол перед Феликсом. — А я блять еб…? Начал было он эмоционально, пока не заприметил взгляд Ёнсу говорящий что-то вроде: “Ну сколько можно?”. Он скрестил руки на груди и с лёгкостью в движении наклонил голову в бок. Ненадолго прикрыв глаза Феликс успокаивает себя. — Недавно появилось, — замолкает на какое-то время, хотя в глазах горит ответ, — давай не сейчас, — в его голосе даже проскальзывает тень мольбы. Ёнсу единственный кто остаётся неприкосновенным. Его Феликс не воспитывает, руку тем более не поднимает. А это означает, что остальные члены банды должны относиться к нему также, как и главарь. За какие такие заслуги, спрашивается? На самом деле причин было много, но одна из самых весомых – он пожертвовал собой однажды ради чужой жизни. Ради жизни Феликса. Благодаря Ёнсу он однажды не превратился в калеку. Как-то раз их поймала банда противников на месте задания. Отбиться не получилось. Всех выживших загрузили в бус, надели на головы мешки и повезли в неизвестную сторону. Их было около семи. Когда они добрались до заброшенного склада – осталось четыре. Им приходилось слышать звуки боли, ломающихся костей и льющийся крови. Феликс никогда не забудет этот скрежет металла, пронзающий всех, чьё поведение им не нравилось. Они все сидели слишком близко друг к другу, и потому не сразу было понятно, в какое брюхо вонзиться нож дальше. Ехали как назло мучительно долго. На самом складе выживших стали сначала опрашивать, потом пытать. Им нужно было переманить клиентов на свою территорию. И вместо того чтобы заслужить их доверие честным путём – решили истребить корень их проблемы. Но кто виноват, что на фоне ребят Феликса они все выглядят лохами подзаборными? Несколько суток без еды, вода раз в день в виде пары капель и пытки на протяжении нескольких часов подряд. На какой-то момент Феликсу показалось, что он не может ходить. Он не чувствовал своих ног, совсем. Не было ни боли, ни холода в конечностях – их словно и не существовало. А увидеть чем конкретно их мутузили не представлялось возможным – мешки были на их головах всё время после задержания. Он не знает до конца всю историю, ибо Ёнсу отказывается наотрез делиться подробностями. Единственное, что было понятно с его слов – в один момент послышался странный щелчёк и гулкий смех из другой банды. Ёнсу от переживаний больше не мог терпеть и потому осмелился снять с себя мешок. Этого хватило сполна, чтобы сработал рвотный рефлекс. Руки начали трястись и его охватила паника. После избиения, Феликс похоже отключился и поэтому не почувствовал, как на его ноги опустили железобетонную плиту. У противников была богатая фантазия – ничего не скажешь. Но слишком извращённая. Ёнсу уже было глубоко плевать что с ним сделают – он потребовал снять плиту с ног главаря. Чуть ли не моля, он ревел, его ставили на колени и он кланялся. Сидел так долго, что ноги немели, но он не мог позволить Феликсу остаться инвалидом навсегда. С его ног плиту сняли спустя минуты две, а вот самого Ёнсу мучили в три раза дольше. Не столько сложно были вынести пытки, как их колкие шутки и издёвки, врезающиеся куда глубже раскалённого клинка. Когда выдалась возможность, Ёнсу подполз ближе к Феликсу и подложил косуху ему под ноги, чтобы хоть как-то поднять их. Та самая косуха, которую Феликс никогда не оставит, даже если со сломанным ребром нужно будет к ней наклониться. И тот самый Ёнсу, которого Феликс ни за что не осмелиться избить – даже под дулом пистолета. Им просто повезло, что склад оказался не до конца заброшенным и охранник во время обхода обнаружил раненых парней. Все они были практически мертвецами. Тогда впервые их спасала полиция и врачи, хотя обычно парни действовали против первых и бегали от вторых. Из всех четырёх парней осталось живых только три – один из не дотянул и умер на докторской кушетке. Феликс и Ёнсу с тех пор доверяют друг другу, как никому другому, а третий спустя время покинул банду – молча, без объяснений, без оправданий. Феликс не осуждал, но ему было печально смотреть в спину этого талантливого парня. В нём был большой потенциал, но что-то его спугнуло. И главарь знает, что это были не те события на складе. Что-то другое – куда глубже. — Ты просил нарыть инфы на того дядьку, — тычет пальцем Ёнсу в бумаги и садиться на табурет около столика. — Так-с.. что за вершитель правосудия у нас на этот раз, — Феликс мигом ободрился и с особым энтузиазмом принялся читать биографию. С каждой минутой его глаза становились всё шире, а от улыбки не осталось ничего – даже тени. Информация, которую несла бумага совсем не обрадовала Феликса. Не с тем парнем он связался. Вернее, он первый полез, но не в ту степь. Минхо, двадцать лет, студент факультета права в одном из самых престижных университетов Кореи. Кучу наград и сертификатов, лучший на своём потоке. “Значит и первый в списке на отсечение головы” – подмечает Феликс и просит Ёнсу разузнать о всяких интересных личностях, учащихся на том же факультета. Мало ли, вдруг накопают Минхо врага. Вместе с текстом также шло огромное количество фотографий и отрывков из статей. Даже был отрывок из его собственной, за которую он получил почёт и призвание. Феликс хмыкает и в мыслях проноситься: “Какой горделивый придурок”. — Понятно, студент года с наклонностями нарываться на костоправов, — его улыбнуло слово, которым он описал в частности и себя. — Через две страницы кадры поинтереснее, — загадочно дёргает бровями Ёнсу. Феликс вскидывает брови и в предвкушении медленно перелистывает страницы. Прикреплённая к бумагам фотография не то что удивила парня – поразила. Это не просто интересный контент, а вполне себе шокирующий. Для Феликса так точно. Присвистнув, главарь откидывается на спинку дивана и находит глаза друга. — А я думал он из этих дамских угодников, — вяло выдыхает он и думает, что ещё добавить, — типо джентльмен на минималках — Да и будучи геем он не особо джентльмен, — Ёнсу кивает подбородком в сторону бумаг, — он же первый этого послал Феликс снова опускает взгляд и всматривается в несколько имеющихся фотографий. На каждом снимке был Минхо со своим парнем. Бывшим парнем. По данным встречались полгода, а расстались чуть больше года назад. Выглядели слишком счастливыми для тех, кто расстаётся из-за потери чувств. Последняя строка в абзаце говорила о том, что по слухам учащихся или тех, кто был с ними близок – первым предложил разойтись именно Минхо. Сопоставить факты не так уж и сложно – паренёк то его видимо по-крупному налажал. Проблема в том, что если для Феликса это очевидно – для кого-то это станет открытием Америки. Но правдива ли его догадка ещё предстоит узнать. Далее были фотки его гульной жизни: ночь, компании, клубы и бары, дорогой алкоголь, пару поездок на остров Чеджу и Японию. Кстати говоря, список его поездок в соседнюю страну был послужной: Токио, Осако, Киото, Такаяма и Нара. И в некоторые из городов летал несколько раз. Напрашивался только один вопрос: “Ему настолько нахуй скучно, что полёт в Японию жизнь ему гарантирует?”. Феликс уже хотел перелистнуть страницу дальше, но замер, задумавшись. Разве есть смысл летать по одним и тем же маршрутам, когда ты можешь позволить себе что-то новое? Но парень всё таки откидывает бредовую идею. Он же не знает, какие причуды у таких состоятельных и уверенных в завтрашнем дне людей. Дальше пошла базовая информация по типу номера телефона, почты, адреса его места жительства и его матери. Ещё ниже информация о браке женщины. Джисон теперь официально её ребёнок и сводный младший брат к тому же. Ну и интересный кадр же ему достался в виде братца. Феликс снова хмыкает и кладёт бумаги на стол, потирая глаза. — Выследите, смотрите за действиями, пока не лезет – мы не лезем, — чётко раздаёт он указания, пока Ёнсу даже не шевелиться, внимательно слушая. — Его компромат всё равно отправь к остальным После одобрительного кивка, приятель уходит в другую часть зала. Там, за стеной, было потайное отверстие, где хранился сейф с важной информацией. О нём знали все члены банды, но никто бы не осмелился лезть туда. Хотя бы потому что комбинация открытия части стены должна была идти в строгом порядке. Одно неверное действие – считай здание сравняется с землёй. За считанные секунды. Так что даже при большом желании открыть сначала стену, а потом и сейф, не выйдет. И если однажды за это возьмётся какой-то умник – тоже мимо. Чтобы запомнить каждый шаг, букву, цифру, обновляющуюся каждые десять минут задачу по математике, физики или химии – нужно быть психом. Другого не дано. Эдакий квест для особо умных. Ёнсу и Феликс же давно знают последовательность и потому уверенно и быстро разблокируют каждый замок. — Теперь к делу, — чеканит Феликс подошедшему Ёнсу. Парень кивает и машет остальным, чтобы те подошли. Каждый падает на любую поверхность, которую находит первым: коробки, табуретки, кирпич в углу, или уже на пол. Но ни в коем случае не на диван - это место только Феликса, пока он находиться в спортзале. — “Зефир” на месте? — обращается он к Кангу. “Зефир” – это новое синтетическое вещество, которое они распространяют. Их партнёр с другого конца города предложил временно использовать школьную кухню как точку передачи. Кухонные ящики, куда кладутся контейнеры с “припасами”, пересекаются с графиком смены сотрудников. Один из них будет подкупной, но когда конкретно заявиться за товаром – неясно. Кангу – это их торпеда. Его называют чаще всего по кличке, которая ему досталась – Кабан. И к слову, не из-за массы тела. Однажды у них состоялась встреча с враждующей бандой, но на нейтральной территории. Разговор в целом тоже должен был быть адекватным, без применения оружия. Поэтому Феликс и взял с собой от силы три человека, пока пацан притащил с собой в два раза больше своих щенят. Это напрягло вначале, но диалог шёл на удивление спокойно. Ровно до тех пор пока не умеющий держать язык за зубами Кангу не вставил слово. “Вы кабанчиков напоминаете, только рыльцами не хрюкаете” – сказал вроде себе под нос, а услышали все. Повисшая в воздухе напряжённая тишина треснула – кто-то фыркнул, другой не выдержал, и через секунду все уже надрывались от смеха. Смех был нервный, громкий, почти истеричный, как будто крышу всем снесло разом. Их просто вынесло, и никто даже не пытался притвориться серьёзным. Даже Феликс не смог скрыть тень улыбки – и неважно, что тогда дрогнули только кончики губ на пару секунд. Это считай для него полноценный смех. Что ж, такое кабанчатам пришлось не по душе, и, со словами лидера: “Вы сами напросились”, началась драка. Долго правда спектакль не длился, потому что пацаны мигом стали копиями свинок – носы были переломаны, а лица в крови. Больше всего постарался Кангу – пёр с таким усилием, что присуще только для тех, кто идёт в лоб без тормозов. После этого события неудивительно, что его прозвали именно Кабаном. — Да.. — Кабан кашляет в кулак и опускает глаза. Феликс сразу чует подвох. — Не тяни резину, — тот же знакомый металл – голос хищника, который минуту назад вылизывал лапу, а теперь вгрызается в горло. Его смена тона всегда без предупреждения. Как нападение. Осознаёшь только тогда, когда что-то ломается внутри. — Недавно я проверял камеры, повариха крутилась возле контейнеров, — сглатывает вязкую слюну и спешит быстро продолжить, пока Феликс не посчитал нужным ускорить процесс самостоятельно, — но она не от заказчика, что-то начала снимать на телефон.. — выглядел он уверенно даже когда сообщал плохие новости. Это как раз то, что Феликсу и нужно – отсутствие страха и паники. Если бы они ещё его самого не боялись в такие моменты – цены бы им не было. Главарь опёрся локтями на колени и сложил ладони в замок. Зацепившись взглядом за край стола Феликс задумался. Помимо силы, он также остаётся самым смышлёным и шустрым среди всех парней. Иначе лидером и не стал, конечно же. — Завтра она “болеет”, — резко произносит, — пришлите ей смс, подделайте справку, на смену пошлите нашего. Придётся менять место Парни начали расспрашивать лидера поподробнее. Обсуждение дальнейшего плана шло полным ходом, пока не скрипнула входная дверь. Они снизили громкость голосов и продолжили говорить, но уже кидая взгляды в сторону. Джисон пришёл с двумя пакетами продуктов и направился в сторону холодильника. Сегодня для всех пацанов праздник – все продукты оплатил Хан Джисон. И им бы стоило быть благодарными, только вместо этого они смеялись. Якобы втихую, но напряжение прямо таки витало в воздухе. Парень принялся раскладывать покупки, но краем уха уловил громкий голос. Обращались к нему. — Ты чё братика не позовёшь? Может он нам ещё расскажет об эксплуатации или похожей хуйне? — первым начинает ржать Кабан, а за ним ещё пару пацанов. Феликс молча наблюдал за этой картиной. Взгляд остановился на лице Джисона. Тот был на взводе – видно не вооружённым глазом. Но парень не собирался вмешиваться, потому что ему было интересно, во что всё это превратится. Он никогда не лез в личные отношения между членами банды, потому что ну не его это дело. Куда важнее, чтобы обо всех разногласиях они забывали во время работы. А так им всем от шестнадцати лет и чуть больше. Их эмоции – это частое явление. — А может ты ещё сдать нас захочешь, а? — продолжает нагнетать кто-то из парней. — Да он сам быстрее сдвинет, подъехал на понтах, а сам нихуя не умеет Снова прокатывается смех по помещению, а костяшки Джисона становятся всё белее. Но он продолжает закидывать продукты в холодильник, хоть уже и беспорядочно. Челюсть и спина его напрягаются – чуть ли не зубами скрипит. Хотелось вмазать каждому, но нельзя. За такое уже пропишет ему сам Феликс. И это будет последним что увидит Джисон, потому что после окажется под плитой. Его мама умерла ровно три года назад – он недавно навещал её на кладбище. Без отца. И он безумно на того злился. Создавалось ощущение будто её для него уже не существует. Словно на никогда не существовала. Но без неё Джисона бы здесь не было – он не стоял бы в квартире родителя, не помогал бы тому с уборкой по дому, не было бы слышно его частого смеха из комнаты. Почему отец не уважает её? Не навещает? Школьник не мог найти разумные ответы на эти вопросы и его единственной догадкой было: “Он не любил маму, не любит и меня”. И эта догадка не удивительна в силу его возраста. Можно было дойти до любого другого вывода, но почему-то мысли возвращались конкретно к этому. Отношения с отцом постепенно стали ухудшаться. А сейчас после его помолвки с новой женщиной там не просто ссора. Между ними был целый карьер. Теперь нормального отношения от Джисона не вытянуть даже спецтехникой. При жизни мама была самым нежным цветком из тех, которые когда либо видел Джисон. И видел он много прекрасного. Мама любила путешествовать и всегда старалась как можно больше отложить на очередную поездку. Отец ездил с семьей раз через раз, так как работы было очень много. И тем не менее деньги давал даже на те поездки, в которых сам участия не принимал. Одним из самых любимых мест на земле для неё были Нидерланды. Сезон цветения тюльпанов всегда мотивировал её продолжать работать и откладывать на билеты туда. Она обожала также фестиваль цветения сакуры в Японии и бывала на нём даже несколько раз. Лавандовые поля в провансе Франции или розовая долина в Болгарии – его мама любила эти виды перед глазами одинаково сильно. И Джисон тоже полюбил. Но красивее мамы цветка не встречал. Она всегда была такой – лёгкой и воздушной, потому что папа легко поднимал её на руки, нежной и дружелюбной, потому что нравилась всем соседям и коллегам по работе. Женщина выращивала сама цветы и время от времени учила нюансам ухаживания за ними своего ребёнка. Иногда между прекрасными ростками можно было напороться на шипы, но их было на самом деле так мало. Если запомнить где они находятся – никогда на них не напорешься. Но мама сама на них напоролась. Слишком неожиданно и невообразимо особенно для Джисона. Она кашляла по утрам, иногда жаловалась на слабость, но списывала всё на переутомление. Никто не подозревал, что за этим стояла не просто усталость, а медленно сжимающийся круг жизни. Гиперчувствительный пневмонит. Она молчала о своём странном состоянии несколько лет – вылечить уже было невозможно. Не придавала значения. Походу она сама не ожидала, что её иммунная система начнёт так реагировать на пыльцу, споры и бактерии в растениях. Ей нужно было максимально ограничить нахождение среди цветов, но она даже не знала этого. Пошло обострение после очередной поездки на цветочное поле. В последний раз она вернулась с лавандового поля, задыхаясь, с глазами, налитыми слезами не от красоты, а от невозможности вдохнуть. Но даже тогда она улыбалась. В больнице сообщили печальное известие, но Джисон наблюдал не за поникшей мамой, а цветами. Растения в их доме переживали это событие куда тяжелее, чем их хозяйка. Цветы, казалось, чувствовали её боль. Те, что всегда тянулись к свету, поникли, будто поняли, что их свет уходит. Женщина отказывалась выбрасывать их или передавать другим. Однажды мальчик подслушал вечером их разговор в спальне. — Подумай пожалуйста, это даст тебе несколько лет жизни, — умоляюще, почти истерично просил её отец. — В конце концов Джисон будет видеть рядом с собой маму! — он был на грани того, чтобы задохнуться от сказанных слов. Но по-настоящему задыхалась только мама – и это нельзя было остановить. — Я устала бояться, устала считать дни, — она ненадолго замолчала. — Если мне осталось немного, я хочу тратить время на то, что мне нравится Он был четырнадцатилетним подростком когда мама скончалась. Джисон отчётливо помнит тот последний вечер. Перед тем как зайти в комнату, он заглянул в спальню к маме пожелать доброй ночи. Она тепло ему улыбнулась и пожелала того же. Когда Джисон развернулся, мама встала с места. Женщина подошла к окну и открыла его в последний раз – не для проветривания, а чтобы вдохнуть аромат сирени, что цвела под домом. Тогда парень впервые так отчётливо заметил, насколько ей тяжело стало подниматься с кресла. В ту ночь её забрала скорая. Джисон слышал, как спустя несколько секунд после их отъезда сирена выключилась. Но первые слёзы хлынули только наутро после бессонной ночи. Мама покинула его навсегда. Со временем память Джисона об этом моменте стёрлась, как потрёпанная жизнью плёнка. Он больше не видел красоту ни в чём – мир стал тусклым и холодным. Чужим. Не таким, каким он его помнит до этого события. И в итоге эта же жизнь привела его на то место, где он сейчас. Феликс смотрит на него исподлобья и пытаться понять о чём тот думает. Парни успели уже много раз вернуться к шуткам и колкостям в сторону Джисона, но он не реагировал. Даже его тело заметно расслабилось. Всё бы и продолжалось на относительно спокойной ноте, если бы Кабан умел держать свой рот на замке. — Гляньте, молчит в тряпочку, — Кабан подходит ближе к застывшему возле холодильника парню и нагибается, — а может ты реально крыса, чушпан? Джисона как будто током ударило. Он выбирается из роя мыслей и ошарашенно смотрит на крупного парня. Мигом подрывается с места и хватает того за шиворот футболки. Прошедшая злость возвращается в тройном размере. Он яростно пилит Кабана взглядом, пока тот беззаботно лыбиться. Провоцирует. — Базар фильтруй, шнырь, — выплёвывает он прямо в лицо напротив и в помещении тут же становится жарко. Между ними практически нет расстояния и оно наполнено пламенем. Кабан уже не улыбается и кулаки у него знатно чешутся. Оба напряглись и были готовы размазать лицо друг друга в мясо. Назвать кого-то крысой среди своих – худшее оскорбление, которое можно было придумать. Так его ещё никто не унижал. И не имел права. Но Кабан сам напоролся. Джисон не выдерживает и неожиданно целиться точно в нос. Парень отшатывается и хватается за него, за секунду его губы уже блестели от крови. Он молниеносно очухивается и подлетает к школьнику, замахиваясь. Джисон уворачивается один раз, но второй удар прилетает в скулу и он пошатываясь, держиться за угол стены. Феликс выпрямляется и встаёт с места, чтобы не дать парню вмазать в ответ. В нос ударяет запах пота и немного крови – у Хана цветёт синяк на скуле. А когда-то он наблюдал за цветением сакуры. — За крысу убиваем, — холодно произносит Феликс, глядя прямо в глаза Кабану, — а за пустой базар закапывать сам себя будешь, понял? — он приближается к члену банды и внимательно разглядывает его, задирая вверх голову. Главарь сейчас выглядел намного пафоснее и опаснее, чем обычно. — Понял, — кивает он головой и стоит ровно. Даже дышать боится. — Не понял, — Феликс поворачивается к Джисону и кивает подбородком в сторону Кабана. — Правило третье? — Моя боль – моё дело. Но если она случилась по твоей вине – делить её будешь пополам, — чётко отвечает парень строки, что от зубов отлетали. Правила обязан знать каждый на зубок и лучше бы их никогда не забывать. Третье говорило о том, что если внутри банды кто-то необоснованно заденет кого-то, то тот имеет право ответить физически. Обычно это правило касалось тех, кто несправедливо обвинял в чём-то пацана или слишком много базарил о нём неправды. Однажды у них было похожая ситуация, Феликс тогда сказал: “Крыс хоронят молча, а тех кто языком зря чешет – с надписью сказочник на плите”. Эта же ситуация отличалась от прошлой тем, что Кабан много обычно не пиздел и сказал это смеха ради. В прошлом же одному пацану пришлось несладко. Слишком часто выносил на район секретов и сочинял сказки о членах банды. Феликс убрал его по-тихому. Что с ним произошло точно – никто не знал. Но его больше никогда не видели. — Вперёд, — кивает Феликс и отходит назад. Ему было лень снова кого-то бить. Пусть лучше они мутузят друг друга какое-то время и потом успокоятся. Всё равно никуда не денуться – они одна большая семья. За слова и поступки нужно отвечать перед членами банды. И брать на себя ответственность за это. Но если появляется кто-то залётный – все споры отходят на задний план, будто их и не существовало. Пока на них смотрит кто-то левый – они держатся вместе до последнего. Даже если перед этим устраивали разборки внутри команды. Феликсу откровенно насрать кто кого обидел, пока перед ними будет общий враг. Вот такая у них семейная идиллия. Джисон улыбается краешком губ и отвечает тем же ударом по скуле. Кабан по инерции поворачивает голову в противоположную сторону от удара и тогда Хан хватает его за голову и со всей дури пихает в стену. Плечо ударяется об бетон и парень неприятно морщиться. Затем удар кулаком в живот. Джисон отстраняется и встряхивает рукой, сжимая зубы. — Крепкий орешек, зараза, — шипит он паралельно. — А у тебя большой, — так же болезненно говорит Кабан и ухмыляется когда видит улыбки на лицах пацанов. Пацаны вокруг мигом расслабились, как будто кто-то спустил пар в перегретой комнате. Смех, насмешки, переглядывания, кто-то даже вполголоса делает ставки на то, кто кого “перевоспитает” первым. Один из младших пытается аккуратно хлопнуть в ладоши, но получает лёгкий тычок в бок от Донгиля – мол, не перегибай. — Ты тварь просто, — смеясь щебечит Джисон и хлопает высокого парня по плечу. Феликс в стороне делает глубокую затяжку. Сигарета тлеет медленно, и дым вырисовывает нечто похожее на кольцо, пока он смотрит на пацанов. Его глаза не улыбаются, но в них понимание. Он видит: работает. Они не просто разношерстная стая – у них есть сцепка. И даже если бьют друг друга, они встанут плечом, если рядом появится кто-то чужой. Он молча достаёт телефон, фиксирует время – по его личным наблюдениям, столько и нужно, чтобы внутрибанковский конфликт “сгорел” в драке и перешёл в смех. Это тоже часть тактики. Наученная годами. — Успокоились, девочки, — громко говорит он, стряхивая пепел. — Кто ещё раз заржёт – на следующий раз сойдёт в пару со мной Наступает короткая, почти театральная тишина. А затем приглушённое: — Не-е, с тобой страшно — Вот и молчите, — кивает он и разминает шею. Наконец-то они могли снова вернуться к обсуждению более важных вещей.

***

Минхо забирает мелкого каждый день. И это та ещё мука – для них обоих. Джисон не выносит видеть его лицо так часто, а Минхо просто не вывозит. Помимо учёбы, новых докладов и тестов, ему предстояло собеседование в компанию. Уже не стажировка, а реальная работа. И естественно он переживал. А ещё сильнее его тревожило то, что Джисон, кажись, это замечает. Мало того что школьника забирает со школы, будто родитель, так ещё теперь ему и спину прожигает знакомая пара глаз. Словно ещё немного и послышится выстрел. Вроде бы, не первый раз он это ощущал на своей шкуре. Но Феликс – это другой случай. Минхо пытался как-то расспросить Джисона подробнее, чтобы тот выдал хотя бы мизерную информацию об этой банде. Реакция не заставила себя долго ждать – школьник чуть не впился ему в глотку. Он успел Джисона увидеть с разных ракурсов: грустным, задумчивым, раздражённым, возмущённым и злым. Но в этот раз была не просто злость – ярость вперемешку со страхом. Минхо удивила его реакция, но лезть дальше он не стал. И так стало очевидно, что Феликс держит в страхе всех. А самое удивительное – все идут к нему добровольно. Почему? Всё равно, у него не было времени на мысли об этом. Слишком много дел, что требовали его внимания. Зато из-за своей занятости он мог не тратить время на визиты к маме. Спокойно завозил школьника, недолго говорил с родителями и уезжал к себе в квартиру. К сожалению, квартира не только его заслуга – мама здорово помогла с оплатой на три месяца вперёд. А за это время у него уже стали появляться деньги для подальшей оплаты. Тем более вскоре будет постоянная работа – так что переживать было нечего. И в его жизни плыло бы всё по течению, если бы не ежедневное возвращение туда. Вот и сейчас, недовольно бурча ругательства под нос, он выходит из университета. Склонив голову для того, чтобы выудить из сумки ключи, Минхо не сразу заметил мужчину. Только когда тот резко подошёл опасливо ближе, студент отступает назад. Он громко ругается и налетает с кулаками на незваного гостя. — Я тебя уебу, чёрт дряхлый, — Минхо уже было замахнулся, но мужчина успел увернуться. — Ауч, — болезненно кривится Бан Чан и хватается за сердце, — так меня никто ещё не оскорблял — Конечно, кто к тебе такому старому подойдёт, — кривит рот Минхо. Он снова заглядывает в сумку. Продолжает искать ключи. А Чан какое-то время молча за ним наблюдает, обдумывая, стоит ли сказать то, что он хотел. Словно прочитав его мысли, парень раздражённо дёргает плечами и поднимает на него взгляд. — Что? — брови Чана подлетают вверх. — Знаю я, что ты сказать хотел, — скорее с осуждением произносит Минхо и не глядя, запускает пальцы в сумку. И, о боги, нащупывает ключи. Какое облегчение. — Да? И что же? — один шаг иногда способен оставить любую попытку побега. Одно лишь действие и ты пленник чужого аромата и цепляющего взгляда чужих глаз. А когда-то родных. — Ещё одна шутка про бывших и я не постесняюсь закатать тебя в асфальт, — чётко проговаривает Минхо каждое слово и внимательно следит за реакцией. Ему было важно, чтобы его не просто услышали – а поняли. Когда-то давно их дружба переросла в нечто большее. Минхо не знал точно, как реагировать на резкие странные ощущения в животе. Но видя взаимные чувства у Чана, однажды по пьяне поддался вперёд. С тех пор у них было что-то вроде секса по-дружбе. Только вот чувства между ними реально были – они не только хотели друг друга. В любом случае отношения у них были необычные – просто забота, нежные прикосновения и поцелуи, а насыщенные дни заканчивались вечером в спальне. В какой-то момент чувства испарились – у Минхо. А водить за нос не в его компетенции, поэтому надолго разговор не стал откладывать. Вот так их увлекательная романтическая история и закончилась. Чан предлагал остаться друзьями, но Минхо наотрез отказался от этой затеи. Аргументировал это так: “Дай себе время, если через полгода всё ещё захочешь просто общаться – может и выйдет”. Итог очевиден. Их нельзя было назвать бывшими, но это самое простое объяснение для остальных. Чувств больше не было – они медленно увядали, пока и вовсе не высохли. И это были не сухоцветы, потому что прикоснувшись, это всё рассеялось на мелкие частицы. Так что их дружба была вполне себе уместна. Если не брать в счёт идиотские шутки Чана про их прошлое. Минхо это просто ненавидел – и шутки, и мужчину в такие моменты. В его понимании прошлое остаётся в прошлом и хранится под замком. Вернись он в то время, не стал бы менять ход событий. Всё произошло так, как должно было. Да, он испытывал чувства, заботился и переживал – это всё было. Поэтому шуток на эту тему Минхо не понимал. Мужчине словно было до сих пор неловко и он тем самым пытался отшутиться. Вроде двадцать пять лет человеку, а ума только на возраст без первой цифры. — Без проблем, — вскидывает он руки вверх и усмехается. — А ты куда такой недовольный? — Малого со школы забрать, — закатывает Минхо глаза и подходит к своему автомобилю. Чан плетётся за ним. — Ты теперь родитель прям, — хмыкает старший и поправляет волосы немного подрагивающими пальцами, — осталось только мужа и собаку завести, – он немного тушуется под конец своей речи. В груди что-то неприятно отзывается от понимания, что он помнит, что Минхо любит собак. — Муж сбежал с последним нервом, а псина и так у меня есть, — как ни в чём не бывало говорит Минхо и коротко смеётся, — грызёт теперь мне нервы, ворует мои вещи и ежедневно напоминает мне, что я “урод” — Мило, как зовут хоть? — подыгрывает ему Чан с плохо скрываемой улыбкой. — Хан Джисон, — мужчина понимающе кивает и наблюдает за садящимся в машину парнем. — Подвести? — и начинает копаться на переднем сидении, чтобы освободить его от хлама для возможного пассажира. Но он резко останавливается, когда слышит знакомый неловкий кашель. Минхо медленно поворачивается и поднимает взгляд на мужчину, который будто задержал дыхание. Его глаза бегали от одного предмета к другому, а руки терли запястья. Он всегда так выглядел когда собирался сказать то, от чего Минхо будет не в восторге. Что странно – с родителями он так себя не вёл. Ни с друзьями, ни с кем. Только с ним. В компании Чан был другим: отстранённым, колким, почти холодным. Ни намёка на ту версию себя, что порой показывал Минхо. Это несоответствие будто ломало картинку – взрослый, уверенный, расчётливый снаружи. И всё тот же странно трепетный, неуверенно улыбающийся рядом с ним. Даже после расставания Чан не избавился от этой глупой привычки – теряться при виде Минхо. Иногда это раздражало. Иногда – цепляло сильнее всего. — Я тебе говорил, что сожру тебя если мы не поедем нажираться в клуб, — на какое-то время он таинственно замолкает, — но мне лень сегодня тебя убивать, — Минхо улыбается, глядя на старшего и затем отводит взгляд, так ничего и не сказав. — Меня забирают, поэтому езжай, молодой папа, — парень снова смотрит снизу вверх на Чана и отсалютовал пальцами. — Хорошего вечера, не разбейся по дороге, в пятницу потусим, — Чан кивает, улыбаясь и машет ладонью на прощание. Минхо закрывает дверь машины и заводит мотор. А мужчина тем временем отходит и взгляда не сводит. Смотрит слишком проницательно. Он будто пытается разгадать секрет, который интересует его уже давно. Машина выезжает с паркинга и в пустоту летит хриплый шёпот: — Ты всегда был не по возрасту взрослым Сложно сказать, что именно сейчас раздражает Минхо. Может, общий фон дня, может, это тупая ухмылка Чана, или его дурацкие подколы. Но одно он знал точно – дело не в том, что кто-то уже снова “забирает” Чана. И, возможно, не в первый раз. Ему самому уже давно всё равно – он отпустил. Просто теперь его утомляет это странное ощущение, что каждый их разговор – как ходьба по тонкому стеклу, которое Чан нарочно царапает пальцем. Всё дело в этих незначительных деталях – взгляде, паузе, невинной интонации, после которой обязательно следует что-то вроде: “Точно, ты же так часто раньше дела или “Теперь ты заботливее, чем парень после года отношений”. Минхо вздыхает обдумывая эту тему. Чан будто находит в воздухе эти мгновения и сажает туда неловкость. Поливает. Ждёт, пока прорастёт. И всё это с видом дурашливого подростка, которому только дай повод. А Минхо просто не понимает, зачем это. Откуда у Чана силы всё ещё цепляться за то, что уже давно закрыто? Он ведь не ведёт себя как взрослый. Он вообще никогда не умел. А может, просто не хотел. В таких мыслях он довольно быстро добирается до двора школы. Паркуется уже на привычном месте – одном и том же. Будто никто больше на это место не претендовал. Хлопая дверью машины, Минхо подходит к воротам, чтобы дождаться Джисона. К его удивлению картина была не такой же, как обычно – толпа учеников и учителей. Нахмурив брови, парень размыкает руки из замка на груди и входит внутрь двора. На лицах учителей шок, а между ними стоял директор и громко возмущался. Многие ученики подняли шум и бурно обсуждали какое-то событие. Хоть Минхо и не видел своими глазами, что произошло, но атмосфера подсказывала ему – было что-то серьёзное. Даже сам двор выглядел, как место бойни: трава мятая, раскиданные вещи и странные разводы на земле. Тревога за Джисона подкралась неожиданно. — О, братишка Хана, — язвительно замечает какой-то парень. Минхо тут же оборачивается на голос и видит знакомое лицо. Член банды Феликса. Другой парень укоризненно тычет ему пальцем под рёбра и смотрит осуждающе. Перевёл взгляд на Минхо и прокашливается, заламывая пальца. Он уже чует, что парниша своими новостями его не обрадует. — Они в спортзале, — единственное, что школьник говорит, пока первый начинает противно хихикать. — Вяжут братца твоего Глаза Минхо округляются. Его сердце будто на мгновение перестаёт стучать. Он делает пару шагов назад, оборачивается на школу и без лишних слов устремляется вперёд. Шаги быстрые, почти бег. Он слышит, как за спиной кто-то крикнул: “Эй!”. Но парень не останавливается. Пролетает мимо учителей, не встречаясь ни с кем взглядом, и влетает в здание. Ноги несут его на автомате – тело будто заранее знало дорогу. Глазами он искал табличку спортзала. Немного попетляв по коридорам он её находит. Дверь распахивается со скрипом – и будто целый мир обрушивается на него разом: запах, кровь, пот, сталь. И тишина – не мёртвая, но прижатая к полу чужим ботинком. На первых рядах трибун вдоль сидят парни – те, которых Минхо уже знал и те, кого он видел впервые. Феликс сидел, уперев руки в колени, словно пытается отдышаться. Его кулаки окровавлены. Распухшая губа, под глазом синева, футболка в разводах – от крови и чужой, и своей. Он замер будто остолбенелый, но в нём что-то не то – слишком спокоен. Как будто не наделал дел, а просто пробежался. Минхо переводит взгляд дальше. Джисон. Сидит, как вкопанный. Плечи дрожат от напряжения и направил глаза в пол. Словно его в этом теле нет – одна оболочка. Рядом с ним ещё двое. Один держится за бок, второй перевязывает кому-то руку своей футболкой. Всё это происходит будто в замедленном действии. Воздух в спортзале тягучий, как сироп, и такой же тяжёлый. Каждый взгляд, каждый звук – как пуля по нервам. Минхо жмуриться и пытается как-то себя успокоить, подходя к ним ближе. Он хочет что-то сказать, но тут дверь позади него резко хлопает. — Все стоим! — звучит жёсткий и уверенный голос директора. За его спиной два завуча и охранник. — Выбор простой. Либо вы сознаётесь сейчас и вас вяжут по школьной программе, максимум колония на пару лет, — говорит он, сверля взглядом каждого, — либо вас забирает полиция. И тогда сидеть будете по-взрослому Никто не двигается. Феликс, как ни странно, не смотрит ни на кого. Только моргает медленно. Его кулаки подрагивают едва заметно. Джисон вжимается в спинку пластмассового кресла сильнее. Кто-то из парней сжимает зубы. Один из завучей достаёт телефон и начинает что-то набирать. Минхо чувствует, как сердце грохочет в груди. Он не понимал, что происходит и как можно помочь парням. Странно, что эта первая и единственная его мысль в данный момент. Ему даже в голову не пришло, что парни и правда могут быть виноваты. Пока старшие начинают о чём-то переговариваться, Минхо подходит к ним достаточно близко, чтобы начать говорить. Не успевает и рта открыть, как Феликс, ни разу не поднявший взгляд, говорит холодным тоном. — Чё ты тут делаешь? — А ты? — без тени удивления насмешливо кидает Минхо и находит на себе уставшие глаза. Невольно внутри даже что-то вздрагивает от этого взгляда. — Расскажешь отцу я тебя во сне задушу, — шипит Джисон, будто заранее зная, как поступит старший. — Если реально не хочешь, чтобы он узнал, расскажи что произошло После его слов воцаряется напряжённая тишина. Те двое парней переглядываются и кидают взгляды в сторону Джисона. Тот от их незаметного осуждения начинает сжиматься. Губы смыкаются в линию, как если бы ему специально зашили рот. Осознав, что решает тут не он, Минхо пришлось повернуться в сторону молчаливого Феликса. — Хочешь, чтобы твоих повязали? — яростный взгляд тут же прокатывается по старшему с головы до пят. Феликс внимательно вглядывается в лицо напротив и щуриться. — Расскажешь мне и вас никуда не заберут Звучал он слишком убедительно для человека, который даже мельком не увидел произошедшего. Феликс молчит. Но это не та тишина, в которой зреет согласие – это тишина перед ударом. Он прищуривается сильнее, будто сканирует каждую жилку на лице Минхо, ищет дрожь, хоть каплю фальши. А потом коротко кивает кому-то за спиной. На дальних рядах сидели ещё двое парней – один из них с разбитым носом и трясущимися руками, а другой – с окровавленным рюкзаком, будто что-то спрятанное там до последнего боролось за выход. Воздух вокруг становится вязким. Минхо даже не нужно спрашивать – он и так всё понял. И кто, и за что. Но суть была не в этом. Ситуация разрослась в считаные минуты. Младшего из их банды, пацана по кличке Сиб, поймали с закладкой – прямо на территории школы. Поймали не менты, а другая школьная банда – вечно лезли, где не надо, думали, что раз числом чуть больше, можно и повыёживаться. Они не стали молча отдавать пацана – вытащили телефоны и начали снимать, как он, дрожащими руками, роется в земле у газона возле каменной стены. Один из них громко заявил, что вечером выложит всё в общий чат школы. И потом смех, презрение, плевки. Они хотели продать его как крысу, а заодно – забрать часть территории, якобы показать, кто теперь главный. Но в этот момент из угла вышел Кабан. Он заметил происходящее и сначала просто наблюдал. Но когда один из чужаков толкнул Сиба лицом в землю, Кабан рванул. Сначала шёл спокойно, но спустя несколько секунд ускорился. А потом – швырнул одного из них с такой силой, что тот ударился виском о скамейку и вырубился на месте. Всё остальное превратилось в мясо. С каждой секундой во двор стекались люди – сначала по двое, потом группами. Феликс, по его же приказу, не доверял младшим серьёзные конфликты, но этот случай исключение. Кабан орал так, что голос срывался: “Разорву блядей, как вы заебали!”. Раздался звон металла ножей, посыпались локти и удары коленями, лица разбивались об землю и стены, тела валились в грязь, как брошенные куклы. Кто-то пытался лезть со спины – ему тут же вбивали плечо в стену и по локоть растягивали щеку о щебень. Один из новеньких, не сообразив, где свои, получил от обеих сторон и с рёвом унесся прочь. Феликс стоял у стены, наблюдая. Его не было в гуще, но он следил за каждым. Пока один из врагов не достал нож и не начал идти на него. Тогда Феликс двинулся. Без слов. Тот парень успел сделать один шаг – и получил удар по горлу. Зашёл сбоку, коленом в бок, и кулаком под рёбра. Хруст. Парень завалился, как складной стул. Именно в этот момент, как раз когда один из учителей выскочил на улицу и начал орать, они остановились в странных и смешных позах. Но так выглядело только со стороны. На деле руки всех пацанов были в крови, один из с криком вжимает чужое лицо в грязь, кто-то бьёт ногой по спине, двое тянут за волосы. В центре всего – Джисон. Парень на полу кричит, что сдаётся, но тот, кого он бил в два раза больше. И всё же Джисон его вырубает – красиво и уверенно. Рядом двое валяются без сознания. После короткого рассказа Минхо глубоко выдыхает и треплет пальцами волосы. Понимает, что если не вмешаться сейчас, то парни отсюда не выйдут. Либо всё же выйдут, но с наручниками на запястьях. Минхо бы на самом деле не стал помогать всем, но другого выбора нет. Он понимает как работают уличные банды. Было бы странно спасти одного, а остальных оставить на верную смерть. Да и Джисон бы отказался от помощи в таком случае. И тогда он принимает решение. Минхо кивает парням, говоря: “Ждите” и идёт в сторону директора. Шагает уверенно, словно проделывал это не в первый раз. Феликс даже заинтересовался и поэтому поднял глаза с пола. Теперь сидит со скрещенными пальцами в замок, и наблюдает за каждым действием брата Джисона. Сначала Минхо никто из старших не замечает. Все они бурно обсуждают учеников и какой ужас они устроили во дворе школы. Им будто не было дело до реальной ситуации – лишь бы обсудить и грязью полить. Минхо сжимает зубы и закатывает глаза. Пришлось подойти ещё ближе и встать прямо перед ними, чтобы наконец обратить на себя внимание. — Здравствуйте, — приветствует парень их первый, так как те стояли и непонимающе хлопали глазами. Ещё немного и они выбесят Минхо сильнее, чем Джисон со своими выходками. — Добрый день, молодой человек, по какому вопросу вы…? — но договорить директору студент не даёт. — Сколько вам заплатят, если в новостях скажут, что у вас несовершеннолетние резались ножами, а вы это никак не предотвратили? — в ответ ему служат поражённые услышанным лица, но он не останавливается. — Вы видели, что делал ваш охранник? Правильно, ничего. А почему? Все переводят взгляд на паникующего охранника, но смотрят на него без осуждения. Минхо подходит ближе и принюхивается. Мужчина тем временем старался незаметно сделать шаг назад. Парень на это хмыкает и презрительно оглядывает мужчину с головы до пят. — Что вы себе позволяете вообще? Вы хоть понимаете.. — Обеденное время для работающих в то же время что и у школьников, — медленно, но ровно и строго тянет Минхо, так, чтобы его слушали внимательно все, — ваш охранник об этом не знает? — Конечно знает, откуда вы вообще эту глупость взяли? — машет рукой пожилая женщина, которая судя по всему являлась заместителем директора. Выглядело она строгой, а на деле такая же глупая, как и сам директор. — От него жареным мясом за километр воняет, — на его удивление спорить никто не стал. Все замолчали, а на его лице расцвела лёгкая полуулыбка. — Ещё у вас камеры не работают с прошлого учебного года. Это тоже всплывёт, — подмечает он и наблюдает за бурной реакцией директора. Мужчина начал теребить край пиджака и поджимать губы. Две женщины нервно переглядываются за его спиной. В то время как охранник уже не реагировал ни на что, остолбенев. А Минхо рад, что на вторую поездку в школу заметил эту деталь и даже удосужился вернуться в офис, где стажировался. В кабинете он решил проверить камеры видеонаблюдения. Там он нашёл камеру неподалёку около дороги. С этого ракурса было видно, что мигания нет – она не записывает. А когда он переключился на ту самую камеру, то обнаружил, что сигнала нет и весь монитор покрылся чернотой. Уж не думал он, что эта информация так скоро ему пригодиться. Отведя мужчину в сторону Минхо кинул ещё несколько убеждающих фраз. Кто, как не он знает, куда нужно надавить. Они сошлись на том, что охранника директор уволит, а камеры Минхо починит и не станет об этом нигде распространяться. На удивление всё прошло куда проще, чем парень успел себе надумать. Возвращался он к трибунам с широкой улыбкой. Подошёл первым делом к Джисону и присел около него на корточки. Пытался всмотреться в лицо, чтобы найти раны и ушибы, но тот уворачивался. Минхо эти игры быстро надоедают и поэтому он хватает школьника за подбородок и поворачивает к себе. Крутит лицо туда сюда и кивает сам себе. Феликс, всё время наблюдавший за старшим, раздражённо вздыхает. — Ты разобрался или пришёл прощения просить? — Это тебе придётся его просить, — он усмехается краешком губ, а Феликс столбенеет. Главарь сначала не понял. Он встал с места и встал в сторону, чуть наклонившись, опёрся копчиком о стену и внимательно смотрел в чужое лицо. Пока его парни переглядывались, растерянно и беззвучно, будто ждали выстрела, которого никто не услышал. Что-то пошло не по плану. Впервые. Он смотрел, как Минхо тянет за подбородок Джисона, как без слов изучает его лицо, не спрашивая разрешения, не оправдываясь. Просто делает то, что считает нужным. Это было не о защите – это было про власть, уверенность и холодную решимость. Феликс невольно напряг плечи. Это был чужой. Посторонний. И он только что сорвал с них потенциальное задержание, как будто это – обычный школьный конфликт. Но ведь не было ничего обычного. Всё было слишком близко к краю. И всё же – этот взрослый парень с чистыми руками влез туда, куда обычно не суются даже те, кто живёт в аду. Минхо прошёл сквозь линию, которую Феликс сам когда-то начертил. Воздух был странно плотным, будто его можно было резать ножом, если б он не вибрировал от невысказанных вопросов. Парни из банды медленно начали вставать: кто-то с недоумением, кто-то с осторожностью. Они переглядывались, и в этих взглядах читалось всё: “Он правда это сделал?”, “Мы теперь в долгу?”, “А что скажет делать Феликс?”. Но Феликс в этот момент даже не пошевелился. Только глубже втянул в лёгкие воздух и медленно выдохнул сквозь зубы, будто выдавливая из себя раздражение. Его глаза всё ещё были прикованы к Минхо. Он не знал, что чувствует. Нет, знал. Просто не хотел признавать. Первый раз за долгое время кто-то извне не предал, не промолчал, не использовал, а просто… помог. Без условий. Просто потому что оказался рядом и решил помочь. И Феликс это ненавидел. И в то же время – почувствовал что-то странное: треск во внутренней геометрии мира, который он так бережно выстраивал. Как будто кто-то толкнул карточный домик, не разрушив его, а перекосив крышу. Достаточно, чтобы всё внутри замерло. Шаги глухо отдавались в полупустом спортзале, в котором только что был ад. В нос забился запах крови, пота и дешёвого дезодоранта вперемешку с остаточным эхо криков. Феликс подошёл ближе к Минхо и остановился, глядя ему в глаза. Тот, будто бы прочитав все мысли школьника, спешит объяснить. — Не ради вас, ради Джисона, — говорит он неожиданно холодно, но Феликса это только успокаивает. Феликс медленно кивнул. Это была не благодарность и не признание. Просто знак – он принял. — Выходим, — бросает он коротко и резко, оборачиваясь к своим. Парни вытянулись, как по команде, будто в строю. Они двинулись следом, как слаженный механизм. Кто-то держался за ушибленное плечо, кто-то хромал, а кто-то просто смотрел вперёд, будто пытался понять: изменилось ли что-то, и если да – то когда именно. Взгляд Ёнсу был особенно тяжёлым: он смотрел на Феликса не с ожиданием, а с тревогой. Он понимал, что этот день может стать поворотной точкой – не в войне, а в том, как теперь распределится внутренняя иерархия. Феликс больше не единственный, кто держит всё под контролем. Сегодня кто-то ещё влез. И не прогорел. Минхо шагнул последним. Повернулся, глядя, как Джисон всё ещё сидит, тяжело дыша. Младший, словно почувствовав цепкий липкий взгляд, поднял голову. И в этот момент в его памяти вспыхнуло – задумчивое лицо Минхо, рука на его подбородке, слишком тёплая, слишком мягкая. Слишком человеческая для того мира, в котором он привык жить. Он не знал, почему именно сейчас это всплыло. Но оно всплыло. И что-то внутри Джисона чуть сжалось. Потому что он не привык видеть в глазах старшего не усталость, не обязанность, не раздражение, а выбор. Как будто он правда переживал. Феликс шёл первым. Его затылок будто излучал холод – прямая спина, поднятые плечи, но в плечах всё равно читалась усталость. Не та, что от усталости физической – другая, тяжёлая и вязкая, как рука на горле. Его шаги были резкими, но не нервными – скорее выверенными, как у хищника, покидающего арену, зная, что схватка закончилась не его победой, но и не поражением. Он ничего не говорил, но взгляд, который он кинул через плечо на Минхо, был иным. Не дерзким, не недоверчивым, а изучающим. Словно бы Феликс увидел в нём больше, чем хотел. Минхо шёл чуть позади, молча, но с прямой осанкой. Его руки были в карманах, и пальцы всё ещё дрожали от сдержанного напряжения, но лицо оставалось спокойным. Он не смотрел на остальных, не нуждался в подтверждении своего поступка – не оправдывался и не ждал благодарности. Он знал: то, что сделал, станет частью чего-то большего, возможно опасного, возможно бесповоротного. И всё же не сожалел. Иногда выбор не нуждается в объяснении – он просто делается. Потому что в нужный момент ты оказался в нужном месте и просто не отвернулся. Они вышли на школьный двор, шаг за шагом проходя мимо вбитых в землю сигарет, остывающих луж крови и недоговорённостей, разлитых в воздухе. Тусклый свет уходящего дня ложился неровными мазками на асфальт – то выхватывая из тени грязную подошву, то золотя волосы проходящих. Каждый из них молчал, как будто звук мог снова что-то разрушить. Только шаги и дыхание. Когда они дошли до ворот, Феликс не обернулся. Он лишь коротко кивнул Минхо, так, будто признавал его присутствие. Не как друга, не как своего – пока что просто как силу, с которой теперь придётся считаться. А может и как фигуру, за которой, внезапно, можно спрятать самых уязвимых. Он исчез за поворотом, и за ним, один за другим, растворились его ребята. Будто всё это было сценой, и занавес только начал опускаться. Минхо задержался на секунду – его взгляд скользнул по гравию, потом вверх, к солнцу, что плавно оседало за горизонтом. Он выдохнул и повернулся к Джисону. Джисон стоял всё ещё на ступеньках школы, ссутулившись, с еле заметной царапиной на щеке, но взгляд его был ясный. Он не отводил глаз от старшего. Что-то в нём будто бы изменилось. Меньше раздражения и больше напряжённого интереса. И лёгкий, призрачный отблеск той самой сцены – руки на подбородке, голос, не допускающий отказа, и холодная решимость, за которую не совестно зацепиться. Минхо, хмыкнув, подошёл к отставшему сводному брату и помахал ладонью. — Пошли, — мягко сказал парень, и младший, на удивление, послушался. Они шли молча к машине. Между ними и слова не пролетело, но в этом молчании было больше сказано, чем если бы они кричали друг на друга. Каждый шаг от школы казался шагом от прежнего. А солнце – последнее, что цеплялось за день – касалось крыш, будто прощаясь. И в этом прощании чувствовалась тишина. Не покой, а ожидание.