Учитель, здесь так тепло…

Небольшой сад тонул в закате. Лепестки роз казались языками пламени — мягкими, хрупкими, но готовыми вот-вот рассыпаться. Воздух был пропитан сладким ароматом, слишком приторным, словно эта красота сама по себе пыталась заглушить горечь, съедавшую изнутри. Чу Ваньнин стоял среди цветов, вдыхая пьянящий своей сладостью аромат. Он не шелохнулся, когда чужие руки легли на его плечи, лишь сердце пропустило болезненный удар. Мо Жань склонился ниже, его дыхание коснулось кожи у виска, обдавая нежную кожу горячим воздухом. Ладони сжались на хрупких плечах, но не сильно, а скорее слабой попыткой обнять. Прижав Чу Ваньнина к себе, он провёл носом по скуле, а затем, вдохнув приятный аромат, прошептал: — Любуешься? Так красиво, что ты даже не обратишь внимание на этого достопочтенного? — его голос звучал чуть хрипло, даже немного надсадно. Ответа не последовало. Чу Ваньнин лишь остановился, перестав гладить тонкие лепестки роз. Его пальцы замерли. Мо Жань улыбнулся, но взгляд остался прежним. — Что, я настолько неприятен тебе, Ваньнин? — Чего ты хочешь? Оставь меня в покое, — беззлобно, скорее абсолютно безразлично, ответил Чу Ваньнин. — Ты не помнишь? — Тасянь-цзюнь вскинул брови, состроив удивлённую гримасу. — Правда не помнишь? Чу Ваньнин слегка повернул голову и поднял взгляд. — Не помню что? — Оо… Как ты мог забыть, что в этот день, много лет назад, этот достопочтенный женился на тебе? Мо Жань выглядел крайне опечаленным, хоть на деле он бы удивился больше, помни Чу Ваньнин об этом дне. В этот раз ответа вновь не последовало, зато взгляд изменился до привычной злости или, быть может, ненависти. Вообще-то он не забыл о том, какой сегодня день, но он совершенно не разделял желание Тасянь-цзюня напоминать об этом. Ни ему, ни самому себе. Ему хотелось бы просто выбросить тот день, как и все последующие, из своей памяти, но мог ли он? — Моя милая наложница Чу, почему ты не хочешь поговорить со своим мужем? Сегодня такой прекрасный день, не находишь? — он опустил руки, скользнув по талии. От этого обращения Чу Ваньнин был готов взорваться от стыда и злости. Оттолкнув Мо Жаня от себя, он уже был готов начать поток брани и самых нелестных фраз, но вдруг замолчал. Чу Ваньнин почти потерял дар речи, увидев перед собой залитые кровью одежды Тасянь-цзюня. Сам же Тасянь-цзюнь, кажется, тоже был… ранен? — Что с тобой? — вырвалось у него раньше, чем он смог совладать с возникнувшим беспокойством. Мо Жань медленно опустил взгляд и осмотрел себя, словно сам только заметил кровь на своей одежде. Показательно нахмурившись, он посмотрел и спокойно произнёс: — Хм… Кажется, сегодня этот достопочтенный переоценил свои силы, — он сжал руку, а следом с его уст слетел болезненный стон. — И правда… больно. Осмотрев себя, Чу Ваньнин готов был провалиться сквозь землю, от подступившего кома гнева. Белоснежные рукава были испачканы алым, на животе темнел кровавый отпечаток ладони. Но всё же… Его сердце болезненно сжалось, хоть и лицо осталось бесстрастным. — Ты ранен, — тихо сказал он, будто сам себе. — О, правда? — Мо Жань усмехнулся, но взгляд его был мутным. — Но раз уж соизволил заметить… проводи этого достопочтенного до дворца. Чу Ваньнин медлил лишь мгновение, потом шагнул ближе, поддержав его под руку. Они шли медленно, и с каждым шагом вес Мо Жаня всё сильнее наваливался на него. Тепло чужой крови пропитывало ткань, липло к коже. Чу Ваньнин держал его крепче, чем хотел бы признать, и взгляд его был устремлён только вперёд — если бы он позволил себе посмотреть на лицо Мо Жаня, сердце могло бы дрогнуть. Когда они вернулись внутрь, Чу Ваньнин увёл его в покои, и Мо Жань опустился на ближайшее сиденье, коим являлась кровать. Его лицо было бледным, губы — сухими. — Обработай этому достопочтенному рану, — хрипло попросил он. Глаз Чу Ваньнина дернулся — не от раздражения, а от чего-то, что он быстро спрятал за холодной маской. — Тут людей что ли мало? — Чу Ваньнин нахмурился, уставившись на Мо Жаня взглядом, полным непонимания. — Помочь некому? — Этот достопочтенный хочет… — его лицо исказилось от боли, а дыхание резко сбилось. — …Хорошо, — коротко ответил он и ушёл за водой, тканями и мазями. Вернувшись, он опустился на колени рядом. Настолько аккуратно, насколько это было возможно, он срезал прилипшую и пропитанную кровью одежду. Пальцы задрожали, губы поджались, когда перед его глазами предстала глубокое рассечение на предплечье. Испытав сильнейший укол боли где-то внутри и, банально, интереса, он начал осторожно обрабатывать рану. Несмотря на неугомонную дрожь в пальцах, делал он всё предельно быстро. Мо Жань наблюдал за ним, его губы были изогнуты в слабой улыбке. Казалось, он впервые видел, как Чу Ваньнин о ком-то заботится. Забота? Нет, это не то слово, которым можно описать действия Чу Ваньнина. — Сейчас будет больно, — предупредил Чу Ваньнин, открывая баночку с мазью. — Терпи. — Я всю жизнь живу с болью, — неожиданно заговорил Тасянь-цзюнь. — Нет разницы, будет она физической или моральной. А ты лишь подкормка для этой боли и… ненависти. Руки Чу Ваньнина замерли с открытой баночкой мази. Его лицо оставалось неизменным, но если посмотреть в его глаза, запросто можно было увидеть непонимание. Ему хотелось обнять этого человека, прижать к себе, успокоить и сказать, что однажды всё будет хорошо. Зная, что Мо Жань, его милый ученик, околдован, он не мог позволить себе большее, чем отвечать ненавистью на ненависть. Сердце съедала тоска и разрывала боль. Он медленно перевёл взгляд на Мо Жаня, всё ещё продолжавшего улыбаться. Странно, но сейчас, несмотря на сказанное, Наступающий на Бессмертных император не был похож на тирана. Он выглядел словно тот незрелый и наивный юноша. — Сегодня мне снился сон… В том сне всё было так неправильно, представляешь? — он взял Чу Ваньнина за руку, подталкивая того обрабатывать рану. — Нет… всё просто было не так, как сейчас. Сердце Чу Ваньнина пропустило удар. — Это было… в прошлом? Мне снилось, как ты учил меня самым простым заклинаниям. Ты так терпеливо ждал, когда у меня получится. Они оба даже не заметили, как голос Мо Жаня стал мягким и хрупким, будто лепестки цветущей яблони. Он даже перестал называть себя «этот достопочтенный». — И в том сне ты был таким нежным и добрым. Ты не смотрел на меня так, словно я лишь грязь под ногтями, — он чему-то хмыкнул, а затем посмотрел в глаза своего Учителя. — Ваньнин, разве всё это могло быть правдой? — вдруг он заметил что-то крайне странное, а затем удивлённо выгнул бровь. — Учитель? Почему ты плачешь? В душе Чу Ваньнина царил полный раздрай. Воспоминания накладывались друг на друга, всплывая бесконечным потоком. Он даже не сразу услышал вопрос Мо Жаня. По щекам покатились слёзы. Невольно. — Ты правда меня ненавидишь? — только и спросил Чу Ваньнин, заведомо зная ответ. Тасянь-цзюнь перестал улыбаться. Даже искорка пропала из его глаз. Он открыл рот, чтобы что-то ответить, но почему-то не смог вымолвить и слова. Позволив Чу Ваньнину закончить перевязку, он резко притянул его к себе за подбородок. — А у тебя есть сомнения на этот счёт? — Мо Жань наклонился ниже, и их губы почти соприкоснулись. — Какие я ещё могу испытывать чувства? Чу Ваньнин закрыл глаза. Конечно, никаких. Этот человек годами живёт ненавистью и обидой. Нужно отдать должное закулисному злодею, ведь Цветок Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия определённо исправно выполняет свою задачу. Почувствовав себя невероятно беспомощным, Чу Ваньнин вздохнул. — Забудь, — тихо ответил он. Мо Жань коротко посмеялся и посмотрел на капельки слёз. — Не плачь, Учитель. Слёзы уже ничего не решат, — он склонился ниже, сцеловывая влажные дорожки. — Почему ранен я, а успокаивать нужно тебя? Кажется, это было последней каплей, прежде чем безупречная выдержка Чу Ваньнина окончательно дала сбой. Он подался вперёд, обняв Мо Жаня. Его рука скользнула по обнажённой спине, а затем ещё и ещё, нежно поглаживая. Тасянь-цзюнь опешил. — Ты… что ты делаешь? — Успокаиваю тебя, — сказав первое, что пришло в голову, Чу Ваньнин отстранился. «Прости, Мо Жань. Это не твоя вина, что ты такой. Я бы хотел сказать гораздо больше, чем то, что могу. Судьба обошлась с тобой несправедливо, а я никак не смог на это повлиять». — Не останавливайся… Просто посиди со мной вот так, ладно? Неизвестно с какого перепоя, а может, и крови он потерял настолько много, что начал бредить, но в итоге Тасянь-цзюнь усадил Чу Ваньнина к себе на колени и уткнулся носом в его шею. Его рука легла на тонкую талию, а затем, ровно туда же, где остался кровавый след. — Почему даже сейчас, когда ты измучен мной… Ты остаёшься всё таким же красивым, как и много лет назад? Всё таким же отстранённым… Зачем ты обнял меня? Ты хочешь, чтобы этот достопочтенный перестал тебя мучать? — голос звучал слегка хрипло, а руки продолжали бесцельно бродить по животу и талии сидящего на его коленях мужчины. — Твой запах всё такой же прекрасный… Почему? Чу Ваньнин хотел что-нибудь ответить, но слова всё никак не складывались в одно предложение. А Мо Жань тем временем вновь заговорил. — Ты хочешь умереть, Чу Ваньнин? — Если смерть означает сдаться… — он замолчал, подбирая следующие слова. — Нет, не хочу. Я всегда могу умереть, но всё ещё жив. — Не можешь, — губы Тасянь-цзюня коснулись бледной щеки Чу Ваньнина. — Я уже спас тебя от смерти… значит, смогу снова. Если ты умрёшь, то мне некого будет ненавидеть… — его голос дрогнул, он резко замолчал. «Если ты умрёшь, то у меня никого больше не останется. Никто не посмотрит на меня так, как ты. Мне некого будет держать подле себя. Без ненависти к тебе, моя жизнь не имела бы смысла. У меня уже никого не осталось. Только ты.» — Неважно, забудь, — закончил он. Они сидели так ещё очень и очень долго. Мо Вэйюй лёг на кровать, утянув за собой Чу Ваньнина, заключив его в крепкие объятия. Он продолжал вдыхать этот аромат яблони, периодически бормоча что-то себе под нос. В конце концов, Тасянь-цзюнь уснул, прижав Чу Ваньнина к своей груди так, что у него не было и шанса вырваться. Смирившись с таким положением, Чу Ваньнин в итоге тоже закрыл глаза, надеясь просто уснуть. — Если я умру, ты умрёшь вместе со мной?